Текст книги "Речной Князь 8 (СИ)"
Автор книги: Afael
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)
Я спрятал дощечку за пазуху.
– Отпустил бы ты нас, мил человек, – сказал вдруг Линь. Сказал спокойно, по-хозяйски, будто предлагал мену на торгу. – Мы люди подневольные. Нас к сроку ждут. Не придём – почнут искать. Искать почнут – весь рукав перетрясут. Тебе оно надо?
– К какому сроку ждут?
– А вот через седмицу, – Линь впервые за весь разговор поглядел мне в глаза. – Так что смекай сам, какой тебе от нас прок.
Он думал, что торгуется. А я слушал его и считал. Седмица – и в Глотке хватятся своих рыбаков. Ещё дня три – и тамошний воевода, который пристреливает камни по коленам и прячет ряжи под водой, сложит два и два. Пропавшая лодка на рукаве скажет ему больше, чем иной гонец. И ждать он станет уже не рыбу. Будет лодьи собирать, а это еще сколько-то дней. Три, может чуть больше.
Мокроступы, звенья, пушки на колёсах. Всему, что мы ещё даже не начали, только что назначили срок.
– Грузи их, – сказал я и поднялся. – Идём домой. В полную силу идём.
Гнус открыл было рот, поглядел на меня и закрыл.
Три лодки отвалили от косы и пошли вверх. Седмица началась сегодня.
Глава 3
Вверх шли против воды, и грести я посадил всех. Пленных тоже.
– Это как же, – заикнулся Вьюн. – Мы ж полонённые…
– Полонённые сухари едят? – спросил Гнус. – Едят. Вот и отрабатывайте.
И они гребли. Гребли, надо сказать, справно, куда лучше, чем убегали. Пленных я поделил по лодкам, Линя с Вьюном взял к себе на вёсла, остальных забрали Бес с Рыжим на трофейную. Лодки шли караваном, борт в борт на плёсах, и Гнус с носа надзирал за всеми разом.
– Шире гребок! Во-от. Умеете же, когда не врёте.
Линь грёб лицом ко мне и в глаза старался не глядеть. Я выждал с версту и спросил.
– Воеводу вашего как звать?
Он сбился с гребка.
– На что тебе?
– Хочу знать, кто такие дощечки заказывает. Умный человек. Уважаю умных.
Линь пожевал губами. Врать тут было не о чем, и он это понимал сам.
– Гриней кличут.
– Гриня, – повторил я. – Ну и ладно.
И замолчал. Правил себе, глядел на воду, слушал, как Гнус вслух прикидывает, почём уйдёт трофейная лодка на устьинском торгу. Линь грёб и ждал.Поднимал голову, вздрагивал, сбивался. Ожидание ело его, как ржа крюк, и к полудню доело.
– Слышь, мил человек, – не выдержал он. – А пытать нас когда почнёте?
Гнус поперхнулся на полуслове. С трофейной поднял голову Бес, и шрам его шевельнулся.
– Я б поглядел.
Линь побелел. Вьюн тихо икнул и уронил весло на колени.
– Шутит он, – утешил Гнус. – Он у нас весёлый. По лицу просто не видать.
– Да погодь ты! – Линь отмахнулся, как от слепня, и повернулся ко мне. – Ты ж не просто так нас волокёшь. Выспрашивать должен! Сколько в крепости народу, где ворота, какая стража, когда смена. Я ж понимаю, не малец. Так спрашивай, душу не мотай!
– А чего спрашивать? Ты вон и так рассказываешь, – сказал я. – Посидите у нас. Потом отпустим, живых и целых. А знать мне твоё незачем. Да и что ты рассказать можешь?
Я оглядел этого худого мужика и вздохнул. Голь, что вызвалась искать Хлынов.
– Да как это незачем⁈ Мы ж оттуда!
Я хмыкнул и переложил потесь.
– Мне не надо. Я и так всё знаю.
Линь уставился на меня, как на лешего. Тут большая лодка поравнялась с нами, и Кряж окликнул через борт.
– Кормчий. Перекат впереди, за ивовым мысом. Как поведёшь?
– Правым берегом. Там корыто, пройдём.
Кряж кивнул, большая отстала. А у меня в лодке сделалось очень тихо.
Вьюн перестал грести. Он медленно повернулся к Линю, и губы у него поехали сами.
– Дядька Линь… – зашептал он так, что слышно было на обеих лодках. – Кормчим кликнули… Это ж который… который громом с воды… у которого лодьи чёрные… Он же Глебову силу всю…
– Цыц, – сказал Линь.
