Текст книги "Шеф с системой. Противостояние (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

– Странный вкус. Острое, сладкое, солёное – всё сразу.

– И как?

Она откусила ещё. И ещё. Доела кусок в четыре укуса, сама не заметив.

– Ещё дай.

Я рассмеялся и протянул ей вторую порцию. К её щекам уже возвращался румянец, глаза блестели. Та самая Варя, которая пять минут назад еле ноги волочила.

Лука подобрался к столу, вцепился в свой кусок обеими руками.

– Горячо, дед, – предупредил я. – Подожди минуту.

– Не дождусь.

Он откусил, обжёгся, выругался сквозь зубы – и продолжил жевать, не обращая внимания на боль. После третьего укуса его морщинистое лицо разгладилось, глаза заблестели.

– Слышь, парень, – он ткнул пальцем в пиццу. – Это ж волшебство какое-то. Я полчаса назад ног не чуял, а теперь хоть в пляс иди.

– Не волшебство. Огненная душица.

– Да хоть адская петрушка, мне плевать. Ещё давай.

Третья пицца. Четвёртая. Пятая.

Я раздавал куски всем, кто подходил к столу, – мужикам, женщинам, мальчишкам. Прохор жевал медленно, беззубым ртом, но на лице его расплывалась счастливая улыбка.

– Вот это я понимаю, – бормотал он. – Вот это еда. А то каша да каша, сухари да сухари…

Зал преображался на глазах. Там, где пять минут назад сидели измотанные до полусмерти люди, теперь царило оживление. Кто-то смеялся, другие спорили, некоторые уже вскочили и ходили по залу, разминая ноги. Усталость отступала, унося с собой уныние и безнадёжность.

Бык доел третий кусок, вытер руки о штаны и огляделся.

– Слышьте, мужики, а чего мы сидим-то? Работа сама себя не сделает.

– Вот именно, – поддержал Волк. – Где тут лопаты? Мусор сам себя не выгребет.

– Я окна осмотрю пока. Поправлю те, которые совсем плохие, – подал голос один из мужиков. – Доски есть?

– В углу лежат, – отозвался Угрюмый. Он уже стоял, расправив плечи, и выглядел так, будто выспался и отдохнул неделю. – Бери и работай. Кто ещё?

Руки поднялись по всему залу. Люди вскакивали из-за столов, разбирали инструменты, расходились по зданию.

Перед глазами вспыхнули золотистые буквы.

Достижение: «Полевая кухня»

Вы накормили и восстановили силы отряду (10+ человек).

Награда: +500 Опыта.

Репутация в Слободке: «Кормилец» (Повышена).

Я моргнул, и буквы погасли. «Кормилец». Неплохо звучит.

Варя подошла, встала рядом.

– Колдовство какое-то, – сказала она тихо, глядя на суету вокруг. – Только что все дохлые сидели, а теперь носятся как ужаленные.

– Говорил же – лекарство.

– Ты это специально? Траву эту свою?

– Специально.

Она покачала головой, но в глазах её мелькнуло уважение.

– Хитрый ты, Сашка.

– Я повар. Моё дело – кормить людей. Сытый человек – он и работает лучше, и думает яснее.

Угрюмый подошёл, хлопнул меня по плечу.

– Ну, повар. Удивил. Теперь понимаю, почему с тобой вся эта каша заварилась.

– Какая каша?

– Белозёров, Посадские, вот это всё. – Он кивнул на зал, где кипела работа. – Ты не просто жратву готовишь. Ты людей меняешь, а это опасный талант.

Я промолчал. Он был прав. Еда – это оружие, которое люди недооценивают. Сытая армия побеждает голодную. Накормленный работник делает за двоих. А человек, который знает, что его накормят, – пойдёт за тобой куда угодно.

– Ладно, – Угрюмый развернулся к выходу. – Хватит болтать. Работа ждёт.

Он ушёл, а я остался смотреть на пустой противень, на котором час назад лежала первая пицца.

