Текст книги "Речной Князь 8 (СИ)"
Автор книги: Afael
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)
– Про вас не знает никто, и знать не должен. Ни мамки, ни девки, ни пацаны чужие. Гуляете себе, и всё. Значит вы Тайная стража.
Это их добило окончательно. Служба тайная, с докладами, со старшим, и никому нельзя говорить. Да за такое любой из них отдал бы все три сорта мыла с коробами вместе.
– А… – Карасик замялся. – А мыло-то как же?
– А мыло твоё никуда не денется. Кончится война – торг встанет вдвое против прежнего, вот тогда и повезёшь. Ещё и дороже продашь. Война, Карасик, цены только греет.
– Это да, – согласился он с пониманием дела. – Это по-нашему.
Уходил я от мыловарни под звуки военного совета.
На гарь мы выбрались после полудня, всей четвёркой, подальше от жилья. Пахом отвалил нам брака со своего двора, всяких разных горшков, в том числе первую пробу наших, и Бес набил их песком для весу. Фитильного шнура взяли целый моток.
– Значит, так, – сказал я. – Режем три меры. Ладонь, полладони, два пальца. Рыжий кидает, Гнус считает вздохи. Вслух считает, ровно.
– Да понял я, понял.
Начали с ладони. Рыжий подпалил, размахнулся, и горшок улетел в самую гарь. Упал, покатился, лёг. Фитиль дымил себе и дымил.
– … восемь… девять… – тянул Гнус. – Десять… одиннадцать…
Догорело на пятнадцатом. Бес сплюнул.
– Этакий подарок нам бы обратно прилетел. Ворог за пятнадцать вздохов не то что поднимет. Он его поднимет, обнюхает, перекрестится и ещё докинуть успеет.
– Режь два пальца.
С двумя пальцами вышло веселей. Рыжий подпалил, занёс руку, и фитиль дотлел прямо на замахе, пыхнув у самой горловины. Рыжий поглядел на горшок в своей лапе задумчиво.
– В руке, – определил Бес. – Вот тебе и вторая мера. Короче полладони не режем никогда.
– Ты чего зачастил на счёте? – повернулся я к Гнусу.
– Я зачастил⁈
– Ты. На ладони у тебя вздох был долгий, а тут зачастил.
– Так страшно же! Он же в руке у него дотлел! Тут у любого дыхание собьётся!
– Вот потому мера будет не любая, а твоя. Дыши как дышишь, только одинаково. Ты теперь снасть, Гнус. Вроде ложки.
– Слыхал? – Гнус гордо повернулся к Бесу. – Я снасть. – и заржал, сам понимая неказистую шутку.
– Давно говорю.
Полладони легло в самую точку. Рыжий кидал десять раз подряд, и всякий раз выходило одно. Два вздоха горшок летел, вздох лежал, на пятом дотлевало. Ворогу оставалось два вздоха на всё про всё. За два вздоха человек успевает только понять, что к нему что-то прилетело.
– Добро, – сказал я. – Мера найдена. Подпалил – и сразу мечи, любоваться нечем.
Напоследок кинуть попросился Гнус. Долго примеривался, разбегался, крутил рукой на все лады, и горшок ушёл у него вбок, в кусты, где искали его потом всей толпой.
– Тебе кидать боевые не дадим. Нас поубиваешь, – подвёл итог Бес.
– Да рука соскользнула! – Гнус отряхивал колени от сухой травы. – И вообще. Дурная это работа – кидать. Руку сорвёшь, в своих попадёшь. Вот кабы он сам летел. Подпалил, пихнул – и фьють, сам к ворогу пошёл. А ты стоишь себе на бережку, глядишь.
– Ага, – сказал Бес. – И вёсла ему приделай. И парус.
– А чего сразу парус…
Они переругивались ещё, а я уже не слушал.
Подпалил – и сам летит.
Я стоял посреди гари с обрезком фитиля в руке и глядел на Гнуса так, что он осёкся на полуслове. Сам летит. Огонь ведь не только рвёт и жжёт. Огонь толкает. Это знает всякий, кого обожгло из печи через узкое устье.
– Так, – сказал я медленно, ловя мысль за хвост. – А ну-ка, ну-ка.
– Чего? – Гнус на всякий случай отступил на шаг. – Я ж пошутил. Кормчий. Я пошутил!
Парни переглянулись. Это моё лицо они знали. После такого лица в Хлынове обычно что-нибудь начинали ковать, лить или копать, и покоя не было никому до самого конца.
– Ну всё, – сказал Бес. – Началось.
