Текст книги "Речной Князь 8 (СИ)"
Автор книги: Afael
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)
Глава 8
Швартовались они уже в сумерках, и таких сумерек Хлынов не видел никогда.
Семь лодей подходили одна за другой, и каждой находилось место у наших мостков с трудом. «Разящий» встал первым, за ним «Навь», следом остальные трофейные лодьи, гружённые по самые борта. Вода у пристани сделалась тесной, как Дарьина кухня в обед.
Берег высыпал весь, до последнего человека. Пацаны висели на круче гроздьями, и даже стража забыла, что ей положено гулять степенно. Бурилом стоял впереди всех и молчал. Потом снял шапку, почесал затылок и надел обратно.
– Это чего ж, – сказал он наконец, – это все к нам?
– К нам, атаман.
– А жить они где?.. А это… – Он махнул рукой и пошёл распоряжаться, потому что вопросов было больше, чем слов.
С «Разящего» первым сошёл Волк. Спрыгнул, не дожидаясь сходней, прямо на мостки, и мы обнялись так, что у меня хрустнула спина.
– Живой, – он отодвинул меня, оглядел. – И даже не похудел. А Лыко плёл, вы тут болота жрёте.
– Болота мы не жрём. Мы по ним ходим.
– Вот про это ты мне всё расскажешь. – Волк оглянулся на лодьи. – Грамотку твою Лыко берёг пуще души. Вручал – рука дрожала. Я прочёл, два раза, и велел собираться в тот же день.
– Правильно. Сход там собирается уже? А то на совет-то мы не попадем. Видишь как оно случилось.
– А чего сход. – Волк ухмыльнулся своей волчьей ухмылкой. – Все, кто на сход собирался, – вон они. На лодьях. Отец сказал: чего языками молоть, когда можно поглядеть.
И отец его как раз сходил на мостки. Гостомысл ступал по сходням неспешно, по-хозяйски, как ступают люди, которым некуда торопиться последние лет тридцать. Седой, широкий в кости, с лицом, рубленным из того же дуба, что и сын, только дубу этому было вдвое больше лет. За ним спускалась его дружина, твердецкая, в полсотни голов. Вся бронная, молчаливая, и наши мостки скрипели под ней уважительно.
Бурилом вышел навстречу. Два вожака встали друг против друга, атаман ватаги и родовой воевода, и с полвздоха просто смотрели.
– Стало быть, ты и есть Бурилом, – сказал Гостомысл.
– Стало быть, я. А ты, стало быть, тот, чей сын у меня ходил и Кормчего гонял.
– Догонял, да не догнал. – Гостомысл усмехнулся в седые усы. – Ну, показывай своё разбойничье гнездо, атаман. Я, веришь, полжизни такие гнёзда жёг, а в гости – первый раз.
– Поживёшь с наше – ещё не то увидишь.
И пошли рядом, два мужчины, вполне довольные друг другом.
А на мостках уже кипела разгрузка. И вот тут Хлынов ошалел второй раз, глубже первого.
С лодей пошёл харч. Кули с зерном, кули с крупой, бочонки с салом, вязанки вяленого мяса, соль. Мешки плыли по цепочке рук нескончаемо, и гора на берегу росла на глазах.
– Это чего? – не выдержал Гнус.
– Это жратва, – удивился Волк. – Ты думал, я три с половиной сотни глоток приведу на твои хлеба? Я ж не Глеб, людей по чужим амбарам кормить. Своё везём. Братчина отсыпала, Судимир добавил, отец от себя. На месяц войску хватит, а там поглядим.
Дарья стояла над этой горой, как громом ушибленная. Она весь вечер, я видел, считала рты, бледнела и строила в голове какую-то страшную арифметику. Теперь арифметика рушилась, и на лице её медленно всходило что-то небывалое.
– Вот, – сказала она наконец всему берегу. – Вот это – по – людски. Повзрослел, Волк! Молодец!
Следом за харчем пошло железо. Три десятка комплектов для самострелов – Волк виновато развёл руками, мол, сотню не поспели, дуги Домаш только наладил. И отдельно, бережно сгрузили тюк с перевязями.