Только цыкнул он поздно и не на того. Догадка уже сидела в нём, и я видел, как она расходится по лицу. Воевода Гриня послал их вверх по гиблому рукаву глядеть, не объявится ли где страшный человек с грозовыми трубами. Они сходили. И нашли. Вот он, страшный человек, стоит у потеси в трёх шагах, дощечка с промерами у него за пазухой, и пытать ему никого не надо, потому что он всё знает.
На трофейной лодке Окунь Меньшой перекрестился. Подумал и перекрестился ещё раз.
– Гребите, – сказал я. – Перекат скоро.
Больше Линь ни о чём не спрашивал. Вьюн грёб так, что вода под лопастью кипела.
За полдень из-за поворота встал Хлынов. Над кручей тянулись дымы, с берега доносился стук топоров, у пристани теснились лодки. Линь поднял голову и долго смотрел.
– А мы думали, пусто тут, – сказал он тихо.
Ему никто не ответил.
* * *
К пристани подходили под стук топоров. Первыми нас увидели мальчишки на круче и ссыпались вниз горохом, с ором на весь берег.
– Пленных везут! Пле-е-енных!
Пока причаливали, народу набежало полгорода. Рыбаков выводили под сотней глаз, и шли они, как сквозь строй, втянув головы. Линь один держался прямо. У сходней уже топтался Луня с дощечкой.
– Кормчий, писать их как?
– Разведчики, под рыбаков скрывались.
– Это понятно. Поимённо. – Луня наставил писало на сивого. – Ты кто?
– Окунь.
– Окунь у нас свой есть, – отрезал Луня. – При деле.
– Пиши Меньшой, – бросил Гнус, протискиваясь мимо.
– Да что ж такое! – взвыл сивый. – Везде я у вас Меньшой!
Пленных увели в старую землянку под замок. Линь у входа обернулся, поискал меня глазами, будто недоспросил чего. Я уже знал чего.
Будете сидеть тихо и не пытаться сбежать – будем кормить, а потом, как дело закончим, отпустим. Попробуете сбежать, – я указал на Кряжа. – Наши бойцы вас выследят и тогда уж не взыщи.
Лунь кивнул и скрылся в своей временной тюрьме. К ним приставили двух бойцов на охрану.
Совет собрали сразу, не мешкая. В атамановой землянке сели тесно, и я рассказал всё одним духом. Что с воды Глотку не взять, пороки пристреляны по коленам, в воде ряжи. Зато спина у крепости голая, потому что там есть мшара, которую там держат за стену.А мшару мы прошли насквозь и обратно. Придумали перекидную дорогу, которую можно с собой нести. Что пушки поедут на колёсах, посуху пойдут полторы-две сотни, остальные водой, о том разговор после. И что времени нам осталось очень мало. Седмица, пока рыбаков хватятся, да ещё дни, пока за ними будут собирать отряд.
Землянка помолчала ровно один вздох. Потом заговорили все разом.
– Вы вшестером шли! – Бурилом перекрыл всех. – А тут две сотни, да пушки, да припас на горбу. Выдержат твои гривы две сотни?
– Гривы выдержат, – сказал Кряж. – Грива песок да корень, по ней хоть конно иди. Прогалы – вот где жила тонкая. Потому дорога и шагает. Перешли по звену, потом перенесли и далее. Толпой туда никто не полезет.
– Сколько весу в пушке с ходом? – это уже Дубина, поверх атамана.
– Пудов тринадцать.
– Обод в ладонь за седмицу не согну, и не проси. Наборный соберу, из косяков на шипах и башмаки на него, чтобы упор был. У меня дубовый кряж сохнет, его и пущу. Микула, оковку потянешь?
– Потяну, – Микула уже загибал пальцы. – Только уголь ты мне весь выжрешь, так и знай.
– После похода хоть обожрись.
– А город? – Бурилом вернул себе слово кулаком по столу. – Войско уйдёт, Хлынов голый останется. А снизу уже шарят, ты сам пятерых привёз.
– Мы уйдём раньше, чем они сюда дойдут. Потому и собрал вас срочно, – я помолчал. – К тому же, мы дружину здесь оставим для защиты.
Атаман пожевал ус, подумал, крякнул.
– Вот же ты… Ярик. Послали боги Кормчего. За войском кого шлёшь? Кормщика, окромя тебя, нету.
– Лыко встанет на потесь. Вверх он дорогу знает, потому нормально дойдёт. А вниз флот Щукарь поведёт, он в Устье.
– Я⁈ – Лыко аж привстал.