– Гнус, – я бережно смотал фитиль. – А ведь ты сейчас умную вещь сказал.
– Я⁈
– Ты. Сам не знаешь какую.
Гнус поглядел на Беса, на Рыжего, на кусты, куда улетел его горшок. Потом приосанился.
– А я всегда говорил, – заявил он. – Меня слушать надо.
Домой я шёл быстрее всех. В голове, тесня друг друга, уже толкались трубки, узкие горлышки и огонь, запертый в дереве. Пусть потолкаются до завтра.
Глава 5
Надо было мне сразу насторожиться. Ещё с порога.
На столе стоял мёд. Мёд у Дарьи просто так не выставлялся, мёд она берегла пуще пороха, и доставался он по большим дням. А тут мёд, блины горой, пироги с лещом из вчерашнего улова, и сама Дарья ласковая, как майское утро. Зоя у печи переставляла горшки и на меня не глядела. Тоже, между прочим, знак.
Но я пришёл с утра, голодный, с головой, забитой трубками, и знаков не читал. Сел, придвинул блины и ушёл в свои мысли по самую макушку. Сопло сужать на треть или на четверть. Пустоту перед горлышком брать в два пальца или в три. Клей варить гуще. Я ел, а палец мой сам чертил по столешнице трубку с горлышком.
– … я и говорю, хозяйство у нас встало на ноги, – журчала Дарья где-то сбоку. – Землянки вон в избы перестраиваем. Город, почитай что город. А в городе как положено? В городе всё по чину должно быть.
– Угу.
– Улита вон вдовой осталась, а при деле, при уважении. Потому как всё у неё в жизни вовремя было. Всему свой срок, Ярик. И делу срок, и войне срок. И девке срок.
– Угу.
– Зоя-то у меня золотая. Шьёт, раны штопает, дом ведёт. Другой такой на всей реке не сыщешь. А годы-то идут, не стоят.
– Угу. Два пальца.
Стало тихо. Я поднял глаза от столешницы. Дарья смотрела на меня взглядом, которым глушат рыбу.
– Чего – два пальца?
– Пустоты, – честно сказал я. – Перед горлышком.
– Какой пустоты⁈ Перед каким горлышком⁈ Я тебе про Зою толкую, ирод ты окаянный, а у него пустота перед горлышком! – Она грохнула ладонью по столу так, что мёд подпрыгнул. – Я тебя спрашиваю прямо, при ней спрашиваю, хватит уже вокруг да около. Сватов когда засылать будешь⁈
Блин встал у меня поперёк горла. Я закашлялся, Зоя у печи уронила ухват.
– Тётка! – Она развернулась, пунцовая до ушей, со сверкающими глазами. – Ты что творишь-то!
– А что я творю? Что я творю? – Дарья даже не повернула головы. – Я дело спрашиваю. Он у нас мужик занятой, сам не почешется. Ему, вишь, горшки, фитили, болота. А ты у меня одна, и я за тебя в ответе. Сиди, кому говорю. Тебя это первую касается.
Зоя не села. Она стояла с ухватом в руках, и по лицу её было не разобрать, кого она сейчас этим ухватом приложит, тётку или меня. Но из избы она не вышла. И вот это я заметил.
Я отложил блин, вытер руки. Прятать тут было нечего.
– Отвечаю. Прямо, как спросила. – Я поглядел на Дарью, потом на Зою. – Сватов засылают по чину. С подарками, со сватами честными, с пирами, чтоб весь город гулял. А не между горшками с зельем, за три дня до войны. Я через седмицу уйду на низовья. С войны, Дарья, не все возвращаются, и слово такое давать, уходя, я не стану. Не потому, что слова жалко. Потому что цена ему тогда ломаная.
– Ишь ты, – прищурилась Дарья. – Складно поёшь.
– Вернусь – приду сам. Без напоминаний. И сделаю всё по чину, так, что реке на три года разговоров хватит. Вот это слово даю. При свидетельнице.
Стало тихо, только дрова стрельнули в печи. Дарья глядела на меня долго, взвешивала, как куль на весах. Потом кивнула.
– Ловлю на слове. При свидетельнице, сам сказал. – Она встала, оправила передник и вдруг подвинула ко мне мёд. – Ешь давай. Ишь, отощал на своих горшках.
Проводить меня вышла Зоя. За порогом стояло утро, с реки тянуло свежим, и мы помолчали ровно столько, сколько надо, чтоб молчание стало важнее слов.
– Ты на неё не серчай, – сказала Зоя наконец. – Она за меня боится. У неё, кроме меня, никого.
– А я не серчаю. Она всё правильно спросила. – Я поглядел на неё. – И я всё правильно ответил. Ты только это… дождись.
