Текст книги "Шеф с системой. Противостояние (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Глава 2

Рогожа упала к ногам Луки, и площадь замолчала.

Я смотрел на голову виверны и не мог отвести глаз.

Она была огромной – больше винной бочки, вырезанная из цельного куска морёного дуба. Тёмное, почти чёрное дерево с глубокой фактурой, в которой угадывались годовые кольца столетнего дерева. Каждая чешуйка на морде была вырезана отдельно, с ювелирной точностью – крупные на лбу, мельче к носу, совсем мелкие вокруг глаз. Гребень на затылке топорщился костяными шипами, острыми, как ножи.

Я подошёл ближе, провёл пальцами по чешуе на скуле. Дерево было гладким, отполированным до шелковистости. Под пальцами чувствовался каждый изгиб, каждая линия. Лука вырезал не просто голову – он вырезал живое существо, застывшее в мгновении ярости.

Но главное – морда. Пасть была распахнута в оскале, обнажая ряды клыков. Верхняя губа задралась, ноздри раздулись, словно зверь собирался выдохнуть пламя. В глазницах поблёскивали отполированные чёрные камни с искрой внутри, которая ловила утренний свет и вспыхивала красным.

И выражение морды. Хищное, свирепое, но с лёгким прищуром, словно дракон смотрел на мир с насмешкой. Мол, давай, сунься. Посмотрим, кто кого.

– Лука, – выдохнул я. – Как ты это сделал?

Старик стоял рядом, скрестив руки на груди, и ухмылялся в бороду.

– Руками, парень. Руками, которые ты мне вернул.

Он подошёл к телеге, провёл ладонью по гребню.

– Знаешь, почему он скалится? – Лука посмотрел на меня. – Потому что ты вытащил меня из лап костлявой и улыбнулся ей в лицо. Вот я и вырезал эту улыбку. Пусть весь город видит.

– Пять дней, – я покачал головой. – Ты сделал это за пять дней.

– Четыре, – поправил Лука. – Пятый на полировку ушёл. Когда руки год не слушаются, а потом вдруг начинают – они такое творят, что сам диву даёшься. Я не спал почти. Боялся остановиться.

– Почему?

– А вдруг не вернутся? Вдруг это на один раз? – Старик шмыгнул носом. – Резал и резал, пока не закончил. Лучшая моя работа, парень. За всю жизнь – лучшая.

Угрюмый подошёл, остановился рядом. Долго разглядывал голову, щуря глаза.

– Зверюга, – буркнул он наконец. – Ну, Лука. Уважил.

– Хватит любоваться! – старик вдруг встрепенулся. – Вешать надо, пока светло! Бык! Волк! Тащите канаты!

Следующий час превратился в кромешный ад.

Бык и Волк обвязали голову толстыми пеньковыми канатами, перекинули их через балку над входом. Лука метался внизу, размахивая руками и орал так, что слышно было на другом конце Слободки.

– Осторожней, медведи косолапые! Это ж морёный дуб, ему лет двести! Стукнете о камень – я вас самих в болото закопаю!

Голова медленно поползла вверх. Канаты скрипели, Бык пыхтел, наливаясь кровью, Волк молча тянул, упираясь ногами. Слободские столпились вокруг, затаив дыхание.

– Левее! Левее, кому говорю! – Лука подпрыгивал от нетерпения. – Там пазы, видишь? Надо точно попасть!

– Дед, заткнись, а? – прохрипел Бык. – Без тебя знаем!

– Знаете⁈ – взвился Лука. – Ты топор от молотка отличить не можешь, а туда же – знаем! Я эту голову четыре дня резал, а ты её за минуту угробишь!

– Не угроблю…

– Угробишь! Вон, видишь – криво пошла! Выравнивай!

Голова качнулась, задела край стены. Лука схватился за сердце.

– Варвары! Руки из задницы!

– Гриша, уйми его, – процедил Волк сквозь зубы. – Или я за себя не отвечаю.

Угрюмый молча взял Луку за шиворот и оттащил в сторону. Старик вырывался, ругался, но сделать ничего не мог.

