Текст книги "Речной Князь 8 (СИ)"
Автор книги: Afael
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)
Глава 24
Утро после Схода выдалось солнечным и звонким. Ветер с верховий разогнал ночную сырость, высушил крыши, и над Устьем с рассвета стоял рабочий гул. Со стороны порта доносилось мерное уханье – это Домаш ещё затемно раскочегарил большой земляной горн под сваебойной бабой и теперь всем кузнечным концом гнал первые поковки для водяных молотов.
Впервые за много дней мне не нужно было никого строить, ломать через колено или стращать зимней сечей. Заказы розданы, гонцы ушли по плёсам, обозы тронулись. Нынче у меня было дело поважнее любых советов. Я обещал Зое пройтись с ней по рядам и докупить припасу в Хлынов, а заодно глянуть, как встали наши новые лавки.
Шли мы по торгу целым выездом: мы с Зоей впереди, следом Гнус в роли главного знатока цен и товаров, а позади Бес с Рыжим – при мешках, при кошеле и для порядку. Причём Рыжий уже смахивал на доброго вьючного вола. Вчера, покуда я весь день запирался со старостами и мастерами в посадничьих палатах, Зоя с Гнусом успели облазить половину бабьих и горшечных рядов, и сегодня с утра продолжили с удвоенным рвением.
– … нет, ты мне скажи, на кой-нам третий рулон сурового холста, когда вон у бусурманина на углу крашеная набойка с птицами лежит⁈ – возмущался Гнус, заходя к Зое то с левого, то с правого плеча и отчаянно размахивая руками. – Птицы синие, клювы жёлтые – глянешь, аж душа поёт! Дарья как увидит – сразу мне две миски сверх меры нальёт!
– Дарья тебе половником вдоль хребта даст за твоих птиц, – спокойно ответила Зоя, даже не повернув головы и зорко высматривая что-то на прилавках с медной посудой. – У неё та набойка после второй стирки в реке полиняет. Нам холст плотный нужен, мужикам на рубахи да в больничную избу на чистые тряпицы. А клювы жёлтые ты себе на портках вышей, коли неймётся.
Бес сзади тихо хрюкнул в кулак, а Рыжий издал носом короткий одобрительный пых.
Гнус оскорблённо надулся:
– Злые вы, хлыновские бабы. Никакой в вас радости к красивому нету! Вчера у скорняка шапку мне с лисьим хвостом купить не дала, нынче от птиц отвадила! Голова, ну хоть ты ей скажи – я тут главный по торгу али кто⁈ Ты ж мне сам при всём кузнечном ряде первенство отдал!
– С мужиками – ты первый, спору нет, – я с трудом прятал ухмылку, глядя, как Зоя деловито пробует пальцем край медного таза и тут же бракует его за тонкую ковку. – А в хозяйский закуп я и сам не лезу, мне жизнь дорога. Сказано суровый холст – значит, суровый.
– Во-о-от! – горестно воздел руки Гнус, обращаясь к небу. – И этот туда же! На реке три сотни копий одним взглядом строит, князей на бочонки сажает, а тут – «не лезу»! Пропала вольница, братцы, спеленают нас всех этим холстом по рукам и ногам!
Зоя обернулась, лукаво блеснула глазами из-под платка и сунула страдальцу в руку связку медовых баранок со сбитневого лотка, мимо которого мы проходили:
– На вот, жуй, вольница. У тебя когда рот занят, ты цены вдвое лучше сбиваешь. Вон у того бородатого котлы медные стоят – поди поплачься ему про сирот хлыновских, нам в поварню два котла надобно.
Гнус моментально сменил гнев на милость, сунул баранку за щёку, хрустнул пальцами и хищным коршуном ринулся к меднику – спасать казну. А Зоя шагнула ближе ко мне, чуть коснувшись плечом моего локтя. Щёки её разрумянились от утреннего ветра и рыночной толкотни. В Гнезде и в Хлынове она видела только леса, топи да серые избы, и сейчас шумный, пёстрый город радовал её до блеска в глазах, как она ни старалась держать строгий хозяйский вид, перенятый у Дарьи.