– Вот ещё. – Зоя фыркнула и поправила мне ворот, где под рубахой лежала её красная нить. – Больно надо тебя дожидаться. Иди уже. Горшки твои стынут.
И ушла в избу, не оборачиваясь. Она никогда не оборачивалась, такая примета.
Я шёл к распадку, и утро было какое-то не такое. Шире обычного. Про сопла я вспомнил только на полдороге, а про пустоту перед горлышком – у самого распадка.
Непорядок. Но приятный.
* * *
До распадка я не дошёл один. На полпути за спиной захрустело, и хруст этот старательно притворялся случайным.
– Карасик. Вылазь.
Из орешника выбрались все пятеро. Карасик, Смоляк, мелкий, Гринька, а последним вылез Сёмка со своей дощечкой под мышкой. Лица у всех были честные, как на исповеди.
– Мы службу несём, – доложил Карасик. – Тропу проверяем.
– На тропе чужих нет.
– А вдруг? Чужой – он когда хочет, тогда и вдруг.
Гнать их было без толку, пошли бы кустами. А врать своей страже – последнее дело, на том стража и кончается.
– За мной. Уговор прежний. Что увидите – молчок, хоть клещами тяни.
В распадке меня ждали свои. Рыжий сгрузил у навеса охапку липовых хлыстов в руку толщиной. Бес правил тесло на камне. Гнус сидел у костровища и страдал от безделья вслух.
– Ну⁈ – вскинулся он. – Сказывай уже! Я со вчера не сплю, всё гадаю, чего я такого умного сказал!
– Садись, войско. Военный совет.
Сели кругом, парни и пацаны вперемешку. Я взял прут и начертил на утоптанной земле трубу в локоть, с узким горлышком на конце.
– Глядите. Палка, которая ревёт и плюёт огнём. Сама, из рук. Труба из двух половинок дерева с жёлобом. Половинки надо будет склеить и стянуть сырой кожей. Высохнет кожа – сожмёт накрепко. Внутрь засыплем зелье, только не насыпом. Насыпом оно полыхнёт, и труба в щепки. Трамбовать пестом, до камня, слой за слоем. Тогда гореть будет медленно и долго.
– А огонь откуда ж пойдёт? – Карасик уже лежал животом на земле, носом в чертёж.
– Вот отсюда. На конце узкое, глиняное горлышко. Весь жар рвётся в одну дырку, оттого бьёт струёй. А чтоб струя была не простая, в зелье подмешаем толчёного угля покрупней да опилок. Они на лету раскаляются и летят золотым снопом, с шипением и рёвом. Ночью поглядишь – чистый змей огнедышащий.
Тишина стояла ровно один вздох.
– Ого-о-о, – выдохнул Смоляк за всех.
– А кого жечь будем? – деловито спросил мелкий.
– Никого. В том и хитрость. Уголь лёгкий, остывает на лету, мокрую сермягу не подпалит. Эта палка не убивает. Она пугает. Ворог видит столб огня, слышит рёв, и воевать ему больше не хочется. Хочется домой, к мамке.
– Это как я, когда Дарья орёт, – сообразил Гнус.
– Во. Только втрое страшней.
– Втрое страшней Дарьи не бывает.
– А зваться она как будет? – Карасик поднял голову от чертежа.
– Ревун! – тут же сказал Гнус.
– Визгуха, – не согласился Бес. – Ревёт медведь, а эта визжать будет.
– Ты её слыхал⁈
– А ты?
– Цыц. Как первая заорёт, так сама и назовётся. – Я стёр чертёж сапогом и поднялся. – Теперь задачи. Бес, с тебя трубки. Хлысты колоть, жёлоб выбирать, клеить, кожей мотать. Три штуки для начала. Карасик со своим мыльным народом тебе в помощь.
– Поучат они меня, – проворчал Бес, но прозвучало это почти довольно.
– Гнус, Рыжий. С вас смесь. Порядок знаете. Доброго зерна не брать, берите отсев, пыль от зернения, что для пушек брак. К ней уголь толочь, крупинками, не в муку. И опилок сухих.
– Брак в дело, – Гнус поцокал языком. – Луня бы прослезился.
– А мне? – тихо спросил Сёмка. Он уже держал дощечку наготове, и писало в пальцах так и прыгало. – Мне записывать?
– А вот тебе самое трудное. – Я присел перед ним на корточки. – Не записывать. Зелье да замес – первая вещь, которую в Книгу не пишем. Такое знание держат в головах, и чем меньше голов, тем они целей.
