Текст книги "Шеф с системой. Противостояние (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Это была армия. Маленькая, но настоящая.

И во главе этой армии, прямо напротив крыльца, стоял богатый возок. Из него как раз неспешно, по-хозяйски выбирался человек, будто пришёл к себе домой.

Демид Кожемяка.

Я видел его впервые, но узнал сразу. Огромный, широкий в плечах, с густой чёрной бородой и маленькими, глубоко посаженными глазами. Шуба на нём стоила больше, чем весь «Золотой Гусь» – тёмный соболь, тяжёлый и блестящий. На голове ничего, будто мороз ему нипочём.

Он остановился, задрал голову, разглядывая вывеску над дверью. Драконья голова работы Луки смотрела на него сверху вниз.

Демид усмехнулся – я видел это даже с такого расстояния – и что-то сказал своим людям. Те расступились, освобождая дорогу к крыльцу.

– Саня, – голос Угрюмого был хриплым. – Это захватчики на мою землю пришли.

Я обернулся. Угрюмый стоял посреди зала, и в руке у него был топор – тот самый, который он носил за поясом. Лезвие тускло блестело в свете свечей.

Мужики поднимались из-за столов, один за другим. У кого молоток, у кого стамеска, у кого просто кулаки. Бык сжимал обломок доски, как дубину.

Двадцать человек против такой толпы. Плотники и каменщики против бойцов Посада.

– Погоди рубить, – сказал я, положив руку Угрюмому на плечо. – Сначала послушаем, почем нынче совесть.

Он посмотрел на меня тяжелым взглядом. Потом медленно кивнул, не убирая топор.

В дверь постучали тяжело и властно.

Так стучат люди, которые уверены, что им откроют.

Глава 7

Стук повторился.

Я посмотрел на Угрюмого. Он кивнул, перехватил топор поудобнее. За его спиной Бык сжимал обломок доски, а Волк уже исчезал в глубине зала, спеша к чёрному ходу, собирать людей по Слободке.

Хорошо. Теперь нам нужно выиграть время.

– Варя, – сказал я негромко. – Детей на кухню и сами туда. Не высовывайтесь.

Она побледнела, но спорить не стала – схватила Антона за руку и потащила к двери. Остальные мужики сбились в кучу в центре зала.

Я подошёл к двери и распахнул её настежь.

Морозный воздух ударил в лицо, и пар от дыхания повис в воздухе белым облачком. На крыльце стоял здоровенный детина – один из тех, что маячили на площади, – с занесённым для нового удара кулаком. За его спиной темнела толпа, а ещё дальше, у богатого возка, ждал Демид.

Я вышел первым, не дав детине опомниться. Он отступил на шаг, растерявшись – видно, ожидал чего угодно, только не того, что дверь откроется ему навстречу.

За мной встал Угрюмый, положив руку на топор. Рядом – Бык, загородивший собой половину дверного проёма. Трое против толпы. Расклад так себе, но показывать это нельзя.

Демид двинулся к крыльцу, и толпа расступилась перед ним, как вода перед носом корабля. Вблизи он оказался ещё больше, чем из окна – настоящая гора, закутанная в соболью шубу. Шёл неспешно, вразвалочку, будто на прогулке. Остановился в трёх шагах от крыльца, задрал голову, разглядывая меня маленькими тёмными глазками.

Открыл рот, чтобы заговорить.

– Добрый вечер, господа! – я его опередил, широко улыбнувшись. – Рановато вы. Мы открываемся через четыре дня. Или вы очередь занимать пришли? Тогда должен огорчить – у нас строго по записи.

Повисла тишина.

Площадь замерла. Толпа посадских бойцов смотрели на меня так, будто я на их глазах отрастил вторую голову. Слышно было только, как скрипит снег под чьими-то ногами.

Демид молчал.

Секунду, две, три. Я держал улыбку, хотя внутри всё сжалось в тугой комок. Если он сейчас рявкнет команду – нас сомнут раньше, чем Волк успеет добежать до первого переулка.

А потом Демид засмеялся.

Его басовитый смех раскатился по площади, как гром. Он смеялся от души, запрокинув голову, и борода его тряслась, а маленькие глазки совсем утонули в складках щёк.

– Ох, повар… – он вытер выступившие слёзы тыльной стороной ладони. – Ох, уморил. По записи, значит. Очередь занимать. Добрая шутка, ей-богу, добрая.