– Пусти, Гришка! Они же всё испортят!

– Не испортят. А ты им мешаешь.

– Я⁈ Мешаю⁈

– Заткнись и смотри. Справятся они.

Последний рывок – и голова встала в пазы. Кованые цепи натянулись со звоном, крепления защёлкнулись. Бык отпустил канат и согнулся пополам, хватая ртом воздух.

– Готово, – выдохнул Волк.

Лука вырвался из хватки Угрюмого и бросился к стене. Задрал голову, оглядывая свою работу. Обошёл вокруг, щурясь и что-то бормоча под нос. Потом вдруг расплылся в улыбке.

– Ровно села. Ровнёхонько. Ладно, медведи, прощаю вас.

– Спасибо, дед, – буркнул Бык, всё ещё не разгибаясь. – Век не забуду твоей доброты.

Я задрал голову.

Виверна смотрела на площадь сверху вниз, скалясь в хищной усмешке. Чёрное дерево на фоне закопчённых стен смотрелось так, словно всегда тут было. Словно дракон родился из пожара, вылез из пепла и занял своё законное место.

– Фонарь, – сказал Лука, оглядываясь по сторонам. – Фонарь под морду повесьте. Вечером зажжёте – глаза светиться будут. Я камни специально подбирал, они свет ловят.

Матвей притащил кованый фонарь, полез на лестницу, закрепил под подбородком виверны. Отошёл, посмотрел.

– Красота, – сказал он тихо. – Саш, это… это ж красота.

Я молча смотрел на своего дракона и чувствовал, как что-то сжимается в груди.

Ещё вчера здесь были леса и надежды. Потом – огонь и пепел. А теперь – вот это. Чёрная голова на чёрных стенах, оскал, который видно с другого конца улицы.

Вот это могет дед. Такой башки ни у кого нет, – подумал я. – Посмотрим, кто кого.

Первым очнулся Бык.

Он стоял, задрав голову, и пялился на виверну с открытым ртом. Потом вытер сажу со лба, размазав её ещё больше, и вдруг заорал на всю площадь:

– Видали⁈ А⁈ Это наш! Слободской!

Тишина лопнула как мыльный пузырь.

– Наш! – подхватил кто-то из толпы.

– Дракон! Настоящий дракон!

– Пусть теперь только сунутся!

Люди загалдели, задвигались. Кто-то хлопал соседа по плечу. Они смеялись и смотрели вверх с выражением гордости в глазах.

Я оглядел толпу. Нищие, оборванцы, работяги – те самые, которых городские обходили стороной, зажимая носы. Всю ночь они таскали воду, сбивали пламя, рисковали шкурами ради чужого трактира. А теперь стояли перед ним, чумазые, измотанные, в прожжённых рубахах – и сияли.

Потому что впервые в их нищем районе появилось что-то такое, чем можно гордиться. Что-то своё.

– Символ Слободки! – не унимался Бык. Он размахивал кулаком, словно грозил невидимому врагу. – Слышите⁈ Наш символ! Мы его отстояли!

Соседка Агафья утирала слёзы краем платка. Рядом с ней мальчишки лет десяти толкались локтями, споря, кто первый заметил, что глаза у дракона блестят. Старик Прохор сидел на перевёрнутом ведре и улыбался беззубым ртом.

Какой-то мужик, которого я не знал по имени, вдруг полез обниматься с соседом. Оба были чёрные от сажи, оба еле стояли на ногах – но смеялись как дети. Женщина в рваном платке крестилась и шептала что-то, глядя на дракона. Подросток с обожжённым рукавом задрал голову и стоял так, не шевелясь, с открытым ртом.

– Гриша, – позвал я тихо.

Угрюмый повернулся. Лицо у него было странное – задумчивое, почти мягкое. Я такого раньше не видел.

– Чего?

– Ты это понимаешь?

Он помолчал. Посмотрел на толпу, на дракона, на закопчённые стены.