– Ты. Вот грамотка Волку, – я дописал последнюю строку и протянул дощечку. – Гридь поднять всю, забрать самострелы все, что есть, сбрую ратную, припас. И вниз, не теряя ни дня.
– А на словах чего передать?
– На словах скажи, пусть поторопится. Остальное в грамотке, а то переврёшь.
– Я⁈
– А то, – важно подтвердил Гнус. – У меня хоть складнее выходит, но меня не отправляют и я уже догадываюсь почему.
– Пахом. – Я повернулся к гончару, и тот сразу насторожился. – Для тебя новое особое задание будет. Нужны малые горшки, размером с яблоко. Круглые и полые внутри.
– Ох чуял я беду. Ещё ведь думал больным сказаться, – повторил Пахом. – Да на что тебе горшки с кулак? Кашу в них курам варить? Экие ты развлечения стал выдумывать, Ярик!
– Придёт время, увидишь.
Пахом вздохнул с тоской человека, который спорить уже пробовал, да всё мимо.
– Вечно у тебя так. Сперва дурость, потом гром.
– Лапти твои лешачьи, – Бурилом поднял со стола мокроступ, который я бросил туда в начале разговора, и примерил к сапожищу. – Сколько надо?
– Сотни полторы пар. Кряж покажет из чего и как делать.
– Подниму всех, у кого руки из плеч. – Он поставил лапу и обвёл землянку глазами. – Ну, чего расселись тогда. Лыко, тебе до света грести. Разошлись.
* * *
Из атамановой землянки я вышел, когда солнце ещё висело над лесом. У крыльца меня ждали. Дарья стояла поперёк дороги, как застава, руки в боки, и Зоя рядом глядела в сторону, пряча улыбку.
– Ярик, – начала Дарья, а когда она начинала с имени, это уже пора напрягаться.
– Чего случилось?
– Рыбки хочется, вот чего случилось. Мы за делами твоими которую неделю кашу да мясо, мясо да кашу. Душа рыбки просит.
– Сетишки ставят парни, – вступила Зоя, – да с уловом что-то туго. Всё стройка да работа. Какая там рыба, одни раки смеются.
– А ты, помнится, с реки приходил всегда с уловом, – Дарья прищурилась. – Как ловил, никто не видал. А улов был. И нам с Зойкой носил, долю. Или забыл уже, как у меня стряпню выпрашивал?
– Я выпрашивал?
– А кто? Стоял вот с таким лицом. – Она показала, с каким, и Зоя прыснула.
– Дарья, у меня мокроступов полторы сотни пар. Прутья, вязка, пробы…
– Без тебя навяжем, – отрезала она. – Руки есть, Кряж покажет. А ты нам добудь ужин. Царский. Чтоб было ради чего пальцы лыком колоть.
Я поглядел на Зою. Зря поглядел, помощи там не было.
– Сходи, – тихо сказала она. – Когда ещё доведётся. Да и рыбки хочется страсть.
Вот этим она меня и взяла. Торговаться с Дарьей не брался даже Гнус, а против них двоих не стоял никто. Я вздохнул, и махнул рукой. Лучше рыбачить, чем мокроступы вязать.
– Бес! Рыжий! Гнус! – крикнул я через двор. – Удочки собирай, идём за ужином!
Ватага Карасика выросла из-под земли раньше, чем я договорил. Только что никого не было, и вот стоят всем выводком, и глаза уже горят.
– И нам! Дядька Кормчий, и нам можно⁈
– Червей копать умеете? Тогда можно.
В снастном сарае пахло смолой и пенькой. Чего тут только не осело за время пока мы возили припасы из Устья. Гнус зарылся в короба, Рыжий молча перебирал крючки, пробуя жала на ноготь, и отложил себе три самых острых.
– Ты на кого собрался? – спросил Гнус.
– На большую.
– Все на большую. А таскать мелочь будем.
Жилки нашлись волосяные, грузильца свинцовые, привозные, поплавки мальцы вызвались резать сами. Удилища брали в лещиннике за банями, и тут началось главное. Каждый малец искал хлыст подлиннее, Смоляк срубил себе жердину вдвое выше себя и волок её аж по земле.
– Ты куда с ней? – не выдержал Бес.
– На большую!
– Вы сговорились, что ли.
За баней копали червей. Копали с ором, с дележом, двое сцепились за самого жирного, и разнимал их Гнус.
– Тихо! Делю по-торговому. – Он разорвал червяка пополам. – Вот. Каждому по целому.
– Это ж половина!
– Это смотря как считать.
Перед выходом Гнус всё-таки попробовал схалтурить.
– Слышь, Кормчий. А может, сеть? Трофейная же, добрая, один раз завели – и Дарья нас неделю хвалит.