От медного ряда, где Гнус уже вовсю размахивал баранкой перед носом ошалевшего купца, доказывая, что медь нынче пошла с изъяном и красная цена ей ломаный грош, мы свернули к весовой избе.
И тут толпа встала такой плотной стеной, что даже Рыжему пришлось поработать плечами. Самой шумной точкой на всём торгу оказалась наша новая угловая лавка под свежей резной доской, где красовались выжженные ступка и пучок травы.
Радко развернулся со всем своим купеческим размахом. У широкого прилавка давились в три ряда дородные горожанки в дорогих повойниках, приказчики с пришлых насадов и боярская челядь с коробами. Сам Радко, мокрый от пота, но счастливый до крайности, летал вдоль полки со склянками цветного стекла, залитыми воском, и сыпал словами так, что у покупателей сами собой развязывались кошели:
– … ты на печать гляди, хозяюшка, на печать! Красный воск – «Зубная тишина», три капли на чистую тряпицу, приложила к десне – и спи до зари младенцем, худой зуб и пикнуть не посмеет! А вот жёлтая печать – от нутряной хвори, на полыни да тысячелистнике! Мужик в дороге сырой воды хлебнул, живот узлом скрутило – глоток принял и снова за правило встал! Бери обе, к вечеру и следа не останется!
– А лучинки эти жёлтые почём, купец? – тянул через головы руку седой кормщик.
– Серники-то? – Радко подхватил аккуратный пучок лучин с жёлтыми головками. – Резана связка, почтенный! На мокром берегу кресалом руки в кровь бить не надо: достал уголёк из горшка, ткнул концом – и живой огонь в руке!
А сбоку от Радко, за отдельным столом, стояла наша хлыновская артель.
Карасик – вытянувшийся, умытый, в новой рубахе, серьёзный, будто воевода на смотру, – ровно резал суровой ниткой длинный зеленоватый брус хвойного мыла на дольки. Рядом Смоляк споро заворачивал куски в сухие листья и тонкую бересту, а на высоком чурбаке восседал хромой Сёмка. Перед ним лежали липовые счётные бирки и стоял глиняный кувшин с узким горлом, куда со звоном падали монеты.
Боярыня в расшитом платке придирчиво крутила у носа светлый брусок, шумно втягивая воздух:
– Ишь ты, мятой тянет, ровно с луга… А не облезет ли с него кожа-то, малец? Больно уж гладкое да светлое. Сроду мыло серым варили!
Карасик даже ухом не повёл – положил нитку, упёрся ладонями в доску точь-в-точь как Радко и ответил степенно:
– Серым, тётушка, дёготь со ступиц отмывать впору. А наше на чистом зольном щёлоке да на топлёном сале трижды переварено, без единой соринки. Вон, – он вдруг увидел нас в толпе, расцвёл до ушей и гордо указал пальцем на Зою, – у нас свои девки только им и умываются, сама глянь, какое лицо чистое!
Боярыня обернулась на вмиг вспыхнувшую Зою, окинула её цепким бабьим взглядом и без лишних слов полезла за кошелем:
– Заверни три куска мятного, сорочонок языкастый! И хвойного два мужу в баню дай!
– Поучись у малого, как с жонками разговаривать надо, – шепнул подоспевший с двумя медными котлами Гнус Бесу. – Двумя словами бабу купил, без всяких синих птиц!
Радко уже выскочил из-за загородки, сияя и кланяясь Зое как заправской боярыне, а мне зашептал в ухо, обдавая жарким сбитневым духом:
– Батюшка! С рассвета как завели – ни присесть, ни квасу хлебнуть! Половину полок уже смели, серников десять коробов ушло! А пацаны твои – золото чистое, Сёмка каждую резану на зуб пробует, ни на медяк себя объегорить не дал! К обеду мыло вчистую распродадут!
– Как распродадите – приказчика Прошку за себя оставьте и дуйте к старым мосткам за портом, – сказал я Карасику, потрепав его по плечу. – Корабль новый смотреть пойдём, я вам обещал.
Сёмка с Карасиком переглянулись так, будто им пожаловали по коню, и закивали с удвоенной прытью.