Пицца «Феникс», – вспомнил я название из системного сообщения. – Птица, которая восстаёт из пепла.

Символично. Мы тоже восстанем. Из пепла, гари и руин. И никакой Белозёров нас не остановит.

Я отложил противень и пошёл помогать остальным.

Глава 4

Михаил Игнатьевич вернулся из Палат в скверном настроении, и виной тому был не возраст и не усталость – хотя спина ныла, а ноги гудели после целого дня заседаний.

Виной был пожар.

День начался с доклада, от которого у него потемнело в глазах. Ночью в Слободке полыхало так, что зарево видели по всему городу – люди выбегали на улицы, кричали, что горит весь район. Пожар в городе – это катастрофа, которую любой правитель боится больше чумы и войны вместе взятых. Дома стоят тесно, ветер несёт искры через улицы, и одна незатушенная головня способна превратить полгорода в пепелище за считанные часы. За такое летели головы – в самом прямом смысле.

К счастью, обошлось. Горело каменное здание, пламя сожрало строительные леса, но на соседние дома не перекинулось. Слободские сами справились с огнём.

Сами. Без городской стражи.

Михаил Игнатьевич швырнул перчатки на стол с такой силой, что они отлетели к чернильнице, и прошёл к окну. За стеклом темнел вечерний город – крыши, дымы, редкие огоньки фонарей у богатых домов. Где-то там, на границе Слободки, в тёплом караульном доме с толстыми стенами, сидели стражники. Его стражники, которым он платил жалованье из городской казны, которых он кормил и одевал. Люди, обязанные по уставу бежать на пожар первыми.

Они сидели в караулке, смотрели на зарево над Слободкой – и не двинулись с места.

Доклад десятника он получил три часа назад и едва удержался, чтобы не разнести кулаком столешницу прямо в Палатах, на глазах у писарей. «Не видели ничего подозрительного, ваша милость. Зарево заметили, но решили, что костры жгут. Пока разобрались, пока оделись – уже и тушить было нечего».

Враньё. Наглое, неприкрытое враньё, которое десятник нёс, глядя посаднику в глаза. Потому что знал – ничего ему за это не будет. Потому что за ним стоит кое-кто посерьёзнее городского головы.

Двенадцать лет Михаил Игнатьевич строил эту систему – расставлял людей, создавал противовесы, следил за балансом между всеми силами, которые рвали город на части. Двенадцать лет он был канатоходцем над пропастью, и канат всё это время держался натянутым только благодаря его усилиям.

А теперь его собственная стража в открытую плевала на его приказы, потому что приказы отдавал кто-то другой.

Белозёров.

Михаил Игнатьевич скрипнул зубами при одной мысли об этом имени. Жирный кот, который с каждым годом наглел всё больше, который платил в казну всё меньше налогов, но требовал всё больше уступок. Гильдия была нужна городу – без купеческих денег не построишь дорог, не починишь стен, не накормишь стражу. Поэтому он терпел, год за годом проглатывал Еремеевы выходки, закрывал глаза на нарушения и думал, что это и есть политика – искусство возможного.

Сегодня Белозёров перешёл черту.

Поджог – его рук дело, сомнений быть не могло. Повар чем-то крепко насолил Гильдии, и Еремей грубо, топорно ударил в ответ, совсем не в своём стиле. Обычно он душил людей бумагами, судебными исками и блокадой поставщиков, а тут – факелы в ночи, пламя до небес, угроза всему городу.

Нервничает. Боится.

Но хуже всего была демонстрация. Стража сидела в караулке и смотрела на пожар, не шевельнув пальцем, пока полгорода глазело на зарево и гадало, сгорит Слободка или нет. Это было недвусмысленное послание, адресованное лично ему, посаднику. Мол, смотри, Михаил Игнатьевич, – твои люди служат мне. Твоя власть – фикция. Настоящий хозяин города – я.