Я развязал его первым. Нежила не подвёл. Перевязи легли в руку ладные, из доброй кожи. Подсумки сделаны хорошо, добротно. Мужики, таскавшие тюки, останавливались поглядеть.
– Это подо что ж гнёзда? – Клещ примерил перевязь на себя, покрутился. – Под баклажку? Маловато.
– Под горшки.
– Под какие горшки?
– Под такие, Клещ, что ты их скоро полюбишь, как мать родную. Завтра всё покажу.
С «Разящего» тем временем сходила артиллерия. Кувалда нёс Хвоща на закорках, ну а Хвощ с высоты Кувалды уже цепко оглядывал кручу, гнёзда батареи, дёрн на брустверах.
– Кила ставил? – крикнул он мне вместо здравствуй.
– Кила.
– Добро. С утра сам погляжу, чему он тут четвёртый расчёт выучил.
Стан ставили до темноты. Войско расползлось по берегу кострами, задымили котлы, пошёл гул, какого этот крутояр не слышал никогда, – смех, ругань, перекличка. Хлыновские ходили меж костров, как во сне. Пацаны вовсе пропали – их потом нашли у дружинных костров, где они слушали враки не хуже Гнусовых.
Мы с Волком выбрались из этого котла уже ночью, на кручу, где стояла батарея и было тихо. Внизу горел огнями берег. Волк оглядел всё это, потом козлы у навеса, где рядами стояли верещалки на своих древках.
– А это что за мётлы у тебя?
– Завтра узнаешь. На совете. И про мётлы эти, и про горшки, и про дорогу, что нам предстоит пройти.
– Через болото, – повторил Волк и покачал головой. – Лыко мне плёл, да я не поверил. Ты всерьёз туда полез?
– Всерьёз, Волк. Мы по нему уже ходили. Туда и обратно.
Он помолчал. Поглядел вниз, на костры, на лодьи у мостков, на всю эту силу, которая собралась здесь по одной грамотке.
– Знаешь, чего отец сказал, когда твою грамотку прочёл? – спросил он вдруг. – «Этот наймит либо утопит вас всех в болоте, либо возьмёт крепость, не потеряв и десятка. Поглядим что из этого выйдет».
– А ты чего сказал?
– А я сказал – знаю я его. Будет второе.
Я хмыкнул и стукнул его кулаком в плечо. Волк заухмылялся.
Мы постояли ещё. Внизу, у самой воды, Дарья гоняла кого-то от съестной горы, и её голос гулко разносился по лагерю.
– Ну, – сказал Волк. – Выкладывай хоть, когда выходим.
– Послезавтра выходим, как подготовимся. Нет у нас времени. Пленников, должно быть, хватились уже.
– Так и думал, – повторил он с удовольствием. – Слава богам. Я уж боялся, ты тут осел и мхом порос. А ты всё тот же.
Он хлопнул меня по плечу и пошёл вниз, к кострам, к войску. А я ещё постоял, глядя на огни.
Всё было на месте. Войско пришло, харч привезли, железо подогнано, болото промерено, горшки снаряжены. Оставалось самое простое и самое трудное.
Не ошибиться.
* * *
Совет собрали наутро, на поляне в распадке, где у нас испокон делались все тайные дела. Чужих туда не пускали караулы, своих собралось десятка полтора – Волк с Гостомыслом, Бурилом, Щукарь, Хвощ на носилках, Кряж, мои трое, ну и десятники. Расселись на брёвнах кругом, и я вышел на середину с прутом.
Чертил я прямо на утоптанной земле, крупно, чтоб видно было всем.
– Вот Молгва. Вот Яр. Вот Глотка, теснина, крепость на крутояре. А вот наш рукав, которым вы пришли, – он уходит от большой воды выше Глотки и возвращается в неё ниже, под самой стрелкой. Глотка сидит меж двух наших дорог, как орех меж двух пальцев. Теперь слушайте, как мы этот орех возьмём.
Поляна притихла.