– Понимаю, – сказал он наконец. – У нас никогда такого не было, Саня. Ни герба, ни флага, ни хрена. Слободка – она и есть слободка. Грязь, нищета, место, откуда бегут при первой возможности.

Он сплюнул в сторону.

– А теперь вон. Дракон. Настоящий, мать его, дракон. И они его отстояли. Своими руками, своей кровью. Понимаешь, что это значит?

Я кивнул, потому что понимал.

Это значило, что «Веверин» перестал быть просто трактиром. Перестал быть моим личным делом и моей проблемой. Он стал символом. Знаменем. Точкой, вокруг которой Слободка могла сплотиться.

Опасно, – мелькнула мысль. – Чем выше взлетаешь, тем больнее падать.

Но сейчас это было неважно. Сейчас люди вокруг меня улыбались – впервые за долгое время и эти улыбки стоили любого риска.

Лука протолкался сквозь толпу, встал рядом со мной. Глаза у старика подозрительно блестели.

– Ну что, парень, – сказал он хрипло. – Нравится?

– Нравится, – ответил я честно. – Лучшая работа, которую я видел.

– То-то же. – Он шмыгнул носом и отвернулся, пряча лицо. – То-то же.

Память сама откинула меня назад. К разговору, который случился накануне – когда ещё не было пожара.

– Кто они такие, эти Посадские? – спросил я тогда. – Чего им надо?

Мы сидели в «Гусе», за угловым столом. Поздний вечер, зал опустел, только Матвей гремел посудой на кухне. Угрюмый цедил эль из глиняной кружки и хмурился.

– Серьёзные люди, Саня. – Он чуть не сплюнул на пол. Вовремя спохватился. – Белозёров – он по закону душит. Он руки марать не любит. А Демид…

Угрюмый замолчал, покрутил кружку в руках.

– Демид – хозяин Посада. Мясо, кожа, обозы, стройка. Всё, что кормит город и строит его – через него идёт. Там разговор короткий: или ты под ними, или тебя нет.

– Мы их погнали, – сказал я. – Рыжего этого и Бугая.

– Погнали шестёрок. – Угрюмый поднял на меня тяжёлый взгляд. – А Демид такого не прощает. Он из тех, кто помнит обиды. Годами помнит.

Я усмехнулся, глядя на угли в печи. Страха не было. Я прекрасно понимал, что ставки растут.

– Обиды – это для институток, Угрюмый, а для таких, как Демид, это называется «потеря репутации». Ему плевать на обиды, ему важно, что его авторитет пошатнули.

– Каша заваривается, Саня, – продолжал Угрюмый, не обращая внимания на мой тон. – Густая каша. С одной стороны Гильдия жмёт, с другой – Посад давит. Мы между ними как орех в щипцах. Сплющат – и не заметят.

– Орех, говоришь? – я повертел в руках кочергу. – Бывают такие орехи, об которые зубы ломают.

Угрюмый допил эль, грохнул кружкой о стол.

– Не хорохорься. Я много лет в Слободке живу – такого расклада не видел. Раньше нами брезговали. Грязь под ногами, кому мы нужны? А теперь… – он кивнул в сторону окна, где темнела улица. – Теперь ты там крепость строишь, и все вдруг вспомнили, что Слободка существует.

– Это называется «политика», – спокойно ответил я. – Пока мы были грязью, нас не трогали, но теперь мы стали активом. Ресурсом. А ресурс нельзя игнорировать. Его либо покупают, либо отнимают или уничтожают.

– И чего нам ждать? – Угрюмый прищурился, проверяя меня.

– Белозёров начал уничтожать. Значит, Демид попробует купить или отнять. Ему не пепелище нужно, а плацдарм.

Угрюмый хмыкнул, глядя на меня с новым уважением.

– Умный ты, Саня. Страшно даже. Держись. Буря будет.

– Пусть будет, – я пожал плечами. – В штиль большие корабли не плавают.

Голос Быка вырвал меня из воспоминаний.

– Саша! Эй! Ты чего задумался?

– Да так, вспомнил кое-что.

Я окинул взглядом «Веверин». Чёрные стены, пустые оконные проёмы, обугленные останки лесов. Внутри – вода, гарь, мусор.

