Текст книги "Шеф с системой. Противостояние (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

– Благодарю, Глеб Дмитриевич.

– Однако, – он сделал паузу, – я человек военный. Тридцать лет в седле, половина из них – в походах и когда я ехал сюда через Слободку, я видел следы пожара на стенах, обгоревшие леса вокруг здания и людей, которые смотрели на нашу карету так, будто готовы были в любой момент взяться за топоры.

Он снова обвёл взглядом гостей.

– И я слышал рассказы. Говорят, позавчера здесь была настоящая война. Кожемяки привели сотню бойцов, чтобы взять Слободку под себя и вы их разбили.

Зал молчал. Все смотрели на меня.

– Так вот мой вопрос, Александр, – Глеб Дмитриевич чуть наклонил голову. – Как? У вас тут трактир, а не крепость. Поварёшки, а не мечи. Как вы остановили сотню головорезов?

Я заметил, как заблестели глаза у гостей. Слухи ходили по городу уже два дня, обрастая подробностями и небылицами. Кто-то говорил, что я в одиночку перебил полсотни человек. Другие– что княжич Соколов привёл тысячу всадников.

А тут – первоисточник. Человек, который был в центре событий.

Все хотели услышать правду или хотя бы версию, которую можно будет пересказывать знакомым.

Я выдержал паузу. Пусть помаринуются.

– Глеб Дмитриевич, – сказал я наконец, – я всего лишь повар. Мечом махать не обучен, строем ходить не умею. В ту ночь я просто делал то, что умею – защищал свой дом и свой трактир.

По залу прошёл смешок. Не поверили. Правильно, что не поверили.

– Но рядом со мной были люди, которые умеют, – продолжил я. – И если вы хотите услышать историю той ночи – пусть расскажут они. Те, кто был в гуще событий.

Я повернулся к Ярославу.

– Княжич?

Ярослав встал, и я увидел, как он преображается. Плечи расправились, подбородок приподнялся, в глазах загорелся азарт. Прирождённый рассказчик и лидер. Сейчас будет представление.

– Глеб Дмитриевич, – Ярослав поднял бокал, – вы задали правильный вопрос и я с удовольствием отвечу.

Зал замер в ожидании.

Ярослав вышел в центр зала и оглянулся на Угрюмого.

– Друзья, – сказал он, – я могу рассказать только свою часть истории, потому что когда всё началось, меня там не было. Я подошёл позже. А вот кто видел всё с самого начала…

Он кивнул Угрюмому.

– Дружище, расскажи им. Ты стоял рядом с Александром.

Угрюмый помолчал. Он не любил говорить, это знали все, но гости смотрели на него с таким жадным любопытством, что деваться было некуда.

– Ладно, – пробасил он наконец и отлепился от стены.

В зале стало очень тихо.

– Их была сотня, – начал Угрюмый. – Может, больше. Окружили трактир со всех сторон. Факелы, дубьё. Орут, грозятся. Мы с Быком вышли на крыльцо вместе с Александром. Остальные внутри – окна столами заваливали.

– Втроём против сотни? – не выдержала жена посадника.

– Втроём на крыльце, – поправил Угрюмый. – Остальные внутри готовились, если полезут.

Он почесал подбородок.

– Демид вперёд вышел. Здоровый, морда красная, орёт. Мол, сейчас всех тут порешим, если повар не образумится, а Александр ему спокойно так говорит…

Угрюмый замолчал, вспоминая. Потом хмыкнул.

– Говорит: «Вы чего такой толпой припёрлись? Мы ещё не открываемся. Да и вход только по приглашениям».

Елизаров хохотнул. Кто-то из дам ахнул.

– Демид поржал, – продолжал Угрюмый. – Мол, смешно шутишь, повар, а потом серьёзно так: думай, говорит, либо под меня идёшь, либо всех вас тут в землю закопаем.

– И что Александр? – спросил Глеб Дмитриевич.

– Предложил поединок. Один на один. Если наш победит – Кожемяки уходят. Если их – мы сдаёмся.

Угрюмый обвёл взглядом зал.

– Демид согласился. Выставил своего лучшего. Бугай – во, – он показал руками, – с меня ростом, а в плечах шире и кистень у него был, здоровенный такой.

– А у Александра? – это уже Екатерина подала голос. Впервые за вечер.

– Чекан. Его любимое оружие.

– И он согласился драться? – в её голосе звучало недоверие.

Угрюмый пожал плечами.