– С воды её не взять. Там воевода знатно для нас стол подготовил. Сунемся – костей не соберём. Стрежень они ряжами завалили, и коленцами сделали, а в каждое колено загодя пристрелян порок. Кто сунется рекой – ляжет на тех коленах со всем флотом, какой ни приведи. Зато у крепости есть спина. Спиной она стоит к болоту, и болоту этому верят, как каменной стене. Вот со спины брать и будем.
– Через болото, – сказал Гостомысл, словно попробовал слово на зуб.
– Через болото, воевода. Теперь по порядку, кто куда идёт. Флот, – я повёл прутом вниз по рукаву, – уходит на заре нижним руслом. Русло доброе, мы его знаем, Щукарь проведёт. Выходит флот под стрелку и встаёт там тайно, в нижнем колене, где его с крепости не видать. Оттуда они гостей не ждут, потому сразу силы сосредоточить не успеют.
– А мы? – спросил Волк.
– А наша речная пехота, Волк, при двух пушках на колёсных ходах, идёт до места высадки с флотом. Там мы высаживаемся у Горелой гривы, и оттуда уже посуху. Мы с братией придумали звенья, которые будем настилать по топким местам. По ним и пойдём. Звенья несём с собой, постелил, прошёл, поднял, понёс дальше. Эдакая ходячая дорога получается. На ногах у каждого лапы плетёные, болотные, их весь город вязал. Идём тайно, костров не палим.
– Четыре дня холодной жратвы, в лучшем случае, – крякнул кто-то.
– Четыре дня холодной жратвы, – согласился я. – Зато нас не обнаружат раньше времени. Мы там борти видели на выходе уже. Дальше. Доходим до последних грив и ложимся. Не у опушки, где нас сыщет любой грибник, а в самом болоте, на сухих островах. Туда за нами не пойдёт никто, они своё болото сами боятся. Вокруг стоянки в дозоры людей Кряжа отправим. Случайного человека, коли забредёт, не трогать, а взять тихо, связать и держать до дела. Потом отпустим с поклоном.
– А дале? – Гостомысл подался вперёд. – Лежите вы в болоте. Флот стоит за стрелкой. Друг друга вы не видите и не слышите. Как сговариваться будешь, наймит? Голубей я у тебя не приметил.
– С последней гривы уходит один человек. Лесной, из тех, кто ходил со мной в разведку. Протоками, полдня ходу, до заводи, где его ждёт лодка с флота. Он и передаст, что мы на месте. Дальше мы пойдём малыми группами. Каждую поведёт человека Кряжа. Группы встречаются в назначенной точке, – я ткнул пальцем в распадок на воображаемой карте. К ночи Щукарь идёт на плёс, выводит разящего на расстояние выстрела и Хвощ начинает греметь.
– По чему греметь-то? – Хвощ пожевал соломинку. – Пристань сносить? Городни?
– Стреляй так, чтобы что-нибудь повредить, но никого не убить. Нам не нужны там мёртвые, Хвощ. Нам нужно, чтобы вся крепость, до последнего повара, стояла на стене и глядела на реку. Сможешь?
– Пугать-то? – Хвощ хмыкнул. – Пугать проще, чем попадать. Смогу.
– Вот. А нам этот гром станет сигналом. Его через лес слыхать за версту. Как ударит – встаём и идём последние прогалы к стене. Пояс вырубки у них семьдесят сажён, ночью пройдём его тенью. И дальше у крепости начинается худшая ночь в её жизни. Пушки выкатываем на прямую наводку и разносим ворота. Дальше пехота подходит вплотную и закидываем двор дымовухами. Если они собраться успеют – в ход пойдут наши палки.
Я замолчал и воткнул прут в землю посреди чертежа, аккурат в крепость.
Тишина на поляне стояла долгая. Потом Гостомысл неспешно, по-хозяйски разгладил усы.
– Ну, спрошу, – сказал он. – Дождь зарядит – куда твой огонь с дымом денутся?