– Без сети. Сеть это работа, а мы за радостью идём.
– По-честному, значит. – Гнус вздохнул. – По-честному у нас один ты умеешь.
Пошли вверх от города, за мыс, подальше от стука топоров. Солнце легло на лес, пацаны неслись впереди с лопатой наперевес, Рыжий нёс корзины. Бес шагал рядом со мной, молчал полдороги и наконец разродился.
– Слышь, Кормчий. Горшки эти. Фитиль как мерить будем? Короткий возьмёшь – в руке рванёт. Длинный возьмёшь – он у ворога под ногами дотлевать будет. А тот не дурак, возьмёт да обратно кинет.
– Верно думаешь. Надо, чтоб долететь успел, а отбросить не успели.
– Это ж на вздохи считать придётся. По пробам.
– Завтра и посчитаем. На дальней гари, чтоб город не пугать.
– Чур я кидаю! – обернулся Гнус.
– Ты орёшь, – сказал Бес. – Кидает Рыжий.
Заводь лежала тихая, тёмная у коряг, золотая на отмели. Пацаны ссыпались к воде наперегонки, Смоляк волок свою жердину через кусты с треском на весь лес. Сёмку через валежник переправил Рыжий, поднял под мышки и перенёс, как котёнка, а Карасик уже орал от воды.
– Сёмке место у коряги! У коряги ему, там сидеть сподручно!
Сёмку усадили на чистый песочек, дали лучшую жилку, и он сиял так, что хоть лучину от него зажигай.
Я выломал ольховый хлыст и опустил палку в реку.
Река отозвалась сразу.
У коряги рядком держались лещи, мордами против течения, как кони у коновязи. Жаберные крышки их мерно ходили. Под обрывом кружила щука, вокруг неё на полперестрела было пусто. По отмели сыпалась серебром мелочь. Я повёл даром дальше, вдоль русла, за поворот. Раньше на пятьсот шагов я видел чётко, а дальше картина плыла, как берег в дождь. Теперь она не плыла. Теперь я видел, как у дальнего камня стоит язь и у язя дрогнул плавник.
Вырос, значит. Дар рос молча, как дерево растёт, и замечал я это всегда врасплох.
– Сёмка, – сказал я. – Твоя прямо под тобой стоит. Опускай тихонько и жди.
Сёмка опустил, замер, и червяк ещё не дошёл до дна, как его повело. Леща он вытащил широкого, в две ладони, золотого на закате. Сёмка сунул два пальца в рот и свистнул так, что с того берега поднялись утки.
– Пе-е-ервый! Мой первый!
– Карасик, под корягу кидай. На локоть правее.
– Дядька Кормчий, там же тень одна!
– Кидай.
Червяк ушёл под воду, а я смотрел, как ближний лещ повернулся, подошёл, встал над ним. Пожевал воду. Подумал.
– Не дёргай. Ждёт… Подсекай!
Карасик подсёк раньше, чем шевельнулся поплавок, и завизжал на всю заводь. По берегу пошёл шепоток, горячий, как угли под золой.
– Он же до поплавка сказал…
– Цыц! Кидай, куда велено!
– Смоляк, твою жердину к лопухам. Ага, вот так. – Я оглядел мелкого из Карасиковых. – А ты, мыловар, смени червя. Твоего она уже обнюхала и обиделась.
– Кто обиделся⁈
– Плотва. Вон стоит, нос воротит.
Мыловар сменил червя и тут же вытащил ту самую плотву. Карасик не выдержал первым. Подобрался ко мне бочком, посопел и спросил в лоб.
– Дядька Кормчий. А ты её видишь, да? Под водой?
– Вижу.
– А как?
– А вот этого я и сам не знаю.
Карасик поглядел на меня, на воду, опять на меня. Видно было, что такой ответ ему нравится больше любого другого. Чудо с объяснением уже не чудо.
Гнус тем временем вёл свою войну. Он подсмотрел, с какого места я вытащил трёх подряд, дождался, пока отойду, и воцарился там со своей удочкой. Сидел долго, важно, поплёвывал на червя. Поплавок его стоял, как вкопанный.
– Место же рыбное! – не выдержал он наконец.
– Место то же.
– Да в чём тогда дело⁈
– Она тебя слышит, – серьёзно сказал Бес. – Подойдёт, послушает и уходит.
Пацаны полегли. Гнус обиделся и ушёл копать червей, раз рыбацкой славы не вышло.