Толпа за его спиной неуверенно зашумела. Кто-то засмеялся, притопнув ногой.

– Остёр на язык, – Демид отсмеялся и посмотрел на меня уже серьёзнее, хотя усмешка ещё пряталась в уголках губ. – Люблю таких. С тупыми скучно, а с тобой, гляжу, не соскучишься.

Он сделал шаг ближе, и от него пахнуло дорогим благовонием и кровью, что ли? Или кожей, той самой, которую выделывают на его заводах за городской стеной.

– Но пошутили – и будет, – голос его стал мягче, почти дружелюбным. – Пора и за дело поговорить. Пригласишь внутрь, хозяин? Или так и будем на морозе топтаться?

Я не сдвинулся с места.

Стоял на крыльце, загораживая вход, и смотрел на Демида сверху вниз – единственное преимущество, которое давали мне эти три ступеньки. Он ждал ответа, и улыбка всё ещё играла на его губах, но глаза уже не смеялись. Глаза считали, прикидывали, взвешивали.

– Незваный гость, говорят, хуже разбойника, – сказал я спокойно. – Говори здесь, Демид. В моём доме слушают друзей, а вот чужаков слушают на пороге.

Улыбка сползла с его лица медленно, как тает снег на горячей сковороде. Секунду назад передо мной стоял добродушный толстяк, который любит хорошие шутки. Теперь на меня смотрел матёрый, голодный зверь, привыкший брать то, что хочет.

– Значит, не зовёшь…

Голос его стал тихим, почти ласковым. От этой ласки по спине пробежал холодок, и я понял, почему его называют Медведем. Не за размер. За то, что прячется под этим размером.

– Гордый, – протянул Демид, будто пробуя слово на вкус. – Ишь ты. Повар, а гордый. Ну что ж…

Он сделал шаг к крыльцу. Потом ещё один. Остановился у нижней ступеньки, задрав голову, и теперь мы смотрели друг другу в глаза почти на одном уровне.

– Раз гостем звать не хочешь – будешь хозяином величать. И сапоги мне целовать при всём честном народе.

За его спиной толпа подалась вперёд, почуяв перемену. Факелы качнулись, тени заплясали по стенам домов.

– С этой минуты, повар, ты мой.

Демид говорил негромко, но каждое слово падало весомо как пудовый камень.

– Твой кабак – мой. Твоя печь – моя. Твои люди будут на меня работать, а выручку носить ко мне в контору. – Он чуть наклонил голову, разглядывая меня, как мясник разглядывает тушу перед разделкой. – А ты будешь готовить. Хорошо готовить, старательно. Пока я не скажу «хватит».

Угрюмый за моей спиной дёрнулся, и я услышал, как скрипнула рукоять топора в его ладони. Бык шумно втянул воздух сквозь зубы.

– А если откажусь? – спросил я.

Демид пожал могучими плечами – так, будто вопрос был глупым, даже неприличным.

– Тогда через час тут будет пепелище. Второй пожар за два дня – ай-яй-яй, вот незадача. Видать, не судьба была твоей забегаловке. – Он развёл руками, изображая сочувствие. – А ты… ну, может, выживешь. Калекой, но выживешь. Я не зверь какой, убивать не стану. Зачем мне грех на душу?

Толпа за его спиной загудела одобрительно. Кто-то хохотнул.

– Так что выбирай, повар. – Демид снова улыбнулся, но улыбка эта была волчьей. – Либо ты мой человек с этой минуты. Либо твой дракон горит вместе с тобой внутри. Времени на раздумья не даю – я человек занятой.

Угрюмый шагнул вперёд, встав рядом со мной.

Рука его лежала на топоре, и костяшки пальцев побелели от напряжения. Лицо окаменело, глаза сузились в щёлочки. Таким я его ещё не видел – таким его, наверное, видели те, кого он закапывал в слободских подворотнях.

– Ты берега не попутал, Медведь? – голос его был хриплым и низким. – Это Слободка. Моя земля. Ты сюда не званый пришёл – ты сюда вломился.

Демид даже не повернул головы. Смотрел на меня, будто Угрюмого не существовало, будто тот был пустым местом, мухой на стене.

– А ты, шавка, – бросил он лениво, – в конуру залезь. Пока шкуру не спустили. Угрюмый шагнул вперёд. Я услышал, как сухо треснуло топорище в его кулаке.