От богатых рядов мы спустились вниз, на отстроенный посад – проведать вторую избу, у Мокеева колодца. Там ни цветного стекла, ни восковых печатей не держали, потому что те же самые настойки и мази приказчик разливал в грубую серую глину за один медяк. Зато сбоку от крыльца, на перевёрнутой кадушке, сидел сам Грек и под непрерывную, отборную ругань промывал палящей водой рваную руку молодому сплавщику, который сдуру залепил свежую рану сырой сосновой живицей поверх грязи.
Завидев нас, старик насупился ещё грознее – по уговору его имени здесь знать не полагалось, – но, когда Зоя молча достала из своей корзинки чистый, вываренный дома льняной свёрток для перевязок и положила перед ним на лавку, Грек крякнул и сразу смягчился.
– Хозяйская душа, – проворчал дед, пощупав чистую ткань сухими пальцами. – Не чета этим олухам, у которых одна грязная онуча на все хвори… Слышь, Ярик. Скажи своим малым мыловарам, чтоб мне до отхода два пуда пустой мыльной основы без всяких трав сварили. Чисто варят, черти вихрастые, ни песка, ни злой золы. Возьму под мази, серебром заплачу сполна.
– Сварят, – пообещала за меня Зоя. – У нас в Хлынове ещё четыре короба на дозреве лежат, пришлём с первой же попутной лодьёй.
Грек уважительно кивнул ей, будто только с ней одной тут и стоило вести серьёзные дела, и снова повернулся к очереди хворых посадских:
– Ну, кто там дальше с гнилой культёй мнётся⁈ Подходи, не засти солнце!
Мы отошли от колодца вниз по широкой, пахнущей свежей щепой улице к берегу. Гнус волок на плече выторгованные за полцены котлы и самодовольно подсчитывал зажатые резаны, Зоя перебирала в корзинке сухие травы и пряности, взятые для Дарьи, и мне впервые за эту долгую весну показалось, что мы и впрямь просто вышли на обычный городской торг, как живут все мирные люди на земле.
Хватило этого покоя ровно до старых портовых складов. Из-за груды осмолённых бочек нам наперерез с пронзительным свистом в четыре пальца вылетела целая стая босоногой береговой шпаны, и впереди всех, сверкая сбитыми коленками, нёсся белобрысый Жучок.
– Дяденька воевода-а! – завопил он во всю глотку ещё за тридцать шагов. – А мы тебя с самой зари у вымолов стережём! Там дед твой сердитый вязку кончил! Такую страшенную громадину на воду спихнули – вся заводь волной пошла! Айда глядеть, там Санька уже у сходней караулит!
К новой верфи мы подходили уже целым полком.
Едва мы свернули за рыбные лабазы, как нас сзади, громыхая пустыми коробами и берестяными туесами, нагнала мыловарная артель. Карасик со Смоляком и Гринькой мчались рысью, а Сёмка поспевал за ними, прижимая к животу кувшин с выручкой.
На краю вымола две мальчишеские стаи сошлись нос к носу – и тут же ощетинились, как дворовые щенки над одной костью.
Жучок выпятил грудь колесом, заложил большие пальцы за лыковый поясок и смерил приезжих чистеньких хлыновцев в новых льняных рубахах с тем снисходительным превосходством, с каким битый портовый волк смотрит на маменькиных сынков:
– Эт ещё что за купчики сахарные? Дяденька воевода, ты почто лавочников на верфь привёл? Тут смола да топоры, порты перемажут – мамка хворостиной высечет!
Карасик сузил глаза, молча передал пустой короб Смоляку и шагнул вперёд, встав с Жучком грудь в грудь:
– Сам ты купчик. Мы с Кормчим из Хлынова на «Нави» пришли, через саму Прорву! А кувшин этот, чтоб ты знал, на стрелы да на железо для рати пойдёт. Понял, голопузый?
– Чего-о⁈ Кто тут голопузый⁈ – взвился Жучок, сжимая кулаки, и полтора десятка устьевских за его спиной разом подались вперёд. Смоляк тут же перехватил берестяной короб как щит, Гринька выступил вперёд, а Сёмка деловито присмотрел место у бочек, куда сгрузить казну перед дракой.