– Согласился. Вышел, встал напротив. Бугай на него попёр сразу, кистенём машет, орёт. Александр уворачивается легко так, будто танцует и дразнит его – слово там кинет, слово тут. Бугай звереет, бьёт сильнее, а попасть не может.

Он помолчал.

– А потом бугай размахнулся со всей дури, думал, снесёт голову, а Александр поднырнул под удар и чеканом ему по руке. Хрясь. Бугай заорал, кистень выронил. Хотел второй рукой схватить, а Александр уже там. Ещё удар – и пальцы всмятку.

Зал молчал. Даже Елизаров забыл про свой бокал.

– Бугай на коленях воет, – продолжал Угрюмый. – А Александр разворачивается к Демиду и говорит: уводи людей. Уговор был.

– И Демид ушёл? – спросила Зотова.

– Не-а, – Угрюмый покачал головой. – Заржал и говорит: моё слово – хочу дал, хочу назад забрал.

– Мерзавец, – процедил Глеб Дмитриевич.

– Ага. Александр засмеялся ему в лицо. Громко так, на всю площадь и говорит: ты не Медведь, Демид. Ты шлюха кабацкая и слово твоё ничего не стоит. Теперь все об этом знать будут.

Угрюмый ухмыльнулся – редкое зрелище.

– Демид аж позеленел. Заорал своим – бей их! А Александр поднял руку – погоди, говорит. Для затравки анекдот расскажу.

– Анекдот? – переспросил Глеб Дмитриевич. – В такой момент?

– Ага. Стоит, сотня бандитов на него смотрит, а он байку травит. Про вора, который залез в дом, а ему из темноты попугай говорит: «Иисус тебя видит». Вор оглядывается, видит попугая и спрашивает: «Ты, что ли, Иисус?» А попугай отвечает: «Нет, я Моисей. Иисус – это волкодав, который у тебя за спиной стоит».

Елизаров прыснул. Потом расхохотался в голос, и за ним засмеялись другие.

– И в этот момент, – Угрюмый повысил голос, перекрывая смех, – я услышал конницу.

Он повернулся к Ярославу.

– Твой выход, княжич.

Ярослав кивнул и вышел вперёд. Глаза у него горели.

– Я вёл дружину от ворот, когда узнал что в Слободке война, – начал он. – Двадцать всадников, все в броне. Мы галопом выскочили на улицу, что в слободку ведет, а там…

Он развёл руками.

– Вижу – стража Ломова телегами перегородила проход и рубится с посадскими. Стоят как витязи. Их дюжина, а там толпа.

Все повернулись к Ломову. Тот поднялся, одёрнул кафтан.

– Я прибежал раньше, – сказал он сухо. – Увидел, что творится. Попытался разогнать – меня ударили. Ну и я пошёл в атаку, потому что если стерпеть – значит, закона в городе нет.

– Дюжина стражников против толпы? – Глеб Дмитриевич присвистнул.

– Мы держали проход за телегами, – Ломов пожал плечами. – Они в лоб лезли, мы отбивались. Долго бы не продержались, но тут я конницу увидел. Не знал тогда еще кто это, но заорал: «Мужики, помогайте! Режь их!».

Он кивнул на Ярослава.

– Тут я ударил конным клином. Выскочил на площадь, вижу – Сашка на крыльце стоит, живой. Я заорал: «Эгегей, ломи!» – и пошла потеха.

Он рубанул рукой воздух.

– Мы врезались им в спины, пока они ещё соображали, откуда смерть пришла. Сашка со своими из трактира ударил. Ломов с подкреплением подбежал, а потом слободские мужики прибежали, во главе с Волком и людьми Угрюмого.

Ярослав обвёл взглядом зал.

– Через четверть часа всё было кончено. Кто не убежал – тот лёг. Демид еле ноги унёс, да и то ненадолго. На следующий день Александр сам поехал в Посад и вытряс из Кожемяк признание при свидетелях. Да ещё пятьсот золотых в придачу.

– Пятьсот? – Елизаров присвистнул.

– Пятьсот, – подтвердил Ломов. – Я сам арестовывал. Всю семью в яму посадил. Там и сидят.

Повисла тишина. Гости переваривали услышанное.

– А страшные наёмники Демида? – вдруг спросила Зотова. – Говорили, он каких-то головорезов с юга привёл.

Все посмотрели на Угрюмого.

Тот пожал плечами.

– Шумные были, – пробасил он. – Пришлось успокоить.