Хватит. Думать будешь потом. Сейчас – делать.

Я повернулся к толпе. К этим чумазым, измотанным людям.

– Слушайте сюда! – крикнул я.

Гомон стих. Десятки лиц повернулись ко мне.

– Вы мне здание спасли. Я этого не забуду. – Я обвёл их взглядом. – Но работа не кончилась. Мне нужны руки – выгребать мусор, мыть полы, таскать доски. Плачу честно, по дневной ставке. А кроме денег…

Я улыбнулся.

– Кроме денег – накормлю. Кое-чем новеньким. Тесто как раз расстоялось.

Переглядывания. Шёпот.

– Это чем новеньким? – крикнул кто-то из толпы.

– Придёшь – узнаешь.

– А вкусно будет?

– Обижаешь, – я развёл руками. – Когда я невкусно готовил?

Кто-то хмыкнул, народ засмеялся.

– Прохор! – окликнул я печника. Старик сидел на своём ведре, щурился на солнце. – Печь подсохла?

– Подсохла, – он закивал. – Я ж её с запасом клал, камень толстый. Внутри сыровато малость, но топить можно.

– Отлично!

Я хлопнул в ладоши.

– Значит так! Кто хочет заработать и поесть по-царски – за мной. Два часа на отдых, потом начинаем. К вечеру этот дракон получит тело, клянусь!

Бык первым шагнул вперёд.

– Я в деле!

– И я! – это Волк.

– Куда ж без меня, – проворчал Прохор, поднимаясь с ведра.

Один за другим люди выходили из толпы. Мужики, женщины, даже пацаны-подростки. Десять человек, пятнадцать, двадцать…

Агафья подошла, вытирая глаза.

– Я тоже. Полы мыть умею.

– Принято.

– И мальчишки мои помогут. Мусор таскать – самое то для них.

Два её сына, чумазые и гордые, выпятили грудь колесом.

Лука протолкался вперёд.

– Я тоже остаюсь.

– Дед, ты четыре дня не спал…

– И что? Думаешь, я свою работу брошу и уйду? – Он фыркнул. – Хочу посмотреть, как мой дракон над готовым трактиром висеть будет. А то вдруг вы тут без меня всё испортите.

Угрюмый хмыкнул.

– Вот пень упрямый.

– Сам ты пень, Гришка.

Угрюмый подошёл, встал рядом.

– Армию собрал, – хмыкнул он.

– Армия – это громко. Бригаду.

– Успеешь?

– А куда деваться?

Я повернулся к «Веверину». К чёрным стенам, к оскаленной морде над входом.

Пусть приходят. И Белозёров, и Демид. Мы встретим их не на руинах.

Я первым шагнул к дверям, переступая через обгоревшие доски.

За спиной – топот десятков ног.

Работа началась.

Глава 3

Матвей и Тимка догнали меня у входа в «Веверин».

– Саш, мы с тобой, – Матвей шагнул вперёд. – Поможем разгребать.

Я оглядел их. Красные глаза, серые лица, движения заторможенные. Всю ночь таскали воду, сбивали пламя, потом вывеску вешали. Еле на ногах держались.

– В «Гуся» идите, – сказал я. – Кирилл один не вытянет обеденную смену.

– Да справится он…

– Не справится. Да и отдохнете немного перед сменой, – Я хлопнул Матвея по плечу. – Деньги нужны, а «Гусь» их приносит. Здесь я сам разберусь.

Тимка переглянулся с Матвеем. Оба хотели возразить, но понимали – я прав. «Гусь» кормит нас теперь и бросать его нельзя.

– Ладно, – Матвей кивнул нехотя. – Вечером вернёмся, поможем.

– Вечером видно будет. Идите, – я не стал им говорить, что вечером нужно отдохнуть всем. После такого необходимо восстановиться.

Они ушли, хрустя снегом под ногами. Я смотрел им вслед, пока не скрылись за поворотом.

Потом повернулся к «Веверину».