Я резко положил руку ему на плечо. Сжал пальцы, впиваясь в жесткую мышцу, удерживая его на месте.

– Стоять, – выдохнул я едва слышно.

Угрюмый замер. Его грудь ходила ходуном, ноздри раздувались. Он смотрел на Демида так, словно уже рубил того на куски. Ещё слово, ещё один тычок – и он сорвётся, и плевать ему булет на численное преимущество.

Демид это тоже чувствовал. Он чуть повернул голову, скосил глаз, проверяя – кинется или нет.

И усмехнулся, наслаждаясь властью.

– Ну? – он снова повернулся ко мне, будто разговора с Угрюмым и не было. – Я жду ответа, повар. Не люблю ждать.

– Дай подумать, – сказал я. – Такие решения с наскоку не принимают.

– Подумать? – Демид хмыкнул. – А чего тут думать? Я тебе всё разжевал. Либо да, либо поломаем вас немножко.

– Минуту.

Он помолчал, разглядывая меня с любопытством. Потом милостиво кивнул, по-хозяйски, как кивают псу, который выпросил кость.

– Минута. Больше не дам.

Я повернулся к Угрюмому, сделав вид, что советуюсь. Он подался ко мне, и я почувствовал его горячее дыхание у самого уха.

– Саня, – прошипел он едва слышно, – их полста рыл, не меньше. Волку нужно время, пока он соберёт наших. А у меня тут от силы пятеро, остальные – плотники да каменщики. Нас сомнут за минуту.

– Знаю, – ответил я так же тихо, почти не шевеля губами. – Тянем время. Быка отправь внутрь. Пусть столы к окнам двигает, баррикаду строит на случай чего. И один стол сюда, в проход. Как щит.

Угрюмый чуть отстранился, глянул мне в глаза. Он все понял.

– Бык, – позвал он негромко, не оборачиваясь. – Поди глянь, как там наши и скажи Матвею, чтоб столы… переставил.

Бык не дурак. Сообразил без лишних слов. Я услышал, как скрипнули доски под его тяжёлыми шагами, как хлопнула дверь за спиной.

Демид проводил его взглядом и усмехнулся.

– Крыса побежала. Думаешь, поможет?

– Думаю, у тебя минута ещё не вышла, – ответил я. – Или ты считать разучился?

По толпе прошёл ропот. Кто-то из посадских подался вперёд, кто-то сплюнул в снег. Демид поднял руку – и все замерли, как по команде.

– Остёр, – повторил он задумчиво. – Очень остёр. Давно меня так не развлекали.

Он сложил руки на груди, и соболья шуба натянулась на его огромных плечах.

– Ладно, повар. Минута твоя вышла. Слушаю ответ.

Я смотрел на Демида и просчитывал варианты.

Драться стенка на стенку – самоубийство. Пятеро наших против полусотни его головорезов, и это если не считать плотников, которые в жизни никого не били. Сомнут за минуту, как Угрюмый и сказал. Сдаться – потерять всё: «Веверин», Слободку, себя. Демид не из тех, кто отпускает. Кто лёг под него однажды, тот лежит до смерти.

Оставался третий вариант-выкручиваться.

– Много слов, Демид, – сказал я громко, так, чтобы слышала вся площадь. – Ты привёл армию на одного повара. Огромную толпу бугаёв против меня с поварёшкой. Что, боишься, что я тебя скалкой перешибу?

По толпе посадских прошёл недовольный ропот. Никому не нравится, когда его называют трусом. Даже если он просто стоит в толпе за спиной хозяина.

Демид прищурился.

– К чему ведёшь, повар?

– К делу. – Я спустился на одну ступеньку, сокращая расстояние. – Давай по старинке. Раз на раз. Ты или твой лучший боец – против меня. Если я падаю, забирай всё. Кабак, людей. Слова не скажу, в ноги поклонюсь при всём честном народе. Но если выигрываю – уводишь своих псов и до открытия носа сюда не кажешь.

Демид смотрел на меня не мигая, а потом громко, раскатисто расхохотался, запрокинув голову.

– Ты? – он едва выговаривал слова сквозь смех. – Драться? Со мной?

– С тобой или с кем-то из твоих псов. Мне все равно.

– Повар… – он вытер глаза, – … вызывает бойцов Посада… на кулачный бой… Ой, держите меня, помру со смеху…

Толпа за его спиной загоготала. Кто-то свистнул, один выкрикнул что-то похабное. Я ждал, не меняя выражения лица.