Ты обнаглел, Еремей, – подумал он, глядя на тёмные крыши за окном. – Совсем страх потерял. И за это ты заплатишь.

Он отвернулся от окна и подошёл к столу, на котором лежала развёрнутая карта – не парадная, с золотым тиснением и красивыми виньетками, а рабочая, истёртая на сгибах, испещрённая пометками и залитая чернилами в одном углу. Много лет он водил по ней пальцем, расставляя фигуры и просчитывая ходы, и карта знала о городе больше, чем любой летописец.

Синее, красное, серое – три цвета, три силы. Двенадцать лет он держал баланс между ними. А теперь в сером пятне Слободки горело. И висела драконья голова над недостроенным трактиром.

Этого нельзя было оставлять без ответа.

Михаил Игнатьевич подошёл к двери и приоткрыл её ровно настолько, чтобы голос долетел до приёмной.

– Степан.

Секретарь появился мгновенно – сухонький старичок с цепкими глазами, который служил ещё его отцу и знал все секреты этого дома лучше, чем собственную жену.

– Слушаю, Михаил Игнатьевич.

– Пошли за капитаном Ломовым. Пусть явится ко мне немедленно, что бы он сейчас ни делал.

– Капитан в Слободке, ваша милость, опрашивает свидетелей пожара. Вернётся не раньше…

– Я знаю, где он находится. – Михаил Игнатьевич посмотрел на старика тем взглядом, от которого даже бывалые вояки начинали заикаться. – Пошли верхового. Срочно.

Степан кивнул и исчез за дверью, не задавая лишних вопросов. За сорок лет службы он научился понимать хозяина с полуслова.

* * *

Ломов явился через час с небольшим, когда за окном совсем стемнело.

Михаил Игнатьевич услышал его быстрые и чёткие шаги ещё в коридоре. Капитан стражи не умел ходить иначе, даже когда торопился. Дверь открылась без стука – Степан знал, что этого гостя можно впускать сразу.

– Ваша милость. – Ломов остановился на пороге, коротко поклонился. – Прибыл по вашему приказу.

– Входите, капитан. Закройте дверь.

Ломов повиновался и прошёл к столу, остановившись в двух шагах – ровно там, где положено стоять подчинённому перед начальством. Невысокий, жилистый, с обветренным лицом и внимательными серыми глазами, которые, казалось, замечали всё и запоминали навсегда. Кафтан на нём был запылённый, сапоги заляпаны грязью – видно, что гонец выдернул его прямо из Слободки, не дав времени привести себя в порядок.

Михаил Игнатьевич рассматривал его несколько секунд, не говоря ни слова. Он сам выбрал этого человека пять лет назад, когда понял, что ему нужны свои глаза и уши в страже. Ломов оказался редкой находкой: честный до тупости служака, который ненавидел взятки так, как другие ненавидят крыс или тараканов. Его за это не любили сослуживцы, обходили чинами, задвигали на дальние участки – и тем самым только укрепляли в преданности единственному человеку, который оценил его по достоинству.

– Докладывайте, – сказал Михаил Игнатьевич, указывая на кресло напротив. – И сядьте, ради всего святого. Вы с ног валитесь.

– Благодарю, ваша милость, но я постою. – Ломов качнул головой. – После такого дня сяду – засну.

– Как хотите. Что там, в Слободке?

– Пожар потушили полностью. Здание выстояло – стены каменные, повреждения только снаружи. Строительные леса сгорели, часть окон выбило жаром, но в целом… – он помедлил, подбирая слова, – в целом повару повезло. Ещё час – и там бы выгорело всё к чертям.

– Повезло, – повторил Михаил Игнатьевич без выражения. – Или помогли?

– Слободские сбежались тушить. Всем районом, ваша милость. Я такого раньше не видел – все таскали воду из колодцев. Будто собственные дома спасали.

– А повар?