Сёмка поглядел на дощечку, как на осиротевшую, и начал прятать её за пазуху.
– Погоди прятать. Пойдёшь со мной, к гончарам. Будешь мерки снимать. Горлышки – не зелье, горлышки писать можно.
Дощечка вынырнула обратно быстрее, чем я договорил.
До гончарного двора мы шли вдвоём, небыстро, под Сёмкину ногу.
Голова у меня была постоянно занята делом и на людей-то я глядел вполглаза, как глядят сквозь воду на дно. А тут дорога легла длинная, спешить было некуда, и я впервые увидел, КАК он идёт.
Левая нога у него не разгибалась в колене до конца. Он ступал на носок, нырял всем телом вперёд, выгребал рукой, как веслом, и на каждом шаге делал эту работу заново. Шаг – усилие. Шаг – усилие. Он к ней так привык, что даже пыхтел ровно, между делом выспрашивая про глубину втулки. А я шёл рядом, смотрел – и меня щёлкнуло.
– Сёмка. А нога у тебя с чего такая?
Он сбился с шага. Помолчал.
– С плотов. – Голос стал деревянный. – Батьку тогда брёвнами стёрло. А меня краем зацепило, ногу поломало. Бабка правила, как умела. Срослось вот эдак. – Он дёрнул плечом. – Ты не гляди, что хромой. Я быстрый. И свищу громче всех.
– Свистишь – слыхал. Утки до сих пор заикаются. А ну, постой-ка.
Я присел перед ним на корточки. Нога как нога, кость, похоже, срослась ровно. А вот под коленом, сзади, жилы стояли натянутые, как тетива, и колено до конца не пускали. Стянуло рубцом. Знакомая история, я про такое слышал ещё в прошлой жизни, а уж лекари всех времён знали про это подавно.
Насколько я помнил такое вытягивают. У меня раз приятелю после перелома ногу тянули. То же самое было.
– Больно бывает?
– К дождю ноет. – Сёмка глядел настороженно, не понимая, к чему это я. – А чего?
– А того. Нога у тебя не короткая. Она согнутая, оттого и выходит короче. И пока она такая, под неё можно что-то подложить. Подставку, в самую меру. Станешь ровно, перекос уйдёт, спина отдохнёт. Ходить будет вполовину легче, уже сейчас.
– Подложить? – Он нахмурился, соображая. – Под босую пятку, что ли?
– В том и загвоздка. Под босую не подложишь. Обувка нужна. Поршни хотя бы. А лучше сапоги, с подошвой, какую скажу.
Сёмка встал как вкопанный, посреди дороги.
– Сапоги? – переспросил он севшим голосом. – Мне?
Пацаны в Хлынове бегали босиком по теплу, и сапоги в их мире носили атаманы, кормчие и прочие небожители. Сирота с хромой ногой в этот ряд никак не помещался, и по лицу его было видно, как он туда не помещается.
– У меня ж… – Он сглотнул. – У меня и платить нечем.
– А это не награда, чтоб платить. Это снасть. Страже положена справа, вот и будет справа.
Сёмка поглядел на свою ногу.
– А бегать в них можно?
– Нужно.
Дальше я его просто на плечи себе усадил. Обувкой надо заняться, не откладывая, пока меня не закрутило другими делами. Да и ногой его тоже. Нужно вспомнить как это делали моему товарищу и попробовать вытяуть.
В груди у меня неприятно кольнуло. Вот же Кормчий, твою мать. Беды у пацана под носом не видишь. Всё вдаль смотришь. Не зря сегодня тебя Дарья костерила.
Двор встретил нас гулом печи и дедовскими голосами. Пахом с Онисимом стояли над рядами сохнущих горшков и приглушённо лаялись о чём-то своём. Соваться в эту кашу я не стал. Первушу мы нашли на задах, у глиняной ямы, где он в тишине и покое мял глину на завтрашний замес.
– Первуша. Забираю тебя.
– Куда это⁈ – тут же донеслось от печи. Слух у Онисима был охотничий. – У нас обжиг на носу!
– Дело есть, дед. Верну целым.
– Все вы так говорите…
Но спорить с Кормчим дед не стал, только рукой махнул и вернулся лаяться с Пахомом. Мы отошли под вётлы, к самой яме, и я выложил Первуше заказ. Втулка глиняная, в торец деревянной трубы, снаружи гладкая. Внутри горлышко, узкое, с большой палец. Обжечь до звона, чтоб жар держала.
Первуша выслушал молча, взял комок глины и слепил начерно, прямо на ладони, пока я говорил. Быстро у него это выходило, будто пальцы думали сами.