– Ну хорош, хорош… – Демид отсмеялся, утёр бороду. – Давно так не веселился. Ладно, повар. Будь по-твоему. Раз на раз, как в старые времена. Только чур не плакать потом, когда кости затрещат.

Он обернулся к своим, окинул взглядом толпу.

– Ну? Кто желает поучить щенка уму-разуму?

Вперёд протолкался здоровенный чернявый детина с перебитым носом и маленькими злыми глазками. Я узнал его сразу – тот самый бугай, который пытался меня приструнить при первой встрече. Которого я уронил подсечкой мордой в грязь на глазах у всей Слободки.

– Хозяин, дозволь, – голос у него был сиплый. – У меня к этому поварёнку должок имеется. Давно чешется поквитаться.

Он смотрел на меня с такой ненавистью, будто я ему мать родную зарезал. Понятно – унижение перед своими не забывается. Такое жжёт изнутри, пока не отомстишь.

Демид глянул на него, потом на меня. Усмехнулся.

– Ишь ты. Поквитаться хочешь, значит. – Он хлопнул бугая по плечу. – Добро, Ермолай. Покалечь его как следует. Только руки не ломай – готовить ему ещё чем-то надо будет.

Ермолай осклабился, показав щербатые зубы.

– Сделаю, хозяин. В лучшем виде сделаю.

Он шагнул вперёд, разминая шею, и толпа подалась назад, освобождая место. Факелы качнулись, круг света расширился.

– Ну что, поварёнок, – Ермолай сплюнул в снег у моих ног. – Готов к разделке?

Посадские расступились, образуя широкий круг у крыльца.

Факелы вспыхнули один за другим – кто-то раздавал огонь по рукам, и площадь залило дрожащим оранжевым светом. Утоптанный снег под ногами блестел, как грязное серебро. Получилась настоящая арена, как в старые времена, когда споры решали кулаками, а не судейскими бумажками.

Ермолай уже разминался в центре круга, перекатываясь с пятки на носок, покручивая плечами. Достал из-за пояса кистень – железный шар на короткой цепи – и крутанул его пару раз. Цепь свистнула в воздухе, шар размазался тёмной полосой.

Я стоял на крыльце и смотрел.

– Саня, – Угрюмый вцепился мне в локоть, – ты чего задумал? Он же тебя убьёт. Это Ермолай, он в Посаде троих насмерть забил, ещё десяток покалечил. Кистенём черепа колет как орехи.

– Знаю.

– Тогда какого хера, Саня? – прошипел он.

– Я уделаю здоровяка, – шепнул я ему, не разжимая губ. – Мне нужно потянуть время, пока Волк не вернется. А там видно будет. Понял?

Угрюмый скрипнул зубами, но кивнул.

Я отвернулся от него и медленно, очень медленно начал расстёгивать тулуп. Пальцы двигались спокойно.

Расстегнул верхнюю пуговицу. Вторую. Третью.

Рука скользнула во внутренний карман – туда, где лежал маленький флакон с тем самым зельем, которое я варил для персонала «Гуся». Бодрость, ясность, выносливость. Кирилл жаловался, что после него спать невозможно. Мне сейчас не до сна.

Вытащил флакон, прикрыв его ладонью от чужих глаз. Вытянул пробку зубами. Одним глотком опрокинул горькое, обжигающее горло содержимое в рот.

Эффект пришёл через секунду.

Мир стал чётким, резким, будто кто-то протёр мутное стекло. Я видел каждую снежинку на тулупе Демида, каждую трещину на рукояти кистеня, каждый волосок в бороде Ермолая. Звуки обострились – скрип снега, треск факелов, чьё-то хриплое дыхание в толпе. Вместо всех чувств осталась только холодная, ясная ярость.

Я скинул тулуп с плеч и бросил его Угрюмому. Тот поймал машинально, не сводя с меня глаз.

По толпе прошёл шёпот.

На мне остался белый поварской китель. Чистый, накрахмаленный, яркий как снег в солнечный день. На фоне тулупов и армяков он казался чем-то неправильным – пятном света в царстве тени. Словно кто-то вырезал меня из другого мира и вклеил сюда по ошибке.

Демид прищурился, разглядывая. Кто-то из его людей присвистнул.