И замолчал.

Зал разразился хохотом.

Вскоре смех стих. Гости повернулись друг к другу, обсуждая услышанное. За каждым столом кипели разговоры, и я ловил обрывки фраз.

– Один против бугая с кистенём…

– А потом ещё анекдот рассказывал, представляете…

– Пятьсот золотых! С Кожемяк!

– Я слышала, что он демонов вызвал, а оказывается – просто тактика…

Елизаров перегнулся через стол к Угрюмому.

– Гриша! А нет у тебя ещё таких бойцов, как Волк? Мне бы на склады пару человек, а то шастают там всякие, житья нет.

– Найдём, – Угрюмый кивнул. – После поговорим.

– Договорились! – Елизаров хлопнул ладонью по столу. – Люблю, когда дела делаются!

– Данила Петрович, – Зотова поморщилась, – вы на ужине или на торгах?

– А какая разница, Аглая Павловна? Хорошие дела везде делать можно!

Глеб Дмитриевич встал и подошёл к столу посадника. Михаил Игнатьевич поднял на него глаза.

– Хорошая история, – сказал воевода. – И хорошие люди. Особенно вот этот ваш капитан.

Он кивнул на Ломова, который сидел рядом с женой и явно чувствовал себя неловко от всеобщего внимания.

– Ломов – лучший офицер в страже, – подтвердил посадник.

– Вот я и говорю, – Глеб Дмитриевич понизил голос, но в тишине его слышали все. – Такой стражник – а всё в капитанах ходит. Непорядок это, Михаил Игнатьевич. Человек, который с дюжиной бойцов против толпы встал и закон защищал – такой человек большего заслуживает.

Ломов покраснел до корней волос. Жена вцепилась ему в руку и смотрела на посадника круглыми глазами.

Михаил Игнатьевич помолчал, разглядывая своего капитана.

– Пожалуй, вы правы, Глеб Дмитриевич, – сказал он наконец. – Давно пора было. Капитан Ломов!

Ломов вскочил, вытянулся по стойке смирно.

– Слушаю, ваше сиятельство!

– С завтрашнего дня вы – начальник городской стражи. Оклад удвоить. Приказ подготовлю утром.

Зал охнул. Жена Ломова прижала ладони к лицу. Сам Ломов стоял как громом поражённый.

– Служу городу, ваше сиятельство, – выдавил он наконец.

– Вот это по-нашему! – заревел Елизаров. – За нового начальника стражи! Выпьем!

Бокалы взлетели вверх. Ломов всё ещё стоял столбом, пока жена не дёрнула его за рукав и не усадила обратно.

– Заслужил, – сказал Угрюмый негромко. – Давно заслужил.

Я смотрел на это со стороны, от стены. Хороший поворот. Ломов в должности начальника стражи – это порядок в городе, а порядок в городе – это спокойствие для моего дела.

– А что же наш хозяин молчит? – Зотова повернулась ко мне. – Александр, мы тут ваши подвиги обсуждаем, а вы в тени прячетесь.

– Я не прячусь, Аглая Павловна. Я слежу, чтобы на кухне и в зале всё было в порядке.

– Скромничает! – Елизаров ткнул в меня пальцем. – Скромничает, зараза! Сам всё это устроил, а теперь – я просто повар, мечом махать не умею!

Он встал, покачнулся – вино уже давало о себе знать – и поднял бокал.

– Господа! Дамы! Мы тут сидим, едим невиданную еду, пьём доброе вино, слушаем славные истории и всё это – благодаря одному человеку!

Он повернулся ко мне.

– Сашка! Ты не просто повар. Ты – Дракон! Построил логово посреди вражьей земли, отбился от сотни бандитов, накормил лучших людей города так, что они руками жрут и не стесняются! За такого человека грех не выпить!

Он вскинул бокал ещё выше.

– За Дракона! За Веверина!

– За Дракона! – подхватил Ярослав.

– За Веверина! – это уже Щука, с другого конца зала.

Зал поднялся. Все – от Зотовой до жены ювелира, от посадника до последнего приказчика. Встали и подняли бокалы.

– За Дракона!

Я поклонился коротко, сдержанно. Не надо суетиться, не надо расплываться в улыбке. Дракон не виляет хвостом.

– Благодарю, господа. Вы слишком добры ко мне.

– Мы справедливы! – не унимался Елизаров. – Пьём!

Выпили.