– Вгладкую в дерево – это ненадёжно, – сказал он, разглядывая слепок. – Жаром поведёт, выпадет. Я ей юбочку сделаю, кромку наружу. Юбочка в торец упрётся, кожей сверху прихватите – никуда не денется.
– Дело говоришь. Сёмка, пиши юбочку.
Сёмка уже строчил, высунув язык. Первуша покосился на дощечку с уважением, покрутил слепок ещё, посмотрел в горлышко на свет.
– Только вот что, Кормчий. Горло узкое, а жар в него, я так понимаю, пойдёт немалый. Оно ж петь станет. Как кувшин на ветру воет, слыхал? Пустой кувшин на плетне. Не помешает тебе?
Я поглядел на Сёмку. Сёмка поглядел на меня. Писало его замерло над дощечкой.
– Петь, говоришь.
– Ну а как же. Всякое узкое горло поёт, коли в него дуть сильно. У деда кувшины на плетне в бурю так воют, что собаки с ума сходят.
– Первуша, – сказал я. – А приходи-ка ты завтра с нами на гарь. Со своими втулками. Сам и услышишь, помешает или нет.
Парень замер с глиной в руках. На пробы, с Кормчим, со всей ватагой – такое никому не предлагали ещё ни разу.
– А дед отпустит?
– А мы деду не скажем, – сказал Сёмка.
– Мы могила, – согласился я.
Первуша поглядел на нас обоих и заулыбался во всю свою перемазанную физиономию. Наш человек. Глину он после этого мял так, что только брызги летели.
К вечеру распадок сошёлся снова. Бес с пацанами выложили на козлы три трубы, склеенные, тугие от обмотки. Карасик ходил вдоль них гордый, как Щукарь вдоль «Разящего», и всем показывал, где скоблил лично. Гнус с Рыжим принесли из лощины короб смеси с угольной искрой.
Трамбовали по очереди, деревянным пестом, помалу. Сыпнул на палец – бей до камня. Перед горлышком я велел оставить пустоту, в два пальца, и на Бесово «зачем» ответил, как было.
– Есть у меня догадка про эту пустоту. Завтра проверим.
Трубки легли на жердину под навесом, рядком, туго спелёнутые, с глиняными заглушками до утренних втулок. Гнус оглядел их, склонив голову набок.
– На пеленашек похожи. Лежат, молчат.
– Подрастут – заорут, – сказал Бес.
* * *
Первуша явился на рассвете, с мешком и заговорщицкой рожей.
– Дед думает, я за глиной пошёл, – доложил он и выложил на козлы дюжину втулок. Обожжённые до звона, рыжие, с юбочками, они лежали рядком, как птенцы. Я щёлкнул по одной ногтем, и она отозвалась чистым звоном.
– Добрая работа.
– Ночью жёг, с горшками в один жар. – Первуша зевнул во весь рот. – Половина горшков, кстати, вышла. Пахом над ними квохчет, как наседка.
Втулки сели в торцы плотно, юбочкой в дерево, сверху прихватили сырой кожей. К выходу на гарь трубки были готовы все три.
На гари уже ждали. Вся Карасикова стража сидела рядком на выворотне, пришедшая, судя по росе на штанах, затемно.
– Первый ряд, – напомнил Карасик.
– Первый ряд – вон за тем бревном. – Я ткнул пальцем. – Лёжа. Кто высунется до слова – пойдёт во второй ряд, в Хлынов.
Расселись. Первую трубку я с рук пускать не дал, как Рыжий ни косился. Примотали к колу, вбитому наклонно, фитиль взяли длинный, чтоб успеть отойти. Поджёг я сам и отошёл за камень, считая Гнусовы вздохи вместе с Гнусом.
Трубка зашипела. Потом плюнула.
Только плюнула она не из горлышка. Из бока, из шва, ударила тонкая дымная струя, искры вяло посыпались под кол, пошипели в росе и погасли. Трубка подымила ещё, как недовольная баба, и стихла.
– Тьфу, – сказал Гнус за всех.
Разбирали недолго. Огонь прорвался по шву, где клей лёг жидко, и ушёл вбок, мимо горлышка. Первуша первым делом кинулся к втулке и просиял.
– Глина целая! Моя-то – целёхонька!
– Твоя целёхонька, наше дырявое, – проворчал Бес. – Вторую давай. У второй шов я сам мазал.
Вторую примотали к новому колу. Поджёг, отошли.
На третьем вздохе грохнуло.