– Гля, чистенький какой…

– Ща Ермолай его перемажет…

– В белом на похороны оденут…

Я не слушал. Рука потянулась к поясу, к привычной тяжести. К моему чекану. Настоящему оружию, для настоящих дел.

Я вытащил его и спустился с крыльца.

Снег захрустел под сапогами. Круг факелов охватил меня со всех сторон. Ермолай перестал крутить кистень и уставился на чекан в моей руке.

– А это чего? – он хмыкнул. – Мясо отбивать собрался?

Я встал напротив него, прокрутив чекан в ладони. Рукоять легла в руку привычно, правильно, как влитая.

– Угадал.

Глава 8

Огни Вольного Града показались за холмом, когда Ярослав уже перестал чувствовать пальцы на ногах.

Мороз крепчал с каждым часом, и даже меховой плащ, в который он закутался по самые уши, спасал слабо. Конь под ним фыркал, выдыхая облака пара, а позади скрипели полозья обоза – тяжёлые сани с драгоценным грузом. Головы выдержанного сыра, сыровяленая колбаса – всё, о чём просил Сашка в своём письме.

– Вижу стены, – Ярослав привстал в стременах, вглядываясь в темноту. – Наконец-то. Думал, до утра плестись будем.

Степка-Ветер, который привёз письмо в крепость и теперь вёл их обратно, заёрзал в седле.

– Скоро уже, господин! Через часок на месте будем. Шеф, небось, заждался.

– Надеюсь, там тепло, – Ярослав потёр озябшие руки. – Я бы сейчас быка целиком съел.

Ратибор, ехавший рядом, хмыкнул в седые усы. Шрам через левую щёку белел в лунном свете.

– Главное, чтобы ворота открыли без волокиты. Не люблю торчать на морозе, когда тепло рядом.

– Откроют, воевода! – заверил Степка. – Скажем, к кому едем – пропустят. Шефа в городе теперь многие знают.

– Слободка, – Ратибор покачал головой. – Окраина, небось. Дыра дырой.

– Э, нет! – Степка аж привстал от возмущения. – Раньше дыра была, это да, а теперь у нас там такое творится! Шеф трактир строит, огромный, через несколько дней открытие. Вот сыры ваши и пригодятся.

Ярослав улыбнулся.

– Расскажи толком. Что он там натворил за эти месяцы?

Степка приосанился – видно было, что рассказывать любит.

– Ну, перед стройкой шеф в «Золотом Гусе» обосновался. Это трактир такой, в центре города. Хозяин ему долю отдал за то, что шеф кухню поставил. Теперь туда вся знать ездит, столики за неделю заказывают.

– Знать? – Ратибор хмыкнул. – К повару?

– А то! – Степка кивнул. – У шефа еда такая, что язык проглотишь. Я сам пробовал. Ничего вкуснее в жизни не ел, вот вам крест.

– Ладно, ладно. Сами о том знаем, – Ярослав махнул рукой. – Дальше что?

– А еще раньше шеф с Гильдией сцепился. С купеческой. Там главный – Белозёров, гнида та ещё. Он шефа со свету сжить хотел. Они пирожками торговали так он объявил, что тухлятиной торгуют. Представляете? Тухлятиной!

Степка аж задохнулся от возмущения.

– И что Саша? – спросил Ярослав.

– А шеф решил доказать, что враньё это всё. Печь построил специальную, хотел на ярмарке готовить прямо при народе. Так Белозёров стражу натравил – конфисковали печь, гады. Думали, всё, победили.

Степка хитро прищурился.

– Только шеф на коленке новую собрал. За ночь. И всё равно вышел. Устроил состязание с лучшим трактиром Гильдии – кто больше за день заработает. Кирилл, это управляющий «Гуся», их представлял. И знаете что?

– Победил, – сказал Ярослав. Это даже не было вопросом.

– Разгромил в пух и прах! – Степка расплылся в улыбке. – Белозёров аж позеленел. Попытался Сашу к себе переманить, а тот его назвал вошью канцелярской!.

Ратибор покачал головой, но в глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

– А эти ваши… слободские? – спросил он. – Угрюмый там, Бык, Волк? Это кто?

Степка чуть замялся.

– Ну, это… местные. Угрюмый – он вроде как за Слободку отвечает. Они с шефом вместе работают теперь. Партнёры, можно сказать. Угрюмый людей даёт, связи, а шеф – голову и дело.