– Горловины под воском, зелье в коробах под кожей, фитили у каждого на груди, в сухом подсумке. А хлынет стеной – лежим в болоте лишний день. Флот без моего человека не начнёт, хоть седмицу простоит.
– А если лесного твоего перехватят?
Кряж в своём углу хмыкнул так выразительно, что Гостомысл только рукой махнул – понял, мол, снимаю вопрос.
– Тогда последнее. – Старик упёрся ладонями в колени и поглядел на меня в упор. – Я на своём веку на крепости ходил. Там народу всегда много ложится при штурме. По-иному не бывает, я это знаю, как «Отче наш». Сколько своих ты готов оставить под этой?
Поляна замерла. Гостомысл спрашивал про цену, которую я готов заплатить. Проверять меня удумал, старик.
– Ты, воевода, думаешь, что я просто так воинам сбрую шил? – я прищурился в ответ. Такие вопросы я терпеть не мог. – Бомбы делал, дымы эти? Палки мы с парнями вязали? Так вот, я не собираюсь терять ни одного. Всем понятно? – я оглядел сидящих. – Разве что ногу кто подвернёт, но это уж судьба.
– Он такой, да, – подтвердил Бурилом. – Жадный до людей, страсть. За то и держим.
– Ух и злобный ты, Ярослав. – Гостомысл покачал седой головой. – Не нравится, когда против шерсти? Назвал бы я тебя бахвалом, да сын говорит, ты слов на землю не роняешь… Ладно. Куда меня поставишь?
– На воду, воевода. Старшим над…
– Э, нет. – Гостомысл поднял ладонь, и я замолчал. – На воде у тебя Щукарь с Хвощом, и дело у них простое – выйти да греметь по пустому месту. Туда моя голова без надобности, там и без меня справятся. А я с тобой пойду.
– Отец, – сказал Волк. – Там болото. Четыре дня по колено в…
– Цыц. – Старик даже не повернулся к сыну. – Я, Ярослав, после штурмов всегда своих хоронил. Всю жизнь думал – по-иному не бывает. А тут приходит наймит и говорит: возьму, не потеряв ни одного. Такое, может, раз за всю жизнь показывают. И что ж я, по-твоему, буду на лодье сидеть и слушать это издали?
– Молодым грязь, старикам почёт, – напомнил Волк. – Сам говорил.
– Почёту я на своём веку наелся. – Гостомысл одёрнул кафтан. – Грязи захотелось.
Спорить с ним было так же без толку, как с Дарьей. Я поглядел на эту седую глыбу и кивнул.
– Добро. Пойдёшь со мной. Только уговор, воевода: в болоте старший я.
– В болоте твоём – ты, – согласился он неожиданно легко. – А вот как стены возьмём, тогда поглядим, чья наука дальше. Люблю учиться, веришь? Всю жизнь учусь, всё никак не выучусь.
– Я тоже иду, – немедленно сказал Бурилом.
– А и пошли, – я усмехнулся. – А то засиделся ты, Атаман, в городе. Покажем им, как ватага воюет.
– Во-о! – прорычал Бурилом. – Вот это разговор! Как в старые добрые!
На том совет и кончился и я тут же распорядился собирать свою речную пехоту. Пора учиться новому.
* * *
Речную пехоту собрали на лугу за станом. Встали они в три ряда, полторы сотни да Гостомысла парни, и строй у них был добрый – щиты к ноге, копья вверх, железо сидит как влитое. Волк своё дело знал.
Я вышел перед строем и сперва просто прошёл вдоль него, глядя в лица. Многих я знал по именам. Кое-кого – ещё по той поре, когда они воевали против нас у Устья.
– Меня тут спросили, сколько своих я готов положить под этой крепостью.
Я остановился посреди строя.
– Так вот, слушайте, как оно будет делаться у нас. Я не готов положить ни одного. Ни единого человека. – Я повёл взглядом по рядам, медленно, чтоб каждый успел его поймать. – Даже не думайте, что я вас тут собирал, чтоб разменять на стены. Каждый из вас мне дорог живым. Мёртвыми вы мне без надобности, от мёртвых ни гребли, ни боя, ни ухи у костра.