Не пушечно грохнуло, помельче, но по гари смело росу, кол переломило, и над местом пробы встало круглое дымное облако. Мимо камня прожужжало что-то деревянное. Потом стало очень тихо, только с выворотня, из-за бревна, торчали в ряд пять пар круглых глаз.
– Шапка, – сказал Гнус, озираясь. – Шапку мою кто видал?
Шапка нашлась в кустах, целая. Трубка не нашлась вовсе, одни щепки в обмотке да юбочка от втулки. Бес поднял обломок, повертел, понюхал.
– Полыхнуло разом, всем нутром. Где-то рыхло легло, огонь и провалился внутрь. – Он помолчал. – А кабы с рук пускали?
Договаривать он не стал. Все и так поглядели на кол, переломленный, как лучина.
Осталась одна. Последняя.
Её мы собирали вчера последней, уже с наукой. Шов мазали густо, в два прохода, трамбовал один Рыжий, ровно, слой в слой, его рукой хоть меру мерь. Если и эта уйдёт пшиком или громом – придётся всё заново делать.
Трубку примотали молча. Молча вбили кол, отошли, разложились за камнями. Гнус открыл было рот.
– Молчи, – сказал Бес.
Гнус закрыл. Первуша за бревном тёр в пальцах кусочек глины, как оберег. Рыжий смотрел на трубку так, будто мог дотрамбовать её взглядом. Я вышел к колу с тлеющим угольком на палке, и тишина на гари стояла такая, что слышно было, как уголёк дышит.
– Ну, – сказал я трубке. – Не подведи.
И поднёс огонь.
Фитиль зашипел. Искра побежала по шнуру вниз, к горловине.
Глава 6
Искра добежала до горловины, и на один вздох над гарью повисла тишина. Мне этот вздох показался длиной с зиму.
А потом трубка ожила.
Из глиняного горлышка ударил огонь, и ударил он не плевком, как я боялся, а ровным широким столбом шага в три длиной. Столб этот был доверху набит золотом. Искры летели густо, как мякина из-под цепа, сыпались на мокрую траву, отскакивали, шипели и гасли, а им на смену летели новые. Всю гарь до дальних кустов осветило дрожащим рыжим светом.
И поверх огня поднялся голос.
Начался он с шипения, набух, перешёл в рёв, а потом полез вверх, всё выше, всё тоньше, пока не сорвался в высокий, протяжный вой, с переливом, какого не выдаст ни зверь, ни птица, ни человек. С гари снялось всё живое разом. За камнем сдавленно охнул Гнус. А у меня, хоть я один на всей реке знал, что это всего лишь горит в тесной трубе толчёное зелье, по хребту прошёл холод.
Трубка выла, тряслась на колу и хлестала огнём, будто в ней правда заперли кого-то, кому наступили на хвост. Десять вздохов. Двенадцать. На пятнадцатом огонь опал, вой захлебнулся и стих.
Над гарью поплыл дым. В ушах звенело. Кол стоял целый, трубка курилась горлышком, чёрная, отработавшая, и никто не шевелился.
Первыми отмерли пацаны. Они скатились с бревна всей кучей и заорали так, что едва не перекрыли саму трубку. Орали от чистой радости, в голос, колотили друг друга по спинам, мелкий пустился в пляс, какого не знает ни одна земля. Первуша нёсся к колу впереди всех, забыв, что ему велено сидеть.
– Кувшин! – вопил он на бегу. – Я же говорил! Дедов кувшин на плетне, один в один, только в сто раз страшней!
Он присел у трубки и бережно, одним пальцем, тронул свою втулку. Глина была горячая, но целая. Парень просиял так, будто сейчас на всю гарь выл он сам.
Дальше меня обступили со всех сторон, и вопросы посыпались гуще давешних искр.
– Дядька Кормчий, а она кусается?
– Искры летучие, лёгкие. Обожгут, коли в упор, а за три шага только напугают.
– А чего она воет-то? Внутри свистулька, да?
– Нет там свистульки. Пустота там. Огонь сквозь пустоту в узкое горло рвётся, вот и голосит. Как ветер в печной трубе, слыхал?
– А дай мне подпалить! Одну только!
– Перебьёшься, – отрезал Карасик раньше меня. Старшинство он нёс строго.
Смоляк стоял чуть в стороне и смотрел на дымящую трубку задумчиво, со взрослым прищуром.
– Это ж если ночью, – сказал он наконец. – Если ночью, из темноты, да не одна… Они ж со стен попрыгают. Я б точно попрыгал.
– Ты б первый попрыгал, – поддержал мелкий.
– Да и ты б не удержался!
– А я б в штаны наклал и остался, – честно сказал мелкий, и гарь легла от хохота вторым заходом.