Я ощутил взгляд Екатерины через зал. Она смотрела на меня с тем же выражением, что и раньше, только теперь в нем было что-то похожее на восхищение.

И в этот момент, когда гул начал стихать, со своего места поднялся княжич Ярослав. Просто встал, но когда такие люди встают, остальные замолкают рефлекторно.

Тишина расползлась по залу волной. Елизаров поперхнулся на полуслове, Посадник отставил бокал. Ярослав обвел собравшихся тяжелым, совсем не мальчишеским взглядом.

– Хороший тост, – произнёс он негромко. – За Дракона. Это верно. Но вы упускаете суть, господа.

Он повернулся ко мне и поднял свой кубок – салют равного равному.

– Дракон – это прозвище для улицы, – сказал Ярослав, чеканя каждое слово. – Но здесь, в этом кругу, должно звучать имя.

Он сделал паузу.

– За Боярина Александра Веверина.

Глава 23

Новость о боярстве разнеслась по залу как пожар.

Гости перешёптывались, косились на меня, пытаясь переварить услышанное. Повар и вдруг равный им по статусу или даже выше.

Я видел, как перестраивается что-то в их головах. Весь вечер они смотрели на меня снисходительно – талантливый мальчишка, хваткий делец, далеко пойдёт. Кормит вкусно, дерётся лихо, но всё же повар. Ремесленник. Можно похлопать по плечу и выпить за здоровье, можно даже заключить сделку – но свысока, как с младшим.

А теперь – боярин и всё, что они видели за вечер, вдруг заиграло другими красками. Уже не повар, который хорошо готовит, а человек, имевший титул с самого начала и ни разу им не козырнувший. Который выбрал надеть белый китель вместо дорогого кафтана. Заставил их есть руками, смеяться и забыть про чины – и всё это время он был равен каждому из них.

Это пугало больше, чем любой поединок. Потому что означало одно – Веверин играет в долгую, и фигур на его доске куда больше, чем казалось.

Зотова первой пришла в себя.

– Боярин Веверин, – произнесла она, словно пробуя слова на вкус. – Что ж вы молчали, Александр? Зачем этот маскарад с поварским колпаком?

– Никакого маскарада, Аглая Павловна. Я действительно повар. Титул мне готовить не мешает.

– А готовка титулу, – добавил Глеб Дмитриевич с одобрением. – Уважаю. Многие прячутся за звания, а вы – за дело.

Елизаров хлопнул себя по колену.

– Вот это я понимаю! Боярин, который руками работает! Эти столичные белоручки, прости господи, до такого в жизни бы не додумались!

– Данила Петрович, – поморщилась Зотова, – среди нас есть столичные гости.

– И что? – Елизаров нисколько не смутился. – Глеб Дмитриевич воевода, а Пётр Андреевич воевал, я знаю! Я про других говорю, которые жопу от кресла оторвать могут!

Шувалов расхохотался. Глеб Дмитриевич усмехнулся в усы.

Посадник молчал, и молчание его было красноречивее любых слов. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Перед ним стоял боярин, за которым княжич Соколов, собственная дружина и разгромленные Кожемяки. Расклад менялся на глазах, и посадник это понимал лучше всех.

– Ярослав, – Михаил Игнатьевич повернулся к княжичу, – давно вы знакомы с боярином Вевериным?

– Достаточно давно, ваше сиятельство, – Ярослав ответил легко, без запинки. – И достаточно хорошо, чтобы ручаться за него, как за себя.

– Княжич Соколов ручается, – повторила Зотова, и в её голосе прозвучала осторожность. Она пересчитывала фигуры на доске и понимала, что их больше, чем казалось.

Щука сидел неподвижно. Лицо оставалось таким же непроницаемым, как всегда, рыбьи глаза ничего не выражали, но я заметил, как чуть дрогнули пальцы на ножке бокала. Хозяин порта, человек, который знал всё обо всех в этом городе, оказался застигнут врасплох и сейчас переваривал новость молча, давя в себе удивление усилием воли.

Жена ювелира наклонилась к мужу и зашептала что-то горячо, хватая его за рукав. Купец Семёнов сидел с открытым ртом.

Мокрицын потянулся к жене и сказал вполголоса, но я расслышал:

– Я же говорил. Говорил тебе – этот молодой человек непростой.

Я стоял в центре этого водоворота и ждал, пока буря уляжется. Боярин Веверин, хозяин Слободки, друг княжича Соколова, человек, который в одиночку вышел против сотни бандитов и победил. Вот кого они теперь видели перед собой и с кем им теперь предстояло иметь дело.