Ратибор и Ярослав переглянулись. «Местные, которые за район отвечают» – понятно, что за публика, но Сашка всегда умел находить общий язык с кем угодно.

– Ладно, – Ярослав тронул коня. – Скоро сами всё увидим. Погоняй, Степка.

Обоз прибавил ходу. Огни Вольного Града становились ярче, манили теплом и отдыхом. Где-то там, за стенами, ждал друг, которого Ярослав не видел несколько месяцев.

* * *

Ломов проверял караульный журнал, когда дверь опорного пункта грохнула о стену.

На пороге стоял Митяй – один из новых, которых Ломов сам отбирал после того, как вычистил людей Фрола. Молодой, старательный, из тех, кто ещё верит в присягу. Сейчас он задыхался, будто бежал через весь город, и лицо у него было такое, словно он увидел, как мертвецы встают из могил.

– Вашбродь! – выдохнул он, хватаясь за косяк. – Посадские в Слободке! Обоз пригнали, пехоту – человек полста, а то и больше!

Ломов медленно отложил журнал. В животе заворочалось нехорошее предчувствие.

– Отдышись и толком говори – как прошли? Там же усиленный пост стоит. Я Гришку старшим ставил.

Митяй отвёл глаза, и этого жеста хватило, чтобы холод в животе превратился в лёд.

– Так Гришка и… – парень сглотнул, переступил с ноги на ногу. – Не решился он, вашбродь. Говорит – их тьма, а нас мало, жить хотите – отойдите. Ну они и… отошли. А посадские зашли как к себе домой и улицы телегами перегородили.

Повисла тишина.

Ломов стоял неподвижно, глядя на стражника, и чувствовал, как немеет лицо. Гришка. Честный, исполнительный Гришка, которого он сам выбрал вместо продажных ублюдков Фрола. Он клялся служить по совести, а не по кошельку. Смотрел ему в глаза и говорил – не подведу, вашбродь.

Отошёл.

Даже честные испугались. Даже те, кого он отбирал сам, кому верил. Власть Демида оказалась сильнее присяги, сильнее закона и всего, на чём держался порядок в этом городе. Посадник предупреждал – Медведь копил силы. Теперь Ломов видел результат.

– Кто ещё знает? – спросил он, и собственный голос показался ему чужим.

– Не ведаю. Я сразу к вам рванул, как увидел.

– Сколько наших в пункте?

– Десяток, может чуть больше. Остальные на постах разбросаны.

Десяток против полусотни головорезов, у которых кистени да цепи, а то и кое-что похуже. Расклад хуже некуда, но посадник говорил ему когда-то: закон держится на тех, кто готов за него встать. На людях, а не на бумажках.

Ломов шагнул к оружейной стойке и снял с крюка дубинку. Привычная тяжесть легла в ладонь, и в голове чуть прояснилось.

– Слушай приказ, – голос его окреп, зазвучал как положено. – Гонца к посаднику, срочно. Доложить: посадские вторглись в Слободку, стража смята, капитан Ломов выдвигается на место. Слово в слово, понял?

– Так точно, вашбродь!

– Беги и по дороге скажи Петру – пусть поднимает всех, кто есть. Щиты пусть берут и дубинки тяжёлые. Через пять минут чтоб стояли во дворе в полной выкладке.

Митяй кивнул и вылетел за дверь, только сапоги простучали по коридору.

Ломов остался один.

Он посмотрел на дубинку в своей руке, потом на стену, где висела старая карта города с отметками постов. Слободка – серое пятно в углу, район, который никого не интересовал до недавних пор. Посадник объяснял ему расклад, водил пальцем по этой самой карте, говорил про клин между центром и Посадом, про башню, за которую будут драться три армии.

Вот и дождались. Началось.

Дверь снова открылась. На пороге толпились бледные, встревоженные стражники с оружием в руках. Пётр, самый старший из них, шагнул вперёд.

– Все здесь, вашбродь. Одиннадцать человек.

Ломов оглядел их – кому тридцать, кому и двадцати нет, мальчишки почти. Против матёрых бойцов Демида, которые людей калечат за медный грош.

Но других людей у него нет и времени нет.

– За мной, – сказал Ломов коротко. – Бегом.

И первым выскочил в морозную ночь, туда, где решалась судьба серого пятна на карте посадника.

* * *

Баррикаду Ломов увидел издалека – две телеги, поставленные поперёк улицы, и тёмные фигуры на них.