Первым делом – проверить печи. Прохор божился, что кладка выдержала, но глаза мне даны, чтобы самому смотреть. Протоплю, проверю тягу, посмотрю, нет ли трещин.

А раз топить – зачем вхолостую? На площади три десятка голодных людей, которые всю ночь пожар тушили. Надо их накормить.

Но сначала – домой. За тестом, которое я поставил накануне и кое-чем ещё.

До дома было десять минут быстрым шагом.

Я толкнул дверь, вошёл в сени. Пахло хлебом и моим тестом, которое поставил накануне и почти забыл в суматохе. Я ведь хотел печь проверять, а тут вот что вышло.

Варя вскочила от печи, уронив шитьё на пол.

– Господи, Сашка! – она подлетела, схватила меня за плечи, развернула к свету. – Волосы! У тебя волосы обгорели! А это что⁈

Она схватила мою левую руку, задрала рукав, глядя на волдырь от ожога.

– Царапина, – попробовал я.

– Царапина⁈ – Варя отвесила мне подзатыльник. Несильно, но обидно. – Сядь!

– Варь, некогда…

– Сядь, я сказала!

Я сел. Спорить с ней в таком состоянии – себе дороже.

Варя метнулась к полке, загремела горшками. Вернулась с плошкой гусиного жира и чистой тряпицей.

– Руку давай.

– Да не надо…

– Руку!

Я протянул руку. Варя зачерпнула жир, начала осторожно мазать ожог. Пальцы у неё дрожали.

– Я тут всю ночь с ума схожу, – бормотала она, не поднимая глаз. – Дети в окно пялятся, зарево на полнеба, а потом прибегает соседский Митька, орёт: «Повар на леса полез, балку рубит!» Я чуть не померла на месте.

– Не помирай. Кто детей кормить будет?

– Шутки у него. – Варя шмыгнула носом, обмотала руку тряпицей. – Вот так. Завтра перевяжу заново.

Она отвернулась, убирая плошку. Плечи всё ещё дрожали.

– Не сгорел же, – сказал я мягче. – Живой, целый. Почти.

– Почти он. – Варя вытерла лицо рукавом, повернулась ко мне. Глаза красные, под ними тени. Явно не спала. – Что там? Сильно погорело?

– Леса сгорели. Стены закоптились, но дом стоит. И вывеску Лука привёз. Повесили уже.

– Вывеску? – Варя моргнула. – Это ту, с драконом?

– Её. Красивая, зараза. Сама увидишь.

Я встал, прошёл в угол, где стояла кадка под чистой тряпицей. Приподнял край, заглянул – и улыбнулся.

Тесто поднялось идеально. Пышное, воздушное, с мелкими пузырьками. Медленная расстойка сделала своё дело.

– Помоги донести.

– Куда?

– В «Веверин». Там народу – три десятка, все голодные. Всю ночь воду таскали, теперь падают с ног.

Варя кивнула. Пока она заворачивала кадку в тряпки, я полез в свой сундук.

На дне, под мешочками с перцем, лежал свёрток из промасленной ткани. В свертке лежала Огненная душица.

Я набрал её ещё в те времена, когда жил в крепости и бродил по окрестным лесам. Эта травка росла на солнечном склоне, между камней. Листья у не были мелкие, жёсткие, с красноватым отливом. На вкус – как обычный чабрец, только с горчинкой.

А вот если бросить в горячее масло…

Я усмехнулся. Первый раз добавил щепотку в жаркое – и полночи не спал. Сердце колотилось, голова работала как часы. Потом разобрался: жар и масло превращают эту траву в стимулятор. Снимает усталость, возвращает силы.

То, что нужно.

– Сыр возьми, – сказал я. – Рассольный, в погребе. Весь, что есть.

Варя глянула на меня, хотела спросить – но передумала. Спустилась, вернулась с двумя головками.

Я собрал остальное: чеснок, масло, шмат копчёного бекона. Взвалил кадку на плечо.

– Дети проснутся – пусть дома сидят.

– Уже наказала старшим, – ответила Варя. Подхватила свёртки, толкнула дверь плечом.