Гнус выбрался из-за камня со снятой заранее шапкой и подошёл к колу с уважением, бочком, как к чужому злому псу.
– Ну и голосина, – выговорил он. – Я, честно скажу, при пацанах говорю, не стыжусь, чуть душу богу не отдал. А ведь это моя задумка была! Про «сам летел» кто сказал? Я сказал!
– Летать не летает, – заметил Бес. – А орёт уже сама. Половина твоей задумки есть.
– Вот! Половина моя! Стало быть, и имя мне давать. Визгуха!
– Ревун, – не согласился Бес. – Она сперва ревёт, вой уже опосля идёт.
– Верещалка! – выпалил мелкий.
Стало тихо. Мужики переглянулись, и их сложило пополам. Слово было дурацкое, домашнее, и я по лицам понял, что оно уже прилипло, не отдерёшь.
– Да вы что! – застонал Гнус. – Это ж оружие! Грозное! Ворог услышит слово «верещалка» и смеяться станет!
– Вот и пусть посмеётся, – сказал я. – Один раз.
Докончить разговор нам не дали. С тропы, ломая кусты, вывалился Бурилом, а за ним добрый десяток мужиков с топорами и рогатинами. Бежали они, судя по лицам, от самого города, и рубить были готовы что угодно, лишь бы показали что.
Атаман оглядел гарь. Дымящую трубку на колу. Пляшущих пацанов. Меня.
– Яри-ик! – взревел он не хуже верещалки. – Опять! Опять ты вытворяешь! Весь город на уши поднял! Бабы в погреба полезли, Дарья с ухватом на крыльце стоит, Пахом обжиг бросил! Мы думали, нечисть кого дерёт на гари!
– Пробы у нас, атаман.
– Пробы у него! А упредить⁈ – Он отдышался, подошёл к колу, понюхал дымок, потрогал тёплую обмотку. – Это чего хоть выло-то так?
– Верещалка! – гордо гаркнули пацаны хором.
– Чего-о?
– Оружие новое, – пояснил я. – Воет и огнём плюёт. Грине в гостинец.
Бурилом поглядел на трубку ещё раз, уже другим глазом, хозяйским. Хмыкнул. А из-за его плеча высунулся кто-то из городских, оглядел сияющие ребячьи рожи и покачал головой.
– Гля, мужики. Смену себе растит. Мелкие-то стоят довольные, как мыши в закроме. Один такой завёлся – весь Хлынов кверху дном. А теперь их вон, цельный выводок. Ой, пропали мы. Ой пропали.
– Цыц, – сказал Бурилом, но без сердца. – Ладно, Кормчий. Воюй. Только в другой раз упреди, Христа ради. У меня с этого воя полгорода поседело.
И увёл своих обратно. С тропы ещё долго доносилось, как он втолковывает кому-то, что это не нечисть, это Кормчий дурит, а это, если разобраться, одно и то же.
– А теперь слушай задачу, – сказал я, когда отплясались и отгалделись. – До выхода войска делаем верещалок столько, сколько успеем. Бес, с тебя трубки, шов мазать в два прохода, как на этой. Первуша, с тебя ещё дюжина втулок.
– Дед заругает…
– Скажешь, Кормчий велел.
– Тогда он тебя заругает.
– Переживу как-нибудь. Гнус, Рыжий – набивка. Трамбовать, как третью, слой в слой, Рыжего рукой. И каждую готовую – на древко примотать, чтоб держать от себя и искры шли вперёд, а руки оставались при хозяине. Древки и обмотка – на пацанах, Карасик старшой.
– А пробовать⁈ – У Карасика загорелись глаза.
– Каждую десятую. Остальные пусть молчат до своего часа. Голос у них один, и тратить его попусту не будем.
С гари уходили к полудню. Пацаны всю дорогу перекрикивали друг друга, вспоминая, как оно взвыло, и вой в их пересказах рос с каждым разом, как давешние лещи.
* * *
Вернувшись, я вытащил из своих запасов свёрток, выбил из него пыль и кликнул Сёмку. Тот прибежал от навеса, где мотали древки, с перемазанными смолой руками.
– Пошли, служба. За сапогами твоими.
Свёрток был – кожа. Яловая, толстая, выделанная на совесть, из той добычи, что осела у меня с прошлых походов. Серебро в Хлынове ходило плохо, город жил меной да общим котлом, и за хорошую работу тут платили хорошим товаром. Такую кожу на торгу рвали бы из рук.
Шли через город, и город было не узнать.