– Жив. Руку обжёг, волосы опалил, но на ногах. – Ломов позволил себе тень усмешки. – Утром уже командовал, как ни в чём не бывало. Мусор разгребают, доски тащат, работа кипит. Ещё и вывеску какую-то повесили – голову звериную, из чёрного дерева. Здоровенная, с бочку размером.

Михаил Игнатьевич кивнул. Об этой вывеске ему уже докладывали – голова дракона над входом, символ, знамя, вокруг которого собирается войско.

– Поджигателей нашли?

– Нет пока. – Ломов помрачнел. – Свидетели говорят – двое или трое. Смолой облили леса и подожгли. Лиц не видели, было темно. Убежали в сторону Верхнего конца.

– В сторону Верхнего конца, – медленно повторил посадник. – То есть в сторону города. Мимо караулки, где сидела наша доблестная стража.

Ломов промолчал, но желваки на его скулах заиграли.

– Десятник врёт, – сказал он наконец. – Врёт, и ему за это заплатили. Люди Белозёрова были в караулке накануне.

Михаил Игнатьевич откинулся в кресле. Он и так это знал, но подтверждение от Ломова стоило дорого.

– Благодарю за честность, капитан. Это всё?

– Нет, ваша милость. – Ломов переступил с ноги на ногу, и Михаил Игнатьевич заметил, как изменилось выражение его лица – словно капитан приберегал главное напоследок. – Есть ещё кое-что. Может, и поважнее пожара будет.

– Слушаю.

– Мои люди докладывают: в Слободке видели чужих. Ещё до пожара, вчера днём. Двое мужиков, крепких, хорошо одетых. Ходили к повару, разговаривали с ним на улице. Потом ушли в сторону Заречья.

Михаил Игнатьевич подался вперёд.

– Заречья?

– Да, ваша милость. Через западные ворота, в Посад. – Ломов помолчал. – Один из них – рыжий здоровяк, его знают в Слободке. Приказчик Демида Кожемяки. Второго не опознали, но по повадкам – тоже посадский.

В кабинете повисла тишина.

Михаил Игнатьевич медленно встал из кресла и подошёл к карте, лежавшей на столе. Провёл пальцем по серому пятну Слободки, потом по красному пятну Посада за городской стеной.

– Люди Демида, – произнёс он задумчиво. – В Слободке. Разговаривают с поваром, а на следующую ночь – пожар.

– Я не думаю, что это они подожгли, ваша милость, – осторожно сказал Ломов. – Поджигатели бежали в сторону города, не в Посад. Да и зачем Демиду жечь то, что можно купить?

– Именно, капитан. Именно.

Михаил Игнатьевич отвернулся от карты и посмотрел в тёмное окно. За стеклом лежал его спящий, притихший город, не подозревающий о том, какие силы начинают шевелиться в его недрах.

– Значит, Медведь проснулся, – сказал он негромко, словно самому себе. – Вылез из берлоги, принюхивается. Интересно, интересно…

Михаил Игнатьевич позволил себе несколько минут тишины.

Он стоял над картой, рассматривая её так, словно видел впервые. Синее, красное, серое – три цвета, три силы, три судьбы, сплетённые в узел, который с каждым днём затягивался всё туже.

Демид сидел за стеной двенадцать лет, копил силы и ждал своего часа. Что заставило его высунуть нос именно сейчас? Пожар? Нет, его люди появились раньше. Слухи об ужине? Возможно. Или что-то ещё – что-то, чего он пока не видел.

– Капитан, – Михаил Игнатьевич указал ему на кресло – в этот раз тоном, не допускающим возражений, – и капитан сел, хотя видно было, что чувствует себя неуютно в мягкой обивке.

– Скажите мне, Ломов, – посадник вернулся к столу и оперся на него обеими руками, глядя на карту, – как вы думаете, зачем Демиду этот повар?

Капитан пожал плечами.

– Кабак отжать, полагаю. Это же деньги.

– У Демида своих кабаков полдюжины за стеной и харчевен с десяток. Зачем ему ещё один, да ещё в Слободке, где с клиентов взять нечего?