На улице солнце било в глаза. Воздух пах дымом.

– Что готовить-то будешь? – не выдержала она, когда мы вышли со двора.

– Скоро увидишь, – я улыбнулся и подмигнул.

Пока меня не было, народ времени не терял.

Мусор с пола сгребли в угол, лужи вытерли тряпками, столы оттащили от стен и расставили по залу. Не идеально, но уже похоже на трактир, а не на пожарище.

Теперь люди сидели за этими столами и отдыхали. Бык уронил голову на скрещенные руки и похрапывал. Волк сидел рядом, привалившись к его плечу, и смотрел в одну точку пустым взглядом. Угрюмый устроился во главе дальнего стола, подпирая кулаком щёку, и веки его то и дело съезжали вниз.

Мужики с соседних улиц сидели кучками, кто-то негромко переговаривался, но большинство молчало. Сил на разговоры не осталось.

Лука примостился на лавке у самой печи. Глаза у старика слипались, он то и дело вздрагивал, но упрямо таращился по сторонам, не желая пропустить ничего интересного.

– Дед, шёл бы домой, – буркнул Угрюмый, не открывая глаз. – Сдохнешь тут.

– Сам сдохни. Я свою вывеску повесил, имею право посмотреть, чем кормить будут.

– Помрёшь – на твоей вывеске и похороним.

– Типун тебе на язык, Гришка.

Я поставил кадку с тестом на разделочный стол, скинул тулуп. Варя выложила рядом свёртки с сыром, бекон в промасленной тряпице, горшок с вялеными томатами.

– Прохор! Как печь?

Печник поднялся из-за стола, кряхтя и охая, доковылял до топки, сунул внутрь руку.

– Можно разжигать.

– Разжигай и дров не жалей, мне жар нужен сильный.

Он кивнул и принялся возиться с растопкой. Сухие щепки занялись сразу, затрещали, выбрасывая искры.

– Кипяток нужен, – сказал я Варе. – Много. И сковороду большую найди.

Она молча взяла котелок и пошла к бочке с водой. Двигалась медленно, как во сне. Тоже еле на ногах держалась.

Ничего. Скоро всем полегчает.

Пока вода грелась, я занялся томатами. Высыпал сморщенные, тёмно-красные, пахнущие солнцем и пылью ягоды в глубокую миску. Залил кипятком, накрыл крышкой.

– Это чего? – Лука вытянул шею.

– Томаты.

– Сушёные?

– Вяленые. На солнце сушили, не в печи.

– И какая разница?

– Когда на солнце их вялишь вкус другой становится. Слаще и насыщеннее. Печь сушит, а солнце – вялит. Сок внутри остаётся.

Лука хмыкнул, почесал бороду.

– Учёный ты, парень. Слова говоришь – не поймёшь нихрена.

– Скоро на языке поймёшь.

Я взял три головки чеснока, ободрал шелуху, положил зубчики на доску. Приложил плоской стороной ножа – хрясь. Ещё раз – хрясь. Резкий запах ударил в нос, перебивая даже гарь.

Угрюмый приоткрыл один глаз.

– Чесноком воняет.

– Пахнет, – поправил я. – Воняет – это от тебя. Когда мылся последний раз?

– Иди ты.

Кто-то из мужиков хихикнул. Бык заворочался, пробормотал что-то невнятное, но не проснулся.

Томаты размякли. Я слил воду, вывалил их на доску и взялся за нож. Рубить надо мелко, почти в кашу, чтобы соус был однородным. Нож застучал по дереву ровным ритмом – тук-тук-тук. Красная масса расползалась под лезвием, выпуская густой сладковатый сок.

– Варя, сковороду на огонь. Масла в нее три ложки.

Она поставила чугунную сковороду на край печи, плеснула масло. Жир зашипел, начал потрескивать.

– Теперь смотри. Чеснок должен стать золотистым, но не коричневым. Коричневый – значит горький, выбрасывай и начинай сначала.

Бросил чеснок в масло. Зашкворчало, запахло так, что у меня самого слюна набежала. Помешал лопаткой, распределяя равномерно.