– А ну цыц, воробьи! – рявкнул сверху Гнус, опустив медные котлы прямо между петушащимися вожаками так, что те загудели колоколами. – Ишь, перья распушили! Одни мыло варят, другие раков по отмелям пугают, а гонору – на две княжьих дружины! Щас оба у меня за мачту подержитесь, я вас живо помирю!
Зоя тихо засмеялась в платок, а стоявший у самых сходней Санька – старший из устьевских, тот самый, чья вязаная лозой пара и подала мне эту мысль, – степенно одёрнул Жучка за плечо:
– Остынь, балаболка. Свои же, с Хлынова. Гляди вон лучше, чего стоит.
Смотреть и впрямь было на что.
У дальнего вымола, занимая собой ползаводи, покачивалось на воде то, над чем Щукарь с плотниками и кузнецами не разгибал спины. Две самые широкие трофейные лодьи стояли борт о борт, разведённые на добрую сажень, и поверх обоих корпусов лежал сплошной, сбитый из толстых плах настил – ровный и просторный, как двор у зажиточного хозяина. Мощные брёвна-поперечины обхватывали кокоры обеих лодей коваными скобами и тугими витками каната, оставляя связке ту самую живую слабину, о которой мы спорили со стариком за столом. Посередине настила из массивной колоды поднималась в небо толстая щегла с косым парусом, тяжи от которой разлетались широко к внешним бортам. А на носу и на корме темнели два приземистых поворотных круга, ждущие пушек Микулы. По внешним бортам тянулись высокие съёмные щиты из толстого тёса с прорезями под вёсла.
Со стороны посудина и впрямь смахивала не на корабль, а на рубленный острожек, который неведомой силой сорвало с берега и понесло по реке.
Сам Щукарь расхаживал по широкому настилу, заложив руки за спину, и костерил Клеща с Бугаем, которые крепили у заднего помоста сразу два кормовых правила – по одному на каждый корпус, сведённых наверх общим поперечным брусом-поводком, чтобы один кормщик мог ворочать обоими перьями разом.
– … клин подбей, дубина стоеросовая, в палец гуляет! – гремел дед на весь берег, но завидев нашу пёструю процессию с котлами, кувшинами и двумя десятками мелюзги, страдальчески возвёл очи к небу: – Духи лесные… Кормчий! Я тебе боевую спарку сдал али ярмарочный балаган с качелями⁈ Ты почто сюда весь городской выводок приволок⁈ Да ещё и девку с горшками!
– Хозяева пришли работу принимать, дед, – я первым шагнул на широкие сходни и подал руку Зое. – Без Санькиной пары на заводи мы бы с тобой до этой штуки вовек не додумались. Так что пускай команда глядит!
Настил под сапогами даже не дрогнул. Я ступил на край, нарочно подпрыгнул на месте – ни малейшего крена, ни валкости. Два разнесённых корпуса держали широкую палубу словно каменный мост.
Пацанов дважды звать не пришлось. Забыв про недавнюю перепалку, обе ватаги с восторженным визгом ссыпались на палубу. Жучок тут же помчался мерить шагами ширину от борта до борта, Карасик со Смоляком полезли щупать найтовы на поперечинах и заглядывать в щель промеж корпусов, где под ногами в тени стремительно бежала тёмная вода, а Санька встал посреди настила и заворожённо гладил ладонью гладкий брус мачтовой колоды.
– Ширина – восемь шагов с гаком! – орал с носа Жучок. – Братцы, да тут же на коне скакать можно! Эй, хлыновские, гляди, как я колесом от носа до кормы пройду!
– Не мельтеши под ногами, бестолочь, за борт улетишь – багром за штаны вылавливать стану! – беззлобно прикрикнул на него Клещ, уже рассаживая по внешним скамьям две дюжины гребцов, пришедших на пробу.
Зоя подошла к самому краю настила, придерживая рукой сбиваемый ветром платок, и с удивлением оглядела просторную палубу:
– И впрямь как изба на воде, Ярик. Совсем не качает. Я когда на «Нави» под парусом шла, всё за борт держалась, когда её на бок клало, а тут ровно по земле ходишь.