Он замедлил шаг, давая своим людям подтянуться, и оглядел позицию. Посадские устроились основательно: телеги перегородили единственный проезд к площади перед «Веверином», между ними оставили узкий проход, который при нужде закроется одним бревном. На телегах сидели человек десять – крепкие мужики в добротных тулупах, жевали что-то, перебрасывались ленивыми словами. Ещё столько же маячили позади, в тени домов.

Они чувствовали себя хозяевами. Будто не в чужой район вломились, а к себе домой пришли.

– Вашбродь, – Пётр догнал его, тяжело дыша. – Может, подмогу подождём? Их вон сколько…

– Некогда ждать, – отрезал Ломов. – За мной. Дубинки пока не доставать.

Он двинулся к баррикаде, стараясь держать шаг ровным и уверенным. Одиннадцать пар сапог топали следом – негусто, но хоть что-то. Главное сейчас – показать, что власть не испугалась. Что закон ещё существует в этом городе.

Посадские заметили их шагов за двадцать. Один из них – здоровенный детина с рябым лицом и маленькими злыми глазками – лениво повернул голову, оглядел приближающийся отряд и сплюнул в снег.

– Гля, мужики, – бросил он через плечо. – Мухи налетели.

Кто-то хохотнул. Один из них демонстративно достал из-за пазухи кусок хлеба и откусил, не сводя глаз с Ломова.

Капитан остановился в пяти шагах от телеги. Стражники выстроились за его спиной, и он чувствовал их напряжение кожей – как натянутую тетиву, готовую сорваться.

– Именем посадника! – громкий и твердый голос Ломова разнёсся по улице. – Освободить проезд! Немедленно!

Рябой посмотрел на него с ленивым интересом, как смотрят на забавную собачонку, которая тявкает на медведя. Не торопясь дожевал, проглотил, вытер губы рукавом.

– Ишь ты, – протянул он. – Грозный какой. Посадником грозит.

Посадские на телегах заржали. Рябой грузно спрыгнул на землю, но двигался при этом как человек, привыкший драться. Подошёл к Ломову почти вплотную, так что капитан чувствовал запах лука и чеснока из его рта.

– Слышь, служивый, – сказал рябой негромко, но так, чтобы слышали все. – Вали-ка ты отсюда, а? Тут частный разговор идёт. Взрослые дяди беседуют, а ты со своими щенками под ногами путаешься.

– Вы блокируете улицу, – Ломов не отступил ни на шаг, хотя рябой был на голову выше и вдвое шире в плечах. – Это нарушение городского устава. Это бунт.

– Бунт? – рябой хмыкнул и обернулся к своим. – Слыхали, мужики? Бунт у нас тут, оказывается!

Новый взрыв хохота. Кто-то за его спиной свистнул и выкрикнул что-то похабное.

Рябой снова повернулся к Ломову, и улыбка сползла с его рыла, как грязь с сапога. Глаза стали холодными.

– Бунт, служивый, – это когда ты гавкаешь без разрешения. А тебе никто гавкать не разрешал. – Он шагнул ещё ближе, навис над Ломовым, и голос его упал до шёпота. – Твоя власть вон за тем углом кончилась. Здесь хозяин другой и если ты сейчас не уберёшь свою жопу отсюда вместе со своими крысятами – я тебе её так надеру, что до весны сидеть не сможешь. Понял меня?

Ломов молчал. Смотрел рябому в глаза и молчал, потому что слова застряли в горле, потому что впервые в жизни ему вот так, в открытую, плевали в лицо.

За его спиной стражники переминались с ноги на ногу. Он слышал их тяжёлое дыхание, чувствовал их страх. Одиннадцать человек с дубинками против головорезов Демида.

– Ну? – рябой ощерился. – Чего замер? Язык проглотил? Давай, служивый, разворачивайся и топай, откуда пришёл. Скажешь своему посаднику, что тут всё в порядке. Мирные люди мирно беседуют, никаких нарушений. А если он хочет по-другому… – рябой положил руку на рукоять кистеня, торчащую из-за пояса, – … пусть сам приходит. Поговорим.

Позади, за телегами, где-то на площади у «Веверина», слышались голоса и мелькали отблески факелов. Там была основная толпа – те самые, о которых докладывал Митяй. Там решалось что-то важное, и Ломов не мог туда пробиться.