По строю прошло что-то вроде смешка.
– Вас всю жизнь учили, что война – это смелость. Вперёд, на стены, кто смел, тот и молодец, а бог любит храбрых. Может, и любит. Только к себе он их забирает первыми. – Я помолчал. – У нас война будет другая. За нас будет воевать болото, которого все боятся. Гром с воды. Дым, от которого слепнут. Вой, от которого бегут. Страх будет воевать за нас, а страх, братцы, крепостей берёт больше, чем железо.
Строй стоял уже не просто смирно. Строй слушал так, что слышно было, как на реке плещет рыба.
– Потому запомните три вещи. Первое – команда. В болоте и под стеной вы делаете то, что велено, и тогда, когда велено, хоть бы вам казалось, что умнее сделать иначе. Второе – никакого геройства. Герой у меня в этом походе один: тот, кто донёс свой горшок сухим и кинул его куда сказано. А кто полезет на стену поперёд команды, того я с той стены сниму сам и до конца войны отправлю к кашеварам, чистить рыбу. Третье. Победа – это не взятая крепость. Победа – это взятая крепость и вы все, до единого, жрущие уху вот у этих костров через седмицу. Другой победы я не принимаю и вам не велю.
Я замолчал. Над лугом повисла долгая тишина, а потом её сломал Бурилом – набрал грудью воздуху и рявкнул так, что с дальних вётел поднялись грачи.
– Любо-о!
– ЛЮБО! – громыхнул строй в полтораста глоток, и твердецкие, мгновение помедлив, грянули со всеми.
Гостомысл стоял сбоку, сложив руки на груди, и смотрел на меня из-под седых бровей.
– А теперь – учиться, – сказал я, когда рёв осел. – Рыжий, Бес! Сбрую!
Тюки раскатили перед строем, и по рядам пошло шевеление. Сбрую нашу шил Нежила со всем своим рядом и сшил почти всю. На штурмовиков точно хватит.
Я взял свою и поднял над головой.
– Глядите сюда. Кто первый раз видит – слушать внимательно. Это сбруя. Волк в ней с самого Устья ходит, с него и кроена, он вам после покажет, как в ней живётся. А я покажу, как в ней воюется.
Я надел её на себя. Пояс – на пряжку. Лямки через плечи, крест на спине.
– Пояс шире вашего вдвое, кожа двойная. Лямки крестом, под крестом войлок, чтоб не резало. Всё на пряжках: подтянул, отпустил – сядет хоть на Рыжего, хоть на Карасика. Мерок нет, сбруя одна на всех. Теперь главное. – Я повёл ладонью по гнёздам. – Груз в ней размазан по всему телу, и у каждой вещи своё место. Запомните это и не путайте никогда. Ночью, в дыму, с перепугу – рука сама знает, куда падать.
Я взял с тюка два учебных горшка и вложил в нагрудные гнёзда, один за другим, с щелчком клеванца.
– Горшки – на груди. Справа гром, он гладкий. Слева дым, он дырявый, пальцем отличишь хоть с закрытыми глазами. Клапан рвётся одной рукой, вот так. – Я рванул, и горшок лёг в ладонь. – Не путать никогда. Гром справа, дым слева. Кто перепутает – сильно удивится.
По строю хмыкнули.
– Дальше. Вот тут, у сердца, сухой карман, вощёный. Трут, серники – и главное вот. – Я вытянул из-за ворота костяной футляр на гайтане. – Зуб драконий. Кто с ним незнаком – знакомьтесь. Кость, в кости шнур, селитрой мочённый. Затеплил с вечера – и тлеет себе до утра без огня, и дождь ему не брат. Открыл крышечку, ткнул фитилём горшка, пыхнуло – кинул. Весь огонь, какой тебе нужен в бою, лежит у тебя в кармане.
– Теперь сюда гляди. – Я повернулся правым боком и показал на подсумок. – Склянка с лечебным и скатка тряпицы. В склянке средство, чтобы промывать раны. Посекли тебя – сам промыл, сам замотал, дальше воюешь. Не замотал – через седмицу горячка, и мы тебя закапываем. Раненый, который сам себя перевязал, для меня боец. А тот, который лежит и орёт, – обуза на двоих.