Пусть привыкают.

Но пора было двигаться дальше. Держать людей на пике слишком долго – верный способ испортить финал. Они устанут, перегорят, и кульминация смажется. Хороший ужин – как музыка. Быстро, медленно, снова быстро. Напряжение, расслабление, удар.

Сейчас – расслабление.

Я кивнул музыкантам, и лютня заиграла что-то мягкое. Голоса начали стихать, гости откидывались на спинки стульев, потягивали вино. Новость о боярстве уже впиталась, перестала быть шоком и стала частью вечера – ещё одним блюдом, которое нужно распробовать и переварить.

Двери кухни открылись.

Марго и Игнат вышли в зал, неся перед собой широкие тарелки.

Они остановились у стола Зотовой.

– Что это? – Аглая Павловна склонилась над блюдом.

На белом фарфоре лежали маленькие подушечки из теста, политые золотистым маслом с тёмными вкраплениями трав. Пар поднимался от них тонкими струйками, и пахло нежно, сливочно, с ноткой шалфея.

– Равиоли, – сказал я, подходя к её столу. – Тесто с начинкой.

– Похоже на пельмени, – заметил Елизаров с соседнего стола.

– Похоже, но не то. Тесто тоньше, начинка другая и подача иная.

Зотова взяла вилку и осторожно подцепила одну подушечку. Разрезала пополам. Внутри оказалась зелёная начинка, нежная и кремовая.

– Что внутри? – спросила она.

– Шпинат и творожный сыр. Снаружи – масло с шалфеем.

Она отправила кусочек в рот. Прожевала медленно, закрыв глаза. На её лице появилось выражение, которого я ещё не видел – настоящее удовольствие.

– Веверин, – сказала она наконец, – у вас золотые руки. Тесто прозрачное, текстура как шёлк. Как вы этого добиваетесь?

– Долго раскатываю, Аглая Павловна и использую правильную муку. Секрет в терпении.

– Должно быть, у вас его много.

– Достаточно.

Она чуть улыбнулась и взяла следующую равиолину.

Елизаров уже запихивал в рот сразу две штуки и мычал что-то нечленораздельное. Жена посадника ела маленькими кусочками, прикрывая глаза после каждого укуса. Сам посадник жевал задумчиво, разглядывая тарелку так, будто пытался понять, как это сделано.

– Александр, – позвал Шувалов, – а с чем ещё можно делать эти… как их… равиоли?

– С чем угодно, Пётр Андреевич. Мясо птицы, кролик, грибы, тыква. Можно даже с рыбой, если свежая.

– С рыбой? – Щука поднял голову от своей тарелки. – Это интересно. Надо попробовать.

– Приходи завтра, Тихон. С тебя рыба и приготовим.

Щука кивнул и вернулся к еде. Я заметил, что он уже доедает вторую порцию – Марго подложила ему добавки, не спрашивая.

Мокрицын ел медленно, смакуя каждый кусочек. Жена сидела рядом и не одёргивала его – равиоли были лёгкими, от них вреда не будет. Он это тоже понимал и наслаждался без чувства вины.

– Нежно, – сказал он негромко. – После пиццы – как глоток воды после вина. Очищает.

– Для того и задумано, – подтвердил я.

Глеб Дмитриевич ел молча, но по его лицу было видно, что ему нравится. Екатерина рядом с ним тоже молчала. Она смотрела не на еду, а на меня. Опять этот изучающий взгляд. Будто пыталась разобрать меня на части и понять, как я устроен.

Я не стал играть в гляделки. Отвернулся, пошёл проверять другие столы.

Ювелир с женой доедали порции и о чём-то тихо переговаривались. Купец Семёнов вытирал тарелку кусочком хлеба – старая привычка, от которой не избавиться, сколько денег ни заработай. Лекарь Фёдоров изучал содержимое равиолины, разломив её пополам, и что-то объяснял жене, тыча вилкой в зелёную начинку.

Зал успокоился. Голоса стали тише, движения – плавнее. После громкой пиццы и горячих историй равиоли сработали как бальзам. Люди расслабились, размякли.

Хорошо.

Теперь они готовы к финалу.

Я поймал взгляд Матвея у дверей кухни и кивнул. Он кивнул в ответ и скрылся внутри.

Пора будить Дракона.

Я дал знак, и слуги начали гасить свечи.