– А ежели подгорит? – Варя заглянула через плечо.

– Выбрасываешь. Я же сказал.

– Жалко.

– Жальче будет, если гостям горечь подашь. Запомнят на всю жизнь – и больше не придут.

Чеснок начал менять цвет. Бледно-жёлтый, золотистый… Сейчас.

– Томаты!

Вывалил рубленую массу одним движением. Соус забулькал, запах изменился – стал глубже, богаче. Кислота томатов смягчилась, чеснок отдал остроту, масло связало всё воедино.

– Ох, – Лука шумно втянул воздух. – Это чего ж такое?

– Соус. Основа для нашего блюда.

– Для чего?

– Увидишь.

Достал мешочек с огненной душицей. Развязал, зачерпнул щедрую щепоть тёмно-зелёных листев с красноватым отливом.

– А это чего? – Лука аж привстал.

– Приправа.

– Какая? Я все приправы знаю, такой не видал.

– Значит, не все знаешь.

– Дед, отвянь от человека, – Угрюмый уже смотрел в оба глаза. – Дай поработать.

Я усмехнулся и бросил траву в соус.

Секунду ничего не происходило. Потом масло вспыхнуло золотистым отблеском, над сковородой поднялся тонкий призрачный дымок. И запах…

Запах резкий, бодрящий, пробивающий насквозь, разлетелся по залу, заполняя собой все помещение.

Он влетел в ноздри и прочистил голову одним махом, словно кто-то распахнул окно в душной комнате. Хвоя, мята, перец – смесь от которой хотелось вскочить и бежать.

Бык дёрнулся и поднял голову, ошалело хлопая глазами.

– Чего⁈ Что⁈ Где⁈

– Лежи, дурень, – Волк уже и сам принюхивался.

Угрюмый встал из-за стола и подошёл ближе.

– Что за дрянь?

– Огненная душица. В лесу растёт, на солнечных склонах. Сама по себе – просто трава. А если бросить в горячее масло…

– То что?

– Скоро почувствуешь.

Лука замотал головой.

– Ух, ядрёна мать! Аж в носу свербит! – Он вдруг моргнул, потёр глаза. – Слышь, парень, а я вроде проснулся. Только что дремал – а теперь будто ведро воды на голову.

– Так и задумано.

Агафья в углу подняла голову. Мальчишки зашевелились спросонья. По всему залу люди просыпались, тёрли глаза, озирались. На лицах людей было одинаковое выражение: «Что происходит? Почему я вдруг не хочу спать?»

Я убавил огонь. Густой, тёмно-красный соус с золотистыми искрами масла готов. Пах он так, что хотелось есть немедленно и одновременно бежать куда-то.

– Варя. Сыр тащи и бекон нарежь тонко.

Она кивнула и бросилась выполнять. Тоже подействовало.

Угрюмый заглянул в сковороду.

– Чем кормить собрался, повар?

– Кое-чем новеньким. Называется «пицца».

– Чего?

– Скоро узнаешь. И запомнишь.

Тесто ждало своего часа.

Я запустил руки в кадку, вытащил упругий ком. Такое тесто само просится в работу.

– Муку на стол, – скомандовал я Варе. – Тонким слоем.

Она подхватила мешочек, распылила муку по доске. Белое облачко поднялось в воздух, осело на её руках и лице. Варя чихнула.

– Будь здорова.

– Сам будь. Чего делать-то?

– Смотри и учись.

Я отщипнул от кома кусок размером с кулак, положил на припылённую доску. Прижал ладонью, расплющил в лепёшку. Потом начал растягивать – от центра к краям, пальцами, не скалкой. Тесто поддавалось охотно, расползаясь в тонкий круг.

– Почему руками? – спросила Варя. – Скалкой же быстрее.

– Скалка выдавливает воздух, а пузырьки – это жизнь теста. Без них будет сухая подошва, а не хлеб.

Лука подобрался ближе, вытянул шею.

– Тонко-то как. Насквозь видно почти.

– Так и надо. В середине – тонко