Беса я навёл на щуку сам. Показал, куда кинуть живца, и видел, как она пошла с глубины за ним. Дальше началось светопреставление. Жилка запела, Бес взревел, щука вылетела из воды свечой, и Бес полез за ней прямо в заводь, по колено, по пояс. Рыжий ухватил его сзади за пояс, как жеребца за узду.
– Уйдё-ёт! – ревел Бес.
– Не уйдёт, – сказал Рыжий, упёрся, и вдвоём они выволокли её на отмель.
Щука билась на песке, длиной с руку. Сразу видно, что злая и старая. Бес стоял над ней мокрый по грудь и дышал, как после абордажа. Второй раз за два дня человек искупался, и опять не в бане.
Окунь сел на крючок Рыжему уже в сумерках, с ладонь размером.
– О! – обрадовался Карасик. – Окунь!
– Который? – отозвался Гнус. – Наш или Меньшой?
Народ захихикал.
Я ловил больше всех, и прятать это было уже не от кого. Закидывал туда, где стояла рыба, и вынимал. Закидывал и вынимал. К темноте обе корзины не закрывались, и у корзин настал Сёмкин час. Он достал свою дощечку, пересчитал всё до хвоста и огласил заводь.
– Лещей двадцать три. Плотвы сорок одна. Язей семь. Щука одна, Бесова. Гнусовых – два ерша.
– Это кто считал⁈ – взвился Гнус.
– Книга врать не умеет, – важно сказал Сёмка.
Шли домой в темноте. Кукан Рыжий взял на плечо, как коромысло, и щучий хвост бил его по колену всю дорогу. Пацаны наперебой врали, кто кого поймал, ну и каждый лещ по дороге подрастал вдвое. А из-за мыса, от города, уже тянуло дымом. Дарья грела котлы, не дожидаясь улова.
Знала, с кем торговалась.
К кострам мы вышли из темноты. У землянок горело в три огня, и возле каждого сидели люди с прутьями. Вязали. У Дарьиного крыльца уже белела горка готовых лап.
Дарья поднялась навстречу, откинула крышку с корзины и долго глядела внутрь. Потом посмотрела на меня, и заулыбалась.
– Ну, – сказала она. – Теперь верю. Возьмёшь ты свою Глотку.
Рыбу чистили всем выводком, тут же, у воды. Чешуя летела в огонь и вспыхивала искрами, пацаны честно делили славу, Сёмка сверялся с дощечкой и пресекал враньё. Над котлами встали Дарья с Улитой, и началось священнодействие. Командовала Дарья, как Хвощ расчётом, коротко и страшно.
– Воду не всю! Лук клади. Пену сымай, куда глядишь! Мелочь первой, лещи опосля!
На углях рядком шипели подлещики, и дух от них пошёл такой, что вязальщики у костров начали ошибаться в вязке. Город стягивался к котлам сам, без зова, со всех концов.
– Ведите рыбаков, – сказал я страже. – Ужинать.
Пленных привели всех пятерых. Они встали на краю света, щурились на огонь и мялись, не понимая, куда их привели и за что. Дарья оглядела их, как оглядывала всякий новый рот в своём хозяйстве.
– Чего встали. Садись вон туда, миски держи.
Вьюн сел первым и первым получил. Ложка его замелькала так, что Гнус присвистнул. Окунь Меньшой сначала понюхал, потом попробовал, потом перестал отрываться. Линь ел медленно, по-хозяйски, и глаза его работали вместе с ложкой. Оглядел куканы у воды. Корзины оглядел.
– Это чем же вы столько взяли? – не выдержал он наконец. – Неводом?
– Удочками! – гордо сказал Карасик.
– За вечер⁈
– Ну да, – уточнил Сёмка. – В книге записано.
– Врёте.
Тут пацанов прорвало. Они загалдели все разом, перебивая друг друга, про корягу, про плотву, которая обиделась, про то, как Кормчий говорит, куда кидать, и говорит «тащи» раньше, чем дрогнет поплавок. Линь слушал, и ложка его ходила всё медленней. Потом остановилась совсем.
Он положил её на колено. Посмотрел на тёмную реку, туда, где за всеми коленами и протоками сидела его Глотка со всеми её ряжами, спрятанными под водой. Потом на меня. Доедал он молча и больше ни про что не спрашивал.
У дальнего костра тем временем Гнус потчевал вязальщиков гонкой. Пересказывал он её третий раз за день.
– … а их восьмеро на вёслах, река кипит, а нас двое с половиной! И я командую…
– Давеча шестеро было, – заметил кто-то.
– Так я вспомнил получше!
Подошёл Бурилом, принял миску, хлебнул поверх голов и зажмурился.
– Ради такого, – сказал он, – можно и повоевать.