Он стоял перед рябым, перед его наглой мордой и холодными глазами, и понимал: это момент истины. Сейчас либо он отступит – и тогда уже никогда не сможет смотреть в глаза ни посаднику, ни своим людям, ни собственному отражению в зеркале. Либо…

Ломов выдержал взгляд рябого не мигая. Внутри всё кипело.

– Значит, моя власть за углом кончилась? – переспросил он, и голос прозвучал ровно, спокойно, как у человека, который всё уже для себя решил. – Интересно. А я-то думал, что это вы тут гости. Незваные, немытые, воняющие навозом и страхом.

Улыбка сползла с рябой морды.

– Чего ты сказал?

– Ты глухой или тупой? – Ломов чуть повысил голос, чтобы слышали все. – Я сказал: вы – шваль. Посадская шпана, которая обнаглела настолько, что полезла в город, куда вас не звали и сейчас вы уберётесь отсюда, туда откуда пришли, потому что так велит закон. Если же не уберётесь – будете гнить в холодной до весны, и никакой Демид вас оттуда не вытащит.

Повисла тишина.

Рябой смотрел на него, и в маленьких глазках разгоралось что-то тёмное, нехорошее. Посадские на телегах перестали жевать.

– Ты, – рябой сделал шаг вперёд, – видать, совсем жить надоело, служивый.

– Я думаю, что ты трус, – ответил Ломов, глядя ему в глаза. – Храбрый только когда за спиной толпа таких же. Собирай своих и прова…

Кулак рябого врезался ему в скулу раньше, чем он успел договорить.

В голове взорвалась белая вспышка, шапка слетела, во рту стало солоно от крови. Ломов качнулся, но на ногах устоял.

Рябой осклабился, потирая костяшки.

– Ну чего, служивый? Ещё хочешь?

Ломов медленно поднял руку и вытер кровь с разбитой губы. Посмотрел на красные пальцы, потом снова на рябого. В ушах ещё звенело, но голова была ясной, и злость внутри превратилась в ледяную ярость.

– Хочу, – сказал он.

И ударил.

Без замаха, коротко, резко, снизу вверх, вложив в удар весь свой вес и всю свою ярость. Кулак врезался рябому точно в челюсть, и Ломов почувствовал, как что-то хрустнуло под костяшками.

Рябой дёрнул головой, глаза его закатились, и он рухнул на колени, выплёвывая на снег кровь и осколки зубов. Попытался встать – и завалился на бок, хватая ртом воздух.

Тишина.

Посадские на телегах замерли, не веря своим глазам. Один удар – и их старший валяется в грязи, булькая кровавыми пузырями.

Ломов стоял над ним, тяжело дыша, с разбитой губой и саднящими костяшками. Поднял шапку из снега, отряхнул, надел обратно и посмотрел на посадских тем взглядом, от которого даже матёрые уголовники начинали нервничать.

– Кто следующий?

Секунду никто не двигался.

Рябой хрипел на снегу, пуская кровавые пузыри, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Посадские на телегах смотрели на Ломова так, будто он на их глазах превратился в дракона и дыхнул огнём.

Потом кто-то выругался, и оцепенение лопнуло.

– Бей его! – заорал здоровенный детина, спрыгивая с телеги. – Мужики, бей!

Посадские полезли с телег, доставая оружие. Кистени, цепи, дубины – арсенал уличной войны. Их было слишком много, и они двигались как люди, которые знают, что такое драка.

Ломов обернулся к своим.

Блелные и растерянные стражники стояли, сбившись в кучку. Пётр судорожно сжимал дубинку, у молодого Васьки тряслись руки. Они видели, как капитан вырубил рябого, но сейчас на них надвигалась толпа вооружённых головорезов, и страх снова брал своё.

– В строй! – рявкнул Ломов так, что голос отразился от стен. – Щиты сомкнуть! Плечом к плечу! Живо!

Они подчинились вбитому за годы рефлексу. Грохнули окованные железом края щитов, образуя сплошную стену. Тела сами встали в линию, плечи упёрлись в спины товарищей. Теперь это была не кучка людей, а монолит. Маленькая крепость из одиннадцати человек против надвигающейся толпы.

Посадские остановились в десяти шагах. Их было вдвое больше, а за телегами маячили ещё – те, что услышали шум и подтягивались от площади. Детина, который первым спрыгнул, вышел вперёд, раскручивая кистень. Железный шар свистел в воздухе, рассекая морозный воздух.