– Для того и вязали, – я подошёл к кормовому помосту, где Щукарь ворчливо поправлял связку двух правил. – Ну что, старый? Как назвали зверюгу?
Щукарь сплюнул за борт и хмыкнул в усы:
– Мужики, покуда тесали, «Двойней» прозвали. А по мне – чистый «Утюг» али «Плот ратный». Тяжела, зараза, с места на вёслах туго берёт, зато как разбежится – берег своротит и не заметит. Давай, становись к поводку, сам почуешь! И мальцов своих рассади по серёдке, чтоб при развороте не посыпались!
– Ватага, вся к щегле! Сесть на настил, держаться за скобы! – скомандовал я. – Санька – ко мне на помост!
Санька вздрогнул, но в этот раз уже не бледнел, как в первый день на «Нави», – быстро взбежал по ступенькам на возвышение и встал у моего левого плеча, вцепившись глазами в двойное правило. Бес пристроился у носового круга, Гнус уселся с медным тазом вместо бубна отбивать шаг гребцам, а Рыжий молча встал возле Зои у мачты.
– Концы долой! – махнул я на берег. – Оба борта – малый вперёд! Гнус, дай лад!
Гнус звонко ударил деревянной колотушкой в дно медного таза:
– И-и – раз! И-и – раз!
Двадцать четыре весла на разнесённых бортах враз опустились в воду. Первые два гребка спарка словно раздумывала, неохотно сдвигая с места двойную тяжесть, зато на третьем и четвёртом ровно, мощно пошла из заводи на широкий плёс Молгвы. Ладони мои сразу легли на поперечный брус правил, и река ударила через сухое дерево в руки! Чувство было странное, непривычное: будто у тебя под ногами две упряжные лошади в одних оглоблях, и каждая режет свою колею.
На берегу у вымолов снова стали собираться зеваки – плотники, грузчики, купцы с ближних насадов. По реке плыл невиданный доселе широченный помост, на котором гроздью сидела орущая детвора, а над головами ревел медным тазом сияющий Гнус.
Мы вышли на самую середину плёса, где течение било в полную силу.
– А ну, Медведь, проверим задумку Бугая! – крикнул я вниз старшему гребцов. – Правый борт – навались во всю дурь! Левый борт – табань! Гнус, части!
Таз загремел вдвое быстрее. Справа дюжина мужиков во главе с Бугаем рванула вёсла на себя, взбивая белую пену, а слева люди Клеща упёрлись лопастями в встречную струю и погнали воду вспять.
Я довернул двойное правило – и неповоротливая с виду «Двойня» прямо посреди быстрого течения начала крутиться вокруг собственной щеглы, ровно жук, пришпиленный к доске! Плечо разнесённых корпусов работало безотказно. Нос плавно и грозно повёл по кругу – мимо пристаней, купеческих лодей и застывшего внизу песчаного мыса и снова на стрежень!
Детвора у мачты взвыла от восторга.
– Крутится! Сама на пятаке крутится, гляди-и! – вопил Жучок, вцепившись в рубаху Карасика, а Карасик с Сёмкой орали вместе с ним, позабыв всю свою купеческую важность.
Я смотрел поверх их вихрастых голов на носовой орудийный круг, медленно ползущий вдоль береговой черты, и мысленно видел там Хвоща с пальником в руке. Никакой суеты с клиньями, никакого риска подставить тонкий борт под вражеские камнемёты или перевернуться от отдачи двух стволов. Поставил такую плавучую башню на якорь или на вёсла против устья Стрелки – и крути её в любую сторону, выжигая берег и воду залп за залпом.
Я посмотрел сбоку на молчащего Саньку. Парнишка не визжал, как мелкие, – он стоял, вцепившись пальцами в перильца помоста, и неотрывно следил за тем, как ходят под нашими ногами два связанных брёвнами корпуса.
– Узнаёшь свою лоханку с отмели, мастер? – негромко спросил я и сунул ему в руки правило.