– А пить её можно? – деловито спросили из строя.
– Можно, – сказал я. – Один раз. Потом рана у тебя появится сразу, и промывать её будет Дарья. Ухватом.
Строй грохнул. Я переждал и повернулся спиной.
– Сзади, на пояснице, – сухарная сумка и баклага. Битва когда кончится – никто не знает, а голодный боец – полбойца. Руку назад протянул, сухарь взял, пожевал, воюешь дальше.
– Моя придумка! – не выдержал Гнус и повернулся к строю всем телом. – Сумка – моя! Гнусова сумка называется! В каждой сбруе теперь – моя!
– Прославился, – сказал Бес. – Доехала слава.
– Завидуй молча!
– Гнёзда на сбруе съёмные, – закончил я, перекрыв балаган. – Стрелку вешаем болты в двух колчанах и никаких горшков. Штурмовому – горшки, топорик в петлю. Всё. Волк – вдоль строя, показывай, подгоняй. Остальные к бесу за Зубами и чтоб к вечеру каждый свою слепым находил.
Луг загудел, пошла примерка, ругань, подгонка. Волк шёл вдоль рядов в своей обношенной, потемневшей сбруе и правил чужие пряжки двумя пальцами, на ходу.
– Я в ней с Устья хожу, – говорил он. – Скажу одно: без неё теперь как голый. Крест выше. Во. Прыгни. Гремит? Перетяни.
И тут луг начало прорывать.
Первым дошло до Клеща. Он рванул клапан, и учебный горшок сам лёг ему в ладонь, с одного движения, не глядя. Клещ поглядел на горшок. Потом на гнездо. Вернул, рванул ещё раз – горшок снова прыгнул в руку, как приученный.
– Мужики! – заорал Клещ на весь луг. – Она сама в руку идёт! Гля! Я не глядел даже!
– Да ну…
– Вот те ну! Сам попробуй!
И пошло. По всему строю рвали клапаны, совали горшки обратно, рвали снова. Кто-то прыгал на месте, слушая себя, – не гремит, не съехало, не бьёт по зубам. Бугай сиганул через лежащее бревно туда-обратно, остановился и захохотал.
– А я на Глеба как ходил⁈ Нож тут, тул там, огниво на пузе под кольчугой! А тут – всё на мне! Всё на мне, братцы! Справно – то как!
Старый дружинный из твердецких, седоусый, в железе, поди, с отрочества, молча подогнал на себе лямки, присел, встал, потянулся за спину и достал из сухарки сухарь. Поглядел на него. Откусил.
– Двадцать лет воюю, – сказал он соседу негромко. – Жру в строю впервые.
– А спать в ней можно? – крикнул кто-то из молодых.
– Нужно! – отозвался Волк. – Я и спал. Жалко снимать было.
Гнус ходил меж рядов гоголем и каждому второму сообщал, что сухарная сумка – его придумка, и что без него тут все бы с голоду попадали. Ему уже даже верили.
А под конец, когда сбруя села и урок затвердили, я велел вкопать на краю луга древко.
– Теперь далее. Ночью, под стеной, вы услышите звук. Услышите его первый раз в бою – худо будет, и я не шучу. Потому слушаем сейчас, при солнышке, и запоминаем: всё, что воет, – наше. Бояться этого будет ворог.
Я поднёс огонь и отошёл.
Верещалка зашипела, ударила золотым столбом – и запела снизу вверх, из рёва в визг, а потом в тот нечеловеческий вой с переливом, от которого у меня, слышавшего его который раз, всё равно продрало хребет.
Строй шатнуло. Половина твердецких оказалась с обнажённым железом, сама не заметив, когда его вынула.
А Гостомысл стоял неподвижно, только борода его медленно ехала вниз вместе с челюстью. Верещалка довыла, плюнула последним снопом и стихла. Над лугом звенела тишина.