Не все – только верхние, под потолком. Зал погрузился в полумрак, и разговоры стихли сами собой. Люди почувствовали, что сейчас что-то будет.

Двери кухни распахнулись.

Угрюмый и Степан вкатили в центр зала небольшую тележку. На ней лежала голова сыра. Верхушка была срезана, и внутри виднелась аккуратная выемка.

Елизаров первым вскочил со стула.

– Это что будет? – он уже шагал к тележке, забыв про приличия.

– Данила Петрович, куда вы? – Зотова попыталась его остановить, но сама уже привставала с места.

– Идите сюда, Аглая Павловна! Тут что-то интересное!

Гости начали подниматься. Сначала Елизаров, за ним Шувалов с Глебом Дмитриевичем, потом посадник с женой. Один за другим они покидали свои столы и собирались вокруг тележки, образуя полукруг.

– Ближе, господа, – сказал я, выходя к ним с тёмной бутылкой в руке. – Не стесняйтесь. Только не вплотную – будет жарко.

– Жарко? – переспросила жена посадника.

Я не ответил. Вместо этого откупорил бутылку и начал медленно лить настойку в сырную выемку. Прозрачная жидкость заполняла углубление, и гости следили за каждым моим движением, затаив дыхание.

Щука протолкнулся вперёд, встал рядом с Елизаровым. Ярослав уже был тут, глаза блестели – он знал, что будет, и ждал реакции остальных.

– Александр, – Глеб Дмитриевич смотрел на меня с прищуром, – вы собираетесь…

– Смотрите, – перебил я.

Матвей протянул мне тлеющую лучину. Я взял её, помедлил секунду, давая напряжению нарасти, и поднёс огонь к сыру.

Яркое, живое пламя взметнулось вверх.

Оно вырвалось из сырной головы и заплясало в полумраке зала. Отблески заскользили по лицам гостей, по стенам и потолку, превращая обычный зал в пещеру из старой сказки.

Жена ювелира вскрикнула и отступила на шаг. Зотова вцепилась в рукав Елизарова, хотя вряд ли сама это заметила. Мокрицын охнул и прижал руку к груди, а его жена схватила его за локоть.

– Мать честная, – выдохнул Елизаров. – Это что ж такое…

– Господи Иисусе, – прошептала жена посадника и перекрестилась.

Посадник молчал, но глаза его расширились, и в них плясали огненные отблески. Шувалов попятился было, но потом остановился и подался вперёд, не в силах оторвать взгляд.

– Колдовство, – пробормотал ювелир. – Чистое колдовство.

– Не колдовство, – я стоял рядом с пламенем, и свет бил мне в лицо снизу. – Кулинария.

Екатерина не отступила. Она стояла в первом ряду, и огонь отражался в её глазах, а на лице никакого страха. Губы приоткрыты, дыхание частое. Ей нравилось. Опасность, жар, представление – всё это её завораживало.

– Красиво, – сказала она тихо, но я услышал.

Глеб Дмитриевич посмотрел на племянницу, потом на меня, и что-то вроде понимания промелькнуло в его взгляде.

Пламя продолжало гореть, и сыр внутри начал плавиться. Стенки выемки становились мягкими, податливыми, и сливочный запах поплыл по залу, смешиваясь с ароматом горящей настойки.

– Это ещё не всё, – сказал я. – Это только начало.

И повернулся к Матвею за кастрюлей с пастой.

Подхватил длинные ленты теста, ещё влажные от воды, в которой варились. Матвей и Тимка готовили их сами. Сейчас они были горячими, скользкими, идеальными.

Гости смотрели на меня, на кастрюлю и пылающий сыр, и не понимали, что будет дальше.

– Смотрите внимательно, – сказал я. – Такого вы ещё не видели.

И опрокинул пасту прямо в огонь.

Пламя взметнулось выше, лизнуло края кастрюли, и кто-то из дам вскрикнул, но я уже схватил деревянную лопатку и начал быстро, ловко перемешивать, не давая тесту пригореть.

– Он с ума сошёл, – выдохнул ювелир. – Он еду в огонь бросил.

– Тихо, – оборвал его Елизаров. – Смотри.

Огонь начал угасать. Спирт выгорал, пламя становилось ниже, и теперь было видно, что происходит внутри сырной головы. Стенки плавились от жара, превращаясь в густую тягучую массу, и я соскребал этот расплавленный сыр со стенок, вмешивая его в пасту.