За баней, где осенью чернел бурьян, лежали огороды, разбитые ровно, как Лунина бирка. На дальней полосе пахали. Мужик шёл за сохой с новым лемехом, а земля отваливалась жирными ломтями, блестящая на срезе.
– Кормчий! – заорал мужик через всю полосу, не бросая борозды. – Лемех-то! Песня, а не лемех! Сам режет, я только следом хожу!
– Ты ходи, ходи, – отозвался я. – Борозда кривая.
– Где кривая⁈ Прямей моей борозды только мачта!
Бабы между грядок втыкали рассаду. У загона Настёна воевала с козой, которая рвалась погулять, и проигрывала. Куры брели через дорогу так неспешно, будто дорога была ихняя, а мы тут гости. Двое мальцов, из тех, что мельче Карасиковой стражи, пасли гусей с прутами наперевес, как ратники.
Сёмка ковылял рядом и грыз травинку. Я шёл и глядел по сторонам. Вот ради этого мы и воюем, и реку чистим. Пушки и замыслы все – это чтобы мужик за сохой ходил и орал мне про лемех через полосу, а не лежал под заставой с проломленной головой.
Двор Кваса стоял на отшибе, ниже по ветру, и встал он там не зря. Дух от квасильных чанов шибал такой, что Сёмка зажал нос за полсотни шагов.
– Дыши ртом, – посоветовал я. – И привыкай. Хорошая кожа начинается с плохого запаха.
Квас нашёлся меж рам с растянутыми кожами. Жилистый, кислый с лица, руки бурые от дубла по самые локти. В Хлынове он жил не так давно, пришёл с последним караваном, дело знал крепко, а разговоры не очень.
– Кормчий, – поздоровался он и глазами спросил «чего надо».
– Работа тебе. Сапоги шить.
– Кому?
– Ему.
Квас поглядел на Сёмку. На босые ноги его поглядел. Потом на меня, уже с сомнением, здоров ли.
– Пацану? Сапоги? – Он поскрёб затылок. – Кормчий, у меня на сапоги очередь из мужиков стоит. Которые в сапогах разве что венчаться будут.
Я молча развернул свёрток. Квас глянул, осёкся и взял кожу в руки. Помял, понюхал, согнул, поглядел на изломе. Лицо у него стало такое, какое у Микулы бывает над добрым железом.
– Ялова, – сказал он с уважением. – Кто делал?
– Кто делал, того уже не спросишь. Краюшку себе возьми, остальное для дела оставь, но самое важное – пацану сапоги.
– За такую кожу я тебе три пары сошью.
– Одну. Но слушай какую. – Я поставил Сёмку ровно, к столбу рамы. – Правый сапог простой. А левый – с подошвой наборной, из слоёв. Высотой вот. – Я подал ему мерную палочку с зарубкой, снятой ещё у плетня. – Слой к слою, прошить, чтоб держалось, а срезать верхний можно было ножом, не трогая остального.
Квас повертел палочку. Приложил к глазу, прищурился на Сёмкину ногу, и ремесло в нём стало поверх удивления.
– Короткая, стало быть. Под неё подкладываем. – Он кивнул сам себе. – А слоями на что? Сошью сразу в меру.
– А на то, что мера будет меняться. Нога распрямится – подошва станет велика. Срезал слой, и снова в меру.
– Распрямится? – Квас хмыкнул. – Нога? Кормчий, кость не кожа. Кожу вон я тяну, – он кивнул на рамы, – помалу тяни, так вдвое вытянется и не вспомнит. А дёрни разом – лопнет, и выбрось. На то недели идут. А кость есть кость.
Я поглядел на Сёмку. Сёмка поглядел на меня. Квас стоял меж своих рам и даже не понимал, что сейчас сказал.
– Кость у него целая, – сказал я. – У него жила стянута. А жила, Квас, та же кожа. Только живая.
Квас подумал. Поглядел на свои рамы, где кожи висели в растяжке, день за днём.
– Ну, коли жила… – Он пожал плечами. – Жилу, поди, тоже тянуть можно. Помалу только. Как у меня.
– Вот именно. Как у тебя.
Мерку он снимал сам, шнурком, обстоятельно, и Сёмка стоял во время этого не дыша, вытянувшись, как на смотру. Босую ступню его обвели угольком на доске, и он глядел на этот след так, будто там, на доске, лежала его новая жизнь.
– На вырост припустить? – спросил Квас.
– Только если немного. Вырастет – новые справим.
Квас крякнул. Так в Хлынове не говорил никто, даже атаман.
– К третьему дню придёте, – сказал он. – На примерку.



