Зоя нашла меня сама. Принесла миску, села рядом, плечом к плечу, и взяла с земли недовязанную лапу. Прутья ходили у неё в пальцах споро.
– Кривая выходит, – пожаловалась она.
– Первая всегда кривая. Спроси у Кряжа.
– А ты почём знаешь? Ты ж не вязал ни одной.
– Зато кривых навидался.
Она фыркнула и пихнула меня плечом. Уха была горячая, огонь тёплый, и больше нам говорить ни о чём не хотелось.
Пленных поднимать стали уже по углям. Четверо пошли, а Линь у костра задержался, потоптался и обернулся ко мне.
– Слышь, Кормчий.
– Чего?
Он пожевал губами, поглядел на реку, опять на меня. Что-то в нём ворочалось, большое, и наружу пока не шло.
– Ничего, – сказал он. – Уха добрая.
И пошёл за своими в темноту.
Глава 4
«Навь» уходила с первым светом.
Туман ещё лежал на воде, и лодья стояла в нём как корова в молоке. Гребцы рассаживались, зевая. Лыко расхаживал по корме хозяином, покрикивал на погрузку и каждые десять вздохов трогал грудь, где лежала грамотка.
– Да тут она, тут, – не выдержал Гнус с берега. – Дырку протрёшь.
– Моя грамотка. Что хочу, то и делаю.
– На словах чего передать, помнишь?
– Поторопись! – рявкнул Лыко. – Заучил уже! Разбуди меня середь ночи – скажу!
– Вот середь ночи и скажи, как доплывёшь. И ещё Волку передай, что за зелье тут Гнус отвечает.
– Это зачем?
– Чтоб поторопился, – сказал Бес.
Гребцы заржали. Брага оттолкнул нос от сходней, Лыко встал к потеси, напыжился, и «Навь» тронулась вверх, против воды. Мы постояли, поглядели, как туман закрывает её по мачту, а потом совсем. Пошла.
Я выдохнул и пожелал парням хорошей дороги. Я вчера Лыко много раз объяснял как правильно проходить Прорву и заставил выучить маршрут слово в слово. Теперь оставалось только ждать.
Зато своего дела у нас было по горло.
Завтракали у себя в землянке, вчетвером, как повелось. Дарья выдала каши и вчерашних лещей, с хрустящей шкуркой, и Гнус долго возился, выбирая себе того, которого вчера считал своим.
– Два ерша, – бормотал он. – Это ж надо было так посчитать. Сёмка твой в книгу пишет, а совесть у него где?
– Там же, где твоя удочка, – сказал Бес. – В лопухах.
– Ладно. – Я отодвинул миску. – Слушай про сегодня. Горшков пока нет, зелье тратить нельзя, греметь над городом тем боле. А фитиль мерить надо уже сейчас. К обжигу мера должна лежать готовая.
– А чего его мерить без зелья-то? – Гнус оживился. – Бахнуть же надо, чтоб понять.
– Бахать незачем. Нам от фитиля нужно только время горения. Втыкаем шнур в болванку, подпалил, кинул, и считаем вздохи, пока догорит. Короткий – рванёт в руке. Длинный – ворог успеет поднять и вернуть. Наше окно посерёдке, его и ищем.
– Вопрос один. Сколько вздохов на ладонь шнура, – кивнул Бес.
– Вот это и посчитаем. Ладонь, полторы, две. По десять бросков на каждую.
– А вздохи чьи? – встрял Гнус. – Вздох у всякого свой. У Рыжего один вздох – как у меня три. Он вдохнул, а я уже пообедал.
– Потому считать будешь ты. Рот у тебя всё одно не закрывается, пусть хоть пользу даёт.
– Это мера, значит, такая будет, – сощурился Гнус. – Гнусов счёт.
– Войдёшь в Книгу, – пообещал Бес и ухмыльнулся.
Рыжий доел кашу, отставил миску и спросил своё, одно за всё утро.
– Кидать мне?
– Тебе. С твоей руки и мерить будем, у остальных до твоего броска недолёт.
– Только чадное на пробу не вари, – сказал вдруг Бес и поморщился. – Я после того погреба седмицу чихал.
– Какого погреба? – тут же сделал стойку Гнус.
– Грекова. Тебя не было. И радуйся, что не было.
– Нет, погоди. Что за погреб? Чего я опять пропустил?
– Преисподнюю, – сказал Бес и встал из-за стола.