Ломов нахмурился, и Михаил Игнатьевич видел, как он пытается сложить два и два в уме. Честный служака, верный пёс, но стратег из него никакой. Видит то, что перед носом, а дальше – туман.

– Не знаю, ваша милость, – признал капитан наконец. – Может, повар ему чем-то приглянулся? Еда у него и правда знатная.

– Еда, – Михаил Игнатьевич усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. – Вы узко мыслите, капитан. Слишком узко.

Он обошёл стол и встал рядом с Ломовым, чтобы тот тоже видел карту.

– Смотрите сюда. Повар – это пешка. Талантливая, золотая, с огромным потенциалом – но всё равно пешка. Демиду плевать на его еду, на его кабак, плевать на деньги, которые этот кабак принесёт. Демид мыслит другими категориями.

Он взял со стола перо и очертил им границы серого пятна.

– Ему нужна Слободка. Не кабак, а весь район. Целиком.

Ломов уставился на карту с выражением человека, которому показали фокус, но не объяснили, в чём трюк.

– Зачем ему этот клоповник, ваша милость? Там же нищета одна.

– Затем, капитан, что этот клоповник граничит с центром города на востоке, – Михаил Игнатьевич провёл пером линию границы, – и с Посадом на западе. Это клин, вбитый между двумя половинами Вольного Града. Кто владеет этим клином – владеет проходом.

Он отложил перо и повернулся к Ломову.

– Представьте себе картину, капитан. Демид подминает Слободку под себя. Ставит там своих людей, открывает свои склады, лавки. Через полгода его обозы идут не в обход, через западные ворота, а напрямую – через Слободку в центр. Его мясники торгуют не на Посадском рынке за стеной, а на Торговой площади, в двух шагах от Палат. Его люди живут в городе, а не за стеной, и подчиняются его законам, а не моим.

Ломов побледнел – до него наконец начало доходить.

– Он возьмёт город в кольцо, – продолжал Михаил Игнатьевич. – Снаружи – Посад, который и так под ним. Изнутри – Слободка, которая станет его плацдармом. А между ними – центр, который постепенно задохнётся, как крепость в осаде, отрезанная от снабжения.

– Но это же… – капитан осёкся, подбирая слова. – Это война, ваша милость. Открытая война с городом.

– Нет. В том-то и дело, что нет. – Михаил Игнатьевич покачал головой. – Демид не дурак. Он не полезет на стены с топором, не будет жечь дома и резать стражников. Зачем, если можно сделать всё тихо, по закону и без единой капли крови? Купить одного, подмять другого, договориться с третьим. Сегодня у него один кабак в Слободке, завтра – три, послезавтра – целая улица, а через год окажется, что половина района работает на него, платит ему оброк и называет его хозяином. И всё это – без единого нарушения закона, которое я мог бы ему предъявить.

Ломов молчал, переваривая услышанное. Михаил Игнатьевич видел, как шевелятся желваки на его скулах – капитан злился, но злость эта была бессильной, потому что он понимал: посадник прав.

– А повар? – спросил Ломов наконец. – При чём тут повар?

– Повар – это знамя, – ответил Михаил Игнатьевич просто. – Символ, вокруг которого можно собрать людей.

Он снова указал на серое пятно.

– Вы сами сказали – слободские сбежались тушить пожар всем районом. Нищие, работяги, женщины, дети. Спасали чужой трактир, как собственные дома. Почему?

– Потому что… – Ломов задумался. – Потому что повар их чем-то зацепил. Кормит, наверное, или работу даёт.

– Не только. Он дал им кое-что поважнее еды и работы. Он дал им надежду, капитан. Надежду на то, что их вонючий угол может стать чем-то большим. Что они – не просто грязь под ногами, а люди, у которых есть своё место, символ, свой… – он помедлил, – … свой дракон над дверью.