Санька сглотнул и поднял на меня серьёзные серые глаза из-под чёлки:
– Узнаю, дяденька воевода. Только наша на лозе дышала, а у деда твоего – на железе да канатах. Такую ни волной не разломает, ни камнем не утопишь.
Щукарь рядом довольно крякнул в седую бороду и потрепал мальца ладонью по загривку:
– Слыхал, Кормчий? Растёт смена на мою седую голову! На верфь ко мне пойдёшь в подручные, малец, я из тебя человека выстругаю, будешь не челноки лозой крутить, а настоящие корабли ставить!
У Саньки даже уши вспыхнули – он только молча кивнул, но спину выпрямил так, будто ему уже вручили старшинское тесло.
Мы сделали по плёсу ещё два широких круга, попробовали ход под одним косым парусом по ветру и лишь к предвечернему холодку приткнулись обратно к вымолу. Пацанов с палубы еле согнали – пришлось мне посулить всей объединённой ватаге посделки в корчме, после чего устьевские и хлыновские унеслись на торг уже в обнимку, на ходу споря, кто дальше доплюнет с мостков.
Сумерки опускались на Устье медленно, окрашивая широкую воду Молгвы в цвет старой меди и гаснущих углей.
Дела этого длинного дня мало-помалу рассосались сами собой. В порту стихло уханье сваебойной бабы – люди Домаша выковали первые плиты под бойки и теперь остужали горн до полуночи, когда мы с Волком придём показывать отпуск пильных полотен. Зоя вместе с хлыновскими мальцами и притихшим Рыжим ушла на постоялый двор Третьяка разбирать накупленные тюки и ужинать.
А я не пошёл во двор. Ноги сами вынесли меня за крайние портовые амбары, на тихий песчаный бережок у старых вымолов, где на просушке лежали перевёрнутые днищами вверх рыбацкие лодки да штабелем громоздились ошкуренные сосновые брёвна.
Я сел на крайнее бревно, вытянул гудящие ноги к самой воде и просто уставился на тёмную струю. Даже руки в реку опускать не стал – не хотел сейчас ничего мерить, щупать и считать. За последние седмицы голова превратилась в какой-то бесконечный счётный двор. Стоило закрыть глаза, как под веками начинали крутиться водяные колёса и ползти угольные черты по столу.
Сзади прошуршали неторопливые шаги. Я даже оборачиваться не стал – по лёгкой, чуть шаркающей ленцой походке и тихому сопению безошибочно узнал Гнуса.
Он вынырнул из сумерек без своего обычного шума, держа в одной руке глиняный кувшинчик с квасом, а в другой – чистую тряпицу, из которой вкусно тянуло свежим ржаным хлебом, чесноком и копчёным лещом. Подошёл, молча опустился рядом со мной на то же бревно, развернул узелок между нами и первым делом отломил краюху.
Мы просто сидели плечом к плечу, жевали хлеб с рыбой и слушали, как лениво плещет о песок вечерняя река да где-то на том берегу в тальнике скрипит коростель.
– Хорошо сидим, – негромко сказал наконец Гнус, отхлебнув из кувшина и передавая его мне. – Тихо. Никто не орёт, никто никого не режет, дед над ухом про кокоры не ругается… Я, Ярик, по правде сказать, уж и позабыл, каково это – просто на бревне у воды сидеть.
Я сделал глоток холодного, резкого кваса и усмехнулся углом рта:
– Заскучал по старому Гнезду, что ли? По щелястому бараку да пустой похлёбке?
– Чур меня от той похлёбки, – Гнус замахал рукой и сплюнул через левое плечо. – Там с голодухи брюхо к хребту присыхало, да Крыв зубы по счёту пересчитывал. Нынче-то мы вон какие господа стали – серебро сундуками ворочаем, воеводы перед тобой шапки ломают, бояре потеют… Только я вот гляжу на тебя который день, Голова, и думку одну думаю.
Он повернулся ко мне вполоборота. В густеющих сумерках с его худого, скуластого лица вдруг сошла вся привычная скоморошья придурь, и на меня посмотрели старые, битые жизнью глаза человека, который когда-то дрожащими руками вправлял мне выбитое плечо на мокром настиле первого ушкуя.