Зелья у нас, кстати, лежало вдоволь. Грековский товар с «Нави» так и стоял в сухой яме под замком, кули селитры, туеса с серой, всё отвешено стариковской рукой точно, до золотника. Грек своё дело знал, и должок за ним копился давно. Я как раз прикидывал, во что этот запас перельётся к концу седмицы, когда в дверях заслонило свет.
Пахом пришёл. По локти в глине, борода в глине, и глаза нехорошие, решительные.
– Кормчий, – сказал он. – Пошли-ка. Давай по горшкам твоим порешаем, пока глина мокрая. А то налепим не пойми чего, а виноват после я.
Я поднялся. День начинался правильно.
* * *
До гончарного двора Пахом вёл меня, как под конвоем, и всю дорогу жаловался. На глину, которая нынче не та. На детишек, которые нынче не те. На заказчиков, которые сами не знают, чего хотят, а виноват потом мастер.
– Ты хоть скажи, под что лепим, – закончил он уже у плетня. – Под мёд? Под масло?
– Под войну, Пахом.
– Тьфу на тебя. Я серьёзно спрашиваю.
Двор у яра встретил нас запахом мокрой земли и печного дыма. Онисим сидел за кругом, гонял его ногой и вытягивал горшок. Первуша на чурбаке мял глину в ладонях. Тишина стояла редкостная, и продержалась она ровно до того, как я взял прутик и начертил на земле.
– Гляди, мастера. Надобно мне вот такое. Тулово круглое, с кулак в обхвате. – Я обозначил размер, чтобы в сбрую влезал. – Горло узкое. Мы тута громовую смесь насыпем. Как горшок, только рукой кидать сподручнее. И чем больше налепите, тем лучше.
Онисим бросил круг и подошёл. Поглядел на чертёж, потом на Пахома, и в глазах его зажёгся огонёк человека, которому дали повод.
– Ну, это просто. На круге вытяну, за три дня.
– На круге, – хмыкнул Пахом. – Слыхал, Кормчий? Он тебе на круге пузо с пупком вытянет. А тебе ровное надо, гладкое. Такое в форму бить следует.
– Форма шов даёт! По шву треснет!
– А пупок твой не треснет?
– Мой всю жизнь держит! Я горшки лепил, когда ты ещё ядра свои в руках не держал!
– Так и я не вчера родился!
Они сошлись над чертежом грудь в грудь, и прутик мой затоптали в первые же десять вздохов. Я отступил к Первуше. Тот подвинулся на чурбаке, освобождая место, словно мы затяжной дождь собирались пережидать.
– Это у них надолго?
– До обеда, – прикинул Первуша. – Может, до вечера. Про швы у них любимое.
– Тогда слушай ты. С горшками понятно, слепят, как ни ругайся. Но есть второй вид этих горшков, и он хитрый. Такой же горшок, да по всему боку дырки нужны. Частые, с горошину.
Первуша перестал мять глину.
– Дырки? Насквозь?
– Насквозь. И чтоб при обжиге не потрескался.
Парень думал недолго. Повертел свой ком, ковырнул ногтем.
– Так это соломой делается. Режешь солому коротко, в сырую стенку натыкаешь. В печи она выгорит дотла, а дыры останутся. Ровные, гладкие, и трещин не будет, потому как мы ничего не кололи.
– Точно выгорит?
– Я дедовы цедилки так лажу. Под творог. Только там дыра крупная, а тебе помельче натычем, соломина-то вон какая.
Я поглядел на него с уважением. Задача, над которой я собирался ломать голову сам, решилась на чурбаке за два вздоха.
– Чего вы там шепчетесь⁈ – Онисим оторвался от спора и навис над нами. – Чего он тебе наплёл, Кормчий? Ты его не слушай, у него тулово набок ползёт!
– Он мне решил как дырки в этих горшках делать. Соломой.
Стало тихо. Пахом с Онисимом переглянулись, и на обоих лицах проступила одинаковая досада – так глядят люди, у которых простое увели из-под носа.
– Со-ло-мой, – по складам повторил Онисим. – Ишь ты. А я, по-твоему, до соломы бы не дошёл?
– Дошёл бы, дед. К покрову, – сказал Первуша.
– Ах ты ж поганец!
Онисим замахнулся на внука мокрой тряпкой, Первуша увернулся привычно, не вставая с чурбака. Пахом заржал, за что тряпка тут же развернулась в его сторону.
– А ты чего ржёшь⁈ Твой-то догляд где был? Вместе сидели!
– Я ядра лью, мне твои цедилки без надобности!
– Вот и лей своё, а в горшки не лезь!
– Меня Кормчий к горшкам приставил!