Михаил Игнатьевич отошёл от стола и встал у окна, глядя в темноту за стеклом.

– Белозёров это понял первым. Понял и испугался, потому что знамя, вокруг которого собираются люди, – это сила, которую он не контролирует и не может купить. Поэтому он решил это знамя сжечь, пока оно не набрало мощь.

– Но не успел, – подхватил Ломов. – Потушили.

– Потушили и теперь знамя стало ещё сильнее, потому что выстояло под ударом. – Посадник обернулся к капитану. – А Демид – Демид не станет жечь то, что можно купить. Он придёт к повару с деньгами, с предложением, с защитой от Гильдии. Скажет: иди под мою руку, и никто тебя больше не тронет. Если повар согласится…

Он не закончил фразу, но Ломов и сам понял.

– Если повар согласится, – медленно проговорил капитан, – то знамя Слободки станет знаменем Демида. И за ним пойдёт весь район.

– Именно так.

Тишина повисла в кабинете. За окном где-то далеко залаяла собака, и лай этот казался единственным живым звуком в мёртвом городе.

– Что будем делать, ваша милость? – спросил Ломов наконец.

Михаил Игнатьевич не ответил сразу. Он смотрел в темноту за окном и думал о мальчишке-поваре, который даже не подозревал, какие силы сошлись вокруг его недостроенного трактира. Или подозревал? После того ужина посадник уже ни в чём не был уверен.

Ты думаешь, что строишь трактир, – мысленно обратился он к повару. – А на самом деле строишь крепостную башню. Вопрос только в том, чья армия займёт эту башню первой.

Ломов заёрзал в кресле, и Михаил Игнатьевич понял, что капитан сейчас скажет что-то, что ему самому не нравится.

– Ваша милость, – начал Ломов осторожно, – если всё так, как вы говорите… может, стоит вмешаться? Пока не поздно?

– Вмешаться как?

– Ну… – капитан развёл руками. – Арестовать повара. Закрыть стройку. Найти нарушения – они всегда найдутся, если поискать. Нет знамени – нет проблемы.

Михаил Игнатьевич медленно повернулся от окна и посмотрел на Ломова тем взглядом, которым обычно смотрел на чиновников, предлагающих глупости на заседаниях Совета.

– Вы это серьёзно, капитан?

– Я просто предлагаю варианты, ваша милость. Я очень хорошо отношусь к Саше, но тут…

– За поваром стоит Елизаров. Если я закрою «Веверин», винный король решит, что я лёг под Гильдию. Будет орать на каждом углу – а когда Елизаров орёт, его слышат люди, которые моего имени даже не знают.

Он прошёлся по кабинету.

– А Зотова? Если я обижу её любимого повара, к утру весь свет будет знать, что посадник – трус и марионетка Белозёрова. С этой старой ведьмой ссориться дороже, чем с самой Гильдией.

Он подошёл к столу, оперся на него ладонями.

– Моя репутация, капитан, – это единственное, что у меня есть. Я не могу тягаться с Белозёровым деньгами или с Демидом людьми. Но пока меня уважают, пока верят, что я держу город в руках, – я могу править. В тот день, когда это уважение исчезнет, я стану никем. Пустым местом в кресле посадника.

Ломов молчал, осмысливая услышанное.

– Значит, ничего не делать? – спросил он наконец, и в голосе его прозвучало разочарование. – Просто смотреть, как они грызутся?

– Наблюдать – не значит бездействовать, капитан.

Михаил Игнатьевич выпрямился и посмотрел на Ломова сверху вниз. В этом взгляде не было ни усталости, ни сомнений – только решимость человека, который двенадцать лет управлял городом и не собирался сдавать позиции.

– Демид пока закона не нарушил. Его люди поговорили с поваром – и что? Разговаривать не запрещено. Белозёров… – он помедлил, – Белозёров нарушил и за это он заплатит.

– Как, ваша милость?