– Ты мне скажи по-свойски, Ярик, без сходов этих… Когда мы всё это закончим, а? Ну вот сходим мы сейчас на эту Стрелку проклятую, выжжем торг, заберём серебро. Зимой, даст бог, от степняков отобьёмся, колёса твои водяные закрутятся, волок пойдёт… И что – всё? Сядем в Хлынове на завалинке, ноги вытянем и заживём спокойно, как люди живут?
Я посмотрел на тёмную полосу леса за рекой, где догорала узкая алая нитка заката. Хотелось бы мне соврать ему сейчас – мол, да, потерпи ещё полгода, отмашемся от Тумена, и наступит тишь да благодать. Только Гнус был не из тех, кому врут на пустом берегу.
– Никогда мы это не закончим, Гнус, – ответил я тихо.
Он замер с куском рыбы в пальцах и поморгал:
– Как это – никогда? Не век же нам по рекам с огнём да топорами носиться! Все войны когда-нибудь кончаются!
– Одна кончится – другая начнётся, – я подобрал из-под сапога плоский голыш и небрежно пустил его блинчиком по тёмной глади. Камень прыгнул четыре раза и канул в струе. – Понимаешь, брат, пока мы сидели в камышах тридцатью оборванцами на одной драной лодье, мы никому на этом свете не упёрлись. Слишком мелкая добыча, возни больше, чем навару. А теперь у нас целая река без мыта, торг, серебро, корабли и сталь, какой ни у кого в округе нет. Такой кусок на виду спокойно лежать не оставят никогда.
Гнус помрачнел, медленно пережёвывая хлеб.
– Отобьёмся зимой от степи, – продолжал я, глядя на расходящиеся по воде круги, – очухается Изяслав или придут верхние князья делить наши волоки и железные дворы. Отобьёмся от князей – припрутся булгарские эмиры с низовий или заморские гости с полуночи, которым поперёк горла встанет наша сила. Стоит нам хоть на одно лето сложить руки, размякнуть на перинах и решить, что всё позади, – нас сожрут и костей не оставят. Вместе с Хлыновом, с лавками, с бабами и с мелюзгой вон той, что нынче на палубе визжала. Так этот мир устроен, Гнус: раз уж вылез из грязи и назвался силой – тяни лямку до конца. Отдохнём разве что к глубокой старости, когда борода до пояса вырастет да Санька с Карасиком у правила вместо нас встанут.
Гнус долго молчал, глядя себе под ноги и ковыряя носком сапога песок. Я уж решил, что вогнал парня в чёрную тоску, но он вдруг шумно вздохнул, утёр ладони о штаны и хмыкнул:
– Н-да… Ободрил ты меня, Голова, нечего сказать. До седых волос, стало быть, в ременной сбруе бегать. Ну да ладно, до старости ещё дожить надо – глядишь, хоть сухарную сумку мою в каждом городе знать будут, и то хлеб!
Я не удержался и фыркнул, чувствуя, как каменная тяжесть, стягивавшая затылок и плечи со вчерашнего утра, наконец-то отпускает и расходится теплом. С Гнусом вообще невозможно было долго оставаться каменным идолом – он любую мировую скорбь умудрялся свести к сухарям и собственному брюху.
– А с другой стороны, – Гнус вдруг мечтательно прищурился на тёмную воду и почесал затылок, – коли уж до седин лямку тянуть, так хоть белый свет поглядим! Я ведь дальше здешних болот ни хрена и не видал, а купцы у Радко чего только про низовья не плетут. Слышь, Ярик, каков он хоть есть-то, Юг этот? За Стрелкой, дальше по Вологе? Бают, там леса вовсе кончаются, степь голая до самого края земли да города каменные стоят.
– Разный он, Гнус, – я отпил из кувшина, глядя вниз по течению, куда уходила чёрная река. – Сперва леса поредеют, пойдут широкие плёсы да меловые кручи, потом степь выкатится – ровная, как стол, ковыль по грудь коням да ветер горячий, полынью тянет. Города там богатые, шумные, караваны верблюжьи со всего востока сходятся, шёлк, сталь булатную да пряности возят, а ещё ниже река на десятки рукавов рвётся и падает в Большую Воду – море солёное, которому берегов не видать. Пробьём Стрелку – сам всё увидишь, ещё нос воротить станешь от тамошней жары.