Ленты теста покрывались золотистым соусом, обволакивались сыром, впитывали его вкус. Я продолжал мешать отработанными движениями, ведь сотни раз делал это раньше, в другой жизни.

Запах поплыл по залу.

Горячий сыр, жареное тесто, нотка выгоревшего спирта, травы и специи. От него сводило живот и текли слюни даже у тех, кто только что наелся до отвала.

– Боже мой, – жена посадника прижала ладонь к груди. – Какой аромат.

– Я такого в жизни не нюхал, – признался Шувалов. – Это что-то невероятное.

Пламя погасло окончательно. Осталась только сырная голова с выскобленными стенками и гора золотистой пасты внутри, укутанной в сырный соус.

Я сделал последнее движение лопаткой, перемешал, убедился, что всё готово.

– Паста в огненном колесе, – объявил я. – Блюдо, которое готовят на юге по большим праздникам.

– Огненное колесо, – повторил Глеб Дмитриевич задумчиво. – Подходящее название.

– Можно попробовать? – Елизаров уже тянулся к сырной голове.

– Данила Петрович, руки! – я шлёпнул его по пальцам лопаткой. – Горячее ещё. Сейчас разложим по тарелкам.

Елизаров отдёрнул руку и захохотал.

– Ну ты даёшь, Сашка! По пальцам меня бить! Как мальчишку!

– Будете совать руки куда не надо – буду бить, – ответил я спокойно. – Мне гости с ожогами не нужны.

Зал рассмеялся. Напряжение спало, люди заулыбались, начали переговариваться, но взгляды их по-прежнему были прикованы к сырной голове и горе пасты внутри.

Степан уже стоял рядом со стопкой тарелок. Я взял первую, зачерпнул пасту, красиво уложил, убедился, что соус распределился равномерно.

– Перец, – скомандовал я.

Степан поднял мельницу здоровой рукой и я начал крутить над тарелкой. Чёрные крупинки посыпались на золотистую пасту.

– Первая тарелка – Аглае Павловне, – сказал я и протянул блюдо Зотовой.

Она приняла его обеими руками, как что-то драгоценное.

– Благодарю, Александр, – сказала она, и в её голосе не было обычного холода. – Это было… впечатляюще.

– Это было только представление, Аглая Павловна. Главное – вкус. Пробуйте.

Она взяла вилку, накрутила немного пасты, поднесла ко рту. Зал замер, наблюдая за ней.

Зотова прожевала. Проглотила и улыбнулась.

– У меня нет слов, – сказала она тихо. – Просто нет слов.

Елизаров не выдержал.

– Сашка! Мне! Быстрее! Помру же!

Я рассмеялся и начал раскладывать пасту по тарелкам.

Тарелки разлетались по залу как горячие пирожки на ярмарке.

Марго и Игнат едва успевали разносить – только поставят одну, гость уже тянет руки за следующей. Степан крутил мельницу над каждой порцией, посыпая пасту свежим перцем, и крюк его мелькал так ловко, будто был частью представления.

Елизаров получил свою тарелку вторым после Зотовой. Схватил вилку, накрутил пасту и, не заботясь о приличия, запихнул в рот.

Его лицо застыло.

Челюсти перестали двигаться. Глаза остекленели. Он сидел неподвижно, как человек, которого хватил удар.

– Данила Петрович? – Зотова встревоженно тронула его за плечо. – Вам плохо?

Елизаров не ответил. Вместо этого он издал утробный звук. Нечто среднее между мычанием и стоном.

– М-м-м-м-м…

– Он мычит, – констатировал Шувалов с изумлением. – Данила Петрович мычит.

– Слова кончились, – хохотнул Ярослав. – Такое бывает, когда очень вкусно.

Елизаров проглотил наконец и потянулся за следующей порцией. Руки у него дрожали.

– Сашка, – выдавил он хрипло. – Ты… ты что сделал? Это же… это же…

Он не договорил. Запихнул в рот очередную вилку пасты и снова замычал.

Посадник ел молча, но я видел, как он прикрыл глаза на первом укусе. Жена рядом с ним даже не пыталась сохранять достоинство. Она ела быстро, жадно, и на её лице сияла улыбка.

– Михаил, – сказала она мужу, – мы должны приходить сюда каждую неделю.

– Каждый день, – поправил посадник, не открывая глаз.

Глеб Дмитриевич попробовал, помолчал, попробовал ещё раз.

– Никогда не видел, чтобы еду готовили в огне прямо перед гостями, – сказал он наконец. – Это что-то невероятное. Браво, Александр.