– Стража на границе Слободки, – Михаил Игнатьевич загнул один палец. – Десятник Фрол и его люди. Они будут отстранены от службы завтра утром. Официальная причина – халатность при исполнении. Неофициальная – пусть Белозёров знает, что я вижу его игры и не намерен терпеть.

– Это его разозлит, – осторожно заметил Ломов.

– Пусть злится. Злой враг делает ошибки. – Второй палец. – Патрули на границе Слободки и Верхнего конца будут усилены. Твоими людьми, капитан, которым я доверяю. В саму Слободку не лезть – пусть сами разбираются. Но если кто-то сунется туда с факелами ещё раз, я хочу, чтобы его взяли живым и доставили ко мне.

– Понял, ваша милость.

– И третье. – Михаил Игнатьевич посмотрел Ломову прямо в глаза. – Ты будешь следить за Слободкой лично. Не лезь и не вмешивайся, просто смотри и слушай. Мне нужно знать всё: когда придёт Демид, с чем придёт, что предложит. И главное – что ответит повар.

– А если повар согласится? Ляжет под Демида?

Михаил Игнатьевич помолчал. Этот вопрос он и сам задавал себе весь вечер.

– Если согласится – будем думать дальше. Но я хочу знать об этом первым, Ломов. Лично от тебя.

Капитан кивнул, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на благодарность. Он понимал, что посадник оказывает ему доверие, которого не оказывал никому из стражи, – и понимал, чего это доверие стоит.

– А если повар откажет Демиду? – спросил он. – Пошлёт его к чёрту, как послал людей Белозёрова?

Михаил Игнатьевич позволил себе первую за весь этот тяжёлый вечер улыбку.

– Вот тогда, капитан, станет по-настоящему интересно.

Ломов хотел что-то сказать, но посадник его опередил.

– Ещё один приказ. Если Демид двинет основные силы – людей, обозы, что угодно – ты доложишь мне лично. Хоть среди ночи, хоть на рассвете. Разбудишь, если понадобится.

Ломов кивнул, но Михаил Игнатьевич видел, что капитан хочет что-то спросить. Ждёт разрешения, как положено хорошему служаке.

– Говорите.

– Ваша милость, а что с поджогом? Мы знаем, что это Белозёров. Следы ведут в Верхний конец, стража сидела и смотрела…

– Знаем – и что с того? – Михаил Игнатьевич усмехнулся. – Свидетели видели двух или трёх человек в темноте. Лиц не разглядели. Вы нашли орудие поджога? Нашли смолу, которой поливали леса? Нашли хоть одного человека, который скажет под присягой, что видел людей Белозёрова с факелами в руках?

Ломов промолчал. Ответ был очевиден.

– Вот то-то и оно. – Посадник прошёлся по кабинету, заложив руки за спину. – Мы знаем, но доказать не можем. Белозёров не дурак, он не оставляет следов. Его люди наверняка уже далеко – отсиживаются где-нибудь в порту или вовсе уехали из города на пару недель.

– Значит, он уйдёт безнаказанным?

В голосе Ломова прозвучала горечь, и Михаил Игнатьевич понял её причину. Капитан был из тех людей, для которых справедливость – не пустое слово. Для него виновный должен сидеть в холодной, а не пить вино в своём особняке и посмеиваться над беззубой властью.

– Безнаказанным? – переспросил посадник. – Нет, капитан. Не уйдёт.

Он подошёл к столу, выдвинул ящик и достал оттуда лист плотной бумаги с городским гербом в углу. Обмакнул перо в чернильницу.

– Я открываю официальное расследование по делу о поджоге в Слободке, – сказал он, выводя первые строки. – Указ посадника Вольного Града. Дело передаётся под личный контроль капитана стражи Ломова, которому предоставляются все полномочия для установления виновных и привлечения их к ответственности.

Ломов вытаращил глаза.