– Да, неплохо бы. Только вот что я тебе скажу, Ярик, раз уж до старости собрался тянуть, – вдруг снова посерьёзнел Гнус и покосился на кувшин в моих руках. – Ты ведь теперь не просто наш Кормчий с ушкуя. Ты вон какую махину на одного себя завязал. Без тебя вся эта «ватага из князей», все эти молоты да сходы в три дня перегрызутся и прахом пойдут.
– К чему клонишь? – прищурился я.
– А к тому, что высоко мы больно взлетели, Голова. На воде тебя не взять – у тебя гром да глаза сквозь доску видят. В бою вокруг тебя Волк с Бесом да Рыжим стеной стоят, стрелой не достанешь. Враги-то наши тоже не лаптем щи хлебают – видят, что железом тебя не укусить. А когда человека мечом взять не могут, знаешь, за что хватаются?
Я медленно опустил кувшин на колено.
– За ковшик, Ярик, – тихо и очень веско проговорил Гнус. – За миску да за чарку на пиру. Я у Грека в башне намедни на полки нагляделся – там у деда таких склянок полно: каплю в мёд али в уху пустил – ни запаху, ни горечи, а к утру человек остыл, и скажут – нутром сгорел от натуги. Я видал, что ты на улице с чужих рук пирогов не ешь, раздаёшь их – то правильно. Да только к тебе теперь князья да бояре с братинами лезут, купцы заморские угощают, на постоялых дворах челядь чужая вокруг котлов крутится. За три гривны любую стряпуху подкупят – и пикнуть не успеем.
В сумерках у воды стало совсем тихо.
Я сидел и смотрел на своего вечного балагура с новым, острым чувством. Ни Волк, помешанный на караулах и клинках, ни старый Гостомысл, ни даже хитроумный Молчун мне об этом ни словом не заикнулись. Самому мне в голову это всё приходило, конечно, но я всё думал что уровень у меня не тот, чтобы травить. А трусоватый Гнус, который всю жизнь тёрся у котлов и глядел на мир снизу вверх, увидел самую страшную брешь раньше всех воевод.
– А ведь ты в корень глядишь, Гнус, – сказал я серьёзно, положив ладонь ему на плечо. – Честное слово, в самый корень.
– Дык я ж по едальной части главный, мне по чину положено думать, чего в рот тащим, – проворчал он, явно смутившись от похвалы, но тут же деловито загнул палец: – Ты вот чего, Ярик. Покуда мы не в Хлынове у Дарьи под крылом – на стороне из чужих котлов больше не хлебай. Ни у посадника на пирах, ни у купцов, разве что для виду губы смочить, когда хозяин сам при тебе отпил. А на кухню при нашем дворе и на корабль надо своих верных людей приставить, чтоб чужую душу и на пушечный выстрел к воде и котлам не подпускали. Да и деда вредного на Каменном конце потряси перед отходом – пусть сообразит какое зелье рвотное али противоядное в походный ларец, он старый отравитель, он эту пакость лучше всех знает.
– Завтра же к Греку зайду, – кивнул я. – И за общим котлом в походе сам приглядывать станешь, раз такой глазастый. Под твою руку отдам.
Гнус расплылся в довольной ухмылке, едва различимой в сгустившейся темноте:
– Уж у меня не проскочат! У меня муха без спросу в кашу не сядет, не то что боярин с порошком! Ну, давай леща доедать, Голова, а то тебе к кузнецам в полночь ещё идти – слыхал я, как вы с Волком сговаривались. Не бережёшь ты себя ни хрена, честное слово…
Он отломил мне последний кусок рыбы, и мы замолчали, глядя на чёрную, спокойную реку, по которой вдали медленно плыл одинокий огонёк рыбацкого челна. Ночь накрывала Устье – одна из последних перед тем, как снова загремит железо.



