– Матерь божья, – выговорил старик. – И эдакое – ночью. Со всех сторон. По сонным.
– По сонным, воевода.
Он поглядел на дымящееся древко и в глазах стояла зависть.
– Эх, – сказал он с чувством. – Пораньше бы мне такое
* * *
Сбруя сбруей, а горшков в работе не видал ещё никто, кроме нас четверых. Такое надо показывать, рассказом тут не отделаешься.
Мы перевели строй на дальнюю гарь. Там с утра стояло приготовленное: плетень в полсотни шагов, за ним рядком несколько соломенных болванов в старых рубахах, а поодаль клетушка из жердей под лапником, с дверцей и оконцем – вроде малой караулки.
Строй разглядывал болванов с весельем.
– Гнус, глянь! Крайний-то в твоей рубахе!
– Где⁈ – Гнус пригляделся и возмутился. – Моя и есть! Я её чинить положил! Дарья отдала, что ли⁈
– Вот и починим, – сказал Бес.
Я вышел перед строем.
– Смеяться кончили. Показываю, как с горшком работают, и правило тут одно, зато железное. Глядите на Рыжего.
Рыжий встал вполоборота к плетню, открыл зуб, тронул фитиль – пыхнуло. Бросок у него вышел длинный, и в тот же вздох, как горшок ушёл с ладони, Рыжий лёг. Просто упал, где стоял, лицом в землю, накрыв голову руками.
За плетнём ахнуло.
Строй присел. Над плетнём встало облако, полетели клочья соломы, и когда дым снесло, Гнусова рубаха на крайнем курилась дымком.
– Вот, – сказал я в наступившей тишине. – Всё, что вам надо знать, вы сейчас видели. Подпалил – кинул – лёг. Три дела, одно за другим, без остановки. Не любоваться, не глядеть, как летит, не ждать грохота. Кинул – упал, где стоял. Кто останется стоять рядом – тому не поздоровится, горшок своих от чужих не отличает. Повторите мне правило.
– Подпалил – кинул – лёг! – вразнобой отозвался строй.
– Хором и трижды.
Повторили хором и трижды.
– Если кидаете в караулку или в окно – прячьтесь за стену, добавил я и взял дымовуху. – А это дым. Его в чистое поле не кидают, ему тесноту подавай. Дверь, оконце, караулка, башня. – Я ткнул горшок в оконце. – И всё, и отошёл. Дальше он сам.
Из клетушки пополз дым. За малое время клетушку стало невидно, а дым всё полз и стелился понизу, не желая подниматься.
– И вот оттуда, – сказал я, – Кто оттуда выйдет, тот слепой, и воевать ему неохота будет до самого вечера. Желающие проверить есть?
Желающий нашёлся, из твердецких, молодой и гордый. Зашёл с наветренной, нырнул в дверцу, продержался два вздоха и вылетел обратно на четвереньках, слепой, с соплями до земли, под хохот всего строя. Отпаивали его водой.
– В бане, – сипел он, – и то жарчей бывало… врёте вы всё… дайте ещё разок…
– Будет тебе разок. У Глотки.
Остаток дня учились метать. Пахомов брак, набитый песком, летел через гарь сотнями бросков, строй кидал десяток за десятком, и над гарью стоял сплошной ор десятников: подпалил – кинул – лёг! Ложиться выучились быстро, после того, как первые неслухи получили от своего десятника по загривку. К вечеру кидали уже слитно, и падали дружно, как подкошенные. Даже Гостомыслова дружина перестала коситься на горшки, как на нечистую силу.
Я стоял на краю гари и смотрел, как полторы сотни мужиков в новой сбруе раз за разом встают, мечут и падают в вечернюю траву. Осталось им показать как ноги и руки перетягивать при венозном кровотечении.
– Ну что, Кормчий? – Волк остановился рядом, стирая копоть со щеки. – Готовы?
– Готовы, – оскалился я. – Завтра выходим. Покажем Глотке как воевать нужно.
Волк ухмыльнулся.



