– Так, – сказал я, и ругань осела, как пыль после воза. – Делим работу. Онисим тянет тулово, он по кругу первый. Пахом ведёт обжиг, у него печь и глаз. Первуша занимается дырявыми горшочками. Как можно больше и тех и других, и чтоб один в один.
Я думал, что помирил. Ошибся. Теперь они сцепились заново, уже о том, чей черёд главнее. Онисим не желал тянуть под Пахомов догляд. Пахом не желал жечь то, что намял Онисим, без права забраковать. Первуша попробовал вставить слово и получил от обоих разом, чтоб не лез поперёк старших со своей соломой.
– К сроку поспеете? – перекрыл я их.
– Поспеем! – рявкнули оба хором, не прерывая ссоры.
Я пошёл к калитке. За спиной Онисим уже доказывал, что брак начинается в печи, а Пахом – что брак начинается на круге, и оба сходились только в одном. Первушина солома тут вообще ни при чём, хотя без неё, если разобраться, ничего бы и не вышло.
У плетня я обернулся. Первуша сидел на своём чурбаке, лепил пробный горшок и улыбался в обе щеки. Будущее нашей войны рождалось у него в ладонях, под чужую ругань.
Мастера, которые так орут, халтуры не слепят. Этим их двор и был хорош.
* * *
Дальше я пошёл искать артель Карасика и попал на похороны, судя по лицам.
Хоронили всё сразу. Вдоль стены стояли короба с мылом, увязанные, готовые в дорогу, и на одном сидел Карасик, подперев щёку кулаком. Ватага его расположилась вокруг так же, рядком, носами в землю. Даже Смоляк притих, а уж его-то слышно обычно раньше, чем видно.
– Это по ком горюем?
Молчание. Потом Карасика прорвало.
– Мы ж готовили! – Он хлопнул ладонью по коробу. – Три сорта! С зарубками, со счётом, как учили! «Навь» в Устье пошла, а нас не взяли! И мыло не взяли! Я уж и цену в голове сторговал, и кому первому нести знал. А она утром ушла, а мы тут.
– Дядька Лыко сказал, не до вас, – мрачно добавил мелкий. – Не до вас, говорит, сопливых.
Я поглядел на эти рожи. Обида на них стояла честная, трудовая. Люди готовили товар, а их обошли, и никто даже не объяснил, за что.
– Так, – сказал я и присел на соседний короб. – Слушайте. Говорить этого я вам не должен, но скажу. По секрету. Кто разболтает – тот мне не работник больше. Ни в мыле, ни в чём.
Подействовало мгновенно. Ватага сдвинулась ко мне так плотно, что стало тесно дышать.
– «Навь» не торговать пошла. Какой сейчас торг, когда враг у ворот. Она пошла за войском. Скоро сюда придёт вся гридь, все корабли, и мы уйдём в поход на Глотку. Нас уже ищут, сами видели. И вот тут мне нужны вы.
– Мы? – Карасик поднял голову.
– Вы. Чужие про нас уже вынюхивают. Пленных видали? То-то. Этих мы взяли, а кто сказал, что они последние? Мне по за городом нужны глаза.
Ватага переглянулась. До них начинало доходить, и глаза загорались один за другим, как лучины.
– Служба такая. Вы же по лесу бегаете вокруг Хлынова и убегаете далеко, – Карасик было попробовал возражать, но я только махнул рукой. – Думаете я вас не знаю? Сам таким был. Так вот. Я прошу вас не бегать без оглядки, а по сторонам посматривать. Дозорными теперь будете. Подмечайте следы новые, может ещё что-то необычное. Но не всё подряд. Только самое важное, чтобы доложить мне или атаману. Знаете притчу про мальца, что тонул? – ватага замотала головами. – Малец купался и в шутку кричал что тонет, помогите, мол. Один раз его спасли, второй раз, а потом народ ему верить перестал, и когда он по-настоящему тонуть стал, его спасать никто не побежал.
Мальчишки переглянулись и закивали.
– Так вот и вы думайте что доложить, а что просто фантазии. Дело серьёзное. Все что увидели сначала Карасику несёте, а он мне или Атаману, если меня нет.
– А чего ж Карасику-то, – заикнулся было мелкий.
– А того, что Карасик у меня дворы разведывал в Устье ещё. Он старший. – Карасик на коробе выпрямился так, будто его в сотники произвели. – Дальше. Увидели чужого – не геройствовать. Не следить за ним по кустам. Ноги в руки, и к старшим. Ваше дело увидеть и сказать. Остальное наше.
– А зваться нам как? – деловито спросил Смоляк. – Ну, службе нашей.



