– Ваша милость, но вы же сами сказали – доказательств нет…

– Доказательств пока нет, – поправил Михаил Игнатьевич, продолжая писать. – Пока, капитан. Расследование может длиться месяц, может – год. Может – столько, сколько я сочту нужным. И всё это время вы будете иметь полное право опрашивать свидетелей, изучать документы, проверять алиби… любого жителя города. Включая членов Гильдии.

Он поднял глаза от бумаги и посмотрел на Ломова.

– Вы понимаете, что это значит?

Капитан понимал. Михаил Игнатьевич видел, как меняется выражение его лица – от недоумения к осознанию, от осознания к чему-то похожему на хищный азарт.

– Это значит, что я могу вызвать на допрос любого человека Белозёрова.

– Именно. И Еремей не сможет отказать, потому что отказ означает препятствование расследованию, а препятствование расследованию – это уже серьёзно. Это статья в городском уложении.

Михаил Игнатьевич закончил писать, поставил подпись и приложил к бумаге печать с городским гербом. Воск зашипел, застыл, и указ обрёл силу закона.

– Я не смогу посадить Белозёрова за этот поджог, – сказал посадник, протягивая бумагу Ломову. – Но я могу сделать его жизнь невыносимой. Я могу показать ему и всему городу, что власть посадника – не пустой звук. Что за каждую пощёчину придётся платить.

Ломов бережно взял указ обеими руками, словно святыню.

– Благодарю за доверие, ваша милость.

– Не благодарите. Работайте. – Михаил Игнатьевич кивнул на дверь. – Идите, капитан. Отдохните хоть пару часов, вы на ногах не держитесь. Завтра утром – ко мне с докладом. И помните: я должен знать первым о каждом шаге Демида, о каждом чихе в Слободке.

– Слушаюсь.

Ломов коротко поклонился и вышел, унося с собой указ, который мог изменить расстановку сил в городе. Дверь закрылась за ним бесшумно.

Михаил Игнатьевич остался один.

Кабинет погрузился в тишину, нарушаемую только потрескиванием свечей и далёким боем часов на Соборной башне. Девять ударов. Поздний вечер, почти ночь.

Посадник вернулся к столу, к карте, которая лежала перед ним весь этот долгий разговор. Синее, красное, серое. Он открыл шкатулку на краю стола, достал оттуда маленькую бронзовую фигурку – дракона с расправленными крыльями. Сувенир из далёкой молодости, память о войне в Пограничье, где он когда-то научился главному правилу жизни: побеждает не тот, кто сильнее, а тот, кто умеет ждать.

Он поставил фигурку на карту – точно на серое пятно Слободки, туда, где должен был стоять недостроенный трактир с драконьей головой над входом.

Мальчишка даже не представляет, в какую игру он сел играть, – подумал Михаил Игнатьевич, глядя на бронзового дракона. Думает, что строит ресторан. Место, где будет кормить людей вкусной едой и зарабатывать деньги. А на самом деле строит крепостную башню посреди ничьей земли, за которую уже готовы драться три армии.

Белозёров хотел эту башню сжечь – и обжёгся сам.

Демид хочет её купить – и, возможно, купит.

А он, посадник Вольного Града, будет стоять в стороне и наблюдать, как решается судьба серого пятна на карте. Будет ждать, пока волки перегрызут друг другу глотки. И когда победитель ослабнет, истечёт кровью, потеряет бдительность…

Михаил Игнатьевич взял свечу и задул её одним выдохом. Темнота хлынула в кабинет, затопила углы, слизала очертания мебели и книжных шкафов. Только карта на столе ещё белела в свете луны, пробивавшемся сквозь окно, – и бронзовый дракон поблёскивал на ней, как маленькая злая звезда.

Держись, мальчик, – мысленно обратился посадник к повару, которого никогда больше не увидит так близко, как на том ужине. – Держись крепче. Потому что шторм только начинается.

Он отвернулся от окна и пошёл к двери.

Бронзовый дракон остался на карте, охраняя серое пятно Слободки в темноте пустого кабинета.