– Благодарю, Глеб Дмитриевич.

– Нет, вы не понимаете, – он отложил вилку и посмотрел на меня серьёзно. – Я тридцать лет по походам мотался. Ел всякое – и хорошее, и дрянь несусветную. Думал, меня уже ничем не удивишь, а вы удивили.

Шувалов рядом с ним кивал, соглашаясь.

– Я в столице бывал на приёмах у самого государя. Там повара из-за моря выписанные, жалованье им – как воеводе платят, но такого они не делали. Даже близко.

Мокрицын забыл про всё на свете.

Он ел и ел, и жена даже не пыталась его остановить – сама была занята своей тарелкой. Когда паста закончилась, он оторвал кусок хлеба, обмакнул в остатки соуса на дне и отправил в рот. Потом ещё кусок.

Его жена посмотрела на это, хотела что-то сказать – и сама потянулась за хлебом.

– Грех оставлять, – пробормотала она виновато.

– Истинная правда, – поддержал Елизаров, который занимался тем же самым. – Такой соус – и в помои? Да никогда!

Щука ел молча. Его рыбьи глаза потеплели, жёсткие складки у рта разгладились. Он выглядел почти счастливым.

– Ёрш, – позвал он негромко, когда я проходил мимо.

– Да?

– Ты волшебник, – сказал он просто. – Я не знаю, откуда ты взялся и чему тебя там учили, но ты волшебник. Это я тебе говорю.

– Спасибо, Тихон.

– Не за что благодарить. Правду говорю.

Екатерина ела медленно, задумчиво. После каждого укуса она замирала на секунду, будто прислушиваясь к ощущениям. Потом продолжала.

– Добавки! – заорал Елизаров, потрясая пустой тарелкой. – Сашка, добавки давай!

– Данила Петрович, у вас совесть есть? – Зотова попыталась изобразить возмущение, но вышло неубедительно. Её тарелка тоже была пуста.

– Нету! – радостно отозвался Елизаров. – Всю съел! Вместе с пастой! Давай ещё!

Зал грохнул смехом.

Я кивнул Матвею, и он вынес из кухни ещё одну сырную голову.

Вечер продолжался.

Вторая сырная голова опустела так же быстро, как первая.

Я стоял у тележки, вытирая руки полотенцем, и смотрел на зал. Гости откинулись на спинки стульев, расстегнули верхние пуговицы кафтанов, ослабили пояса. Лица раскраснелись от вина и еды, глаза блестели, голоса звучали громче обычного.

Они были мои. С потрохами.

Елизаров вскочил с места и поднял бокал.

– Господа! – заревел он. – Дамы! Тихо всем!

Зал притих, повернулся к нему.

– Я много где бывал, – продолжал Елизаров. – Много чего ел и пил. Думал, меня уже ничем не удивишь. А сегодня…

Он повернулся ко мне.

– Сегодня я понял, что ни хрена не знал о еде! Ни хрена! Этот человек, – он ткнул в меня пальцем, – этот человек показал нам такое, чего мы в жизни не видели! Огонь из сыра, господа! Огонь!

– Данила Петрович, вы пьяны, – заметила Зотова, но в её голосе не было осуждения.

– Пьян! – согласился Елизаров радостно. – Пьян от вина и от еды! И от компании! Посмотрите вокруг – когда мы в последний раз так сидели? Вместе, без чинов, без чопорности? Когда смеялись вот так, от души?

Он обвёл зал рукой.

– Зотова смеётся! Зотова, которая сроду не улыбалась! Посадник шутит! Капитан Ломов – то есть, начальник Ломов теперь! – пляшет!

– Я не пляшу, – возразил Ломов, но жена рядом с ним хихикнула.

– Будешь плясать! – пообещал Елизаров. – Все будем! Потому что сегодня – праздник! Потому что сегодня родился «Веверин»!

Он снова поднял бокал.

– За Дракона, который построил это место! За повара, который кормит нас как королей! За Сашку, который не побоялся ни Гильдии, ни Кожемяк, ни чёрта лысого! За «Веверин»!

– За «Веверин»! – подхватил Ярослав.

– За «Веверин»! – это Щука.

– За «Веверин»! – Шувалов.

– За «Веверин»! – Глеб Дмитриевич.

Зал поднялся. Все – от Зотовой до жены ювелира, от посадника до последнего приказчика. Встали, подняли бокалы, и голоса слились в один мощный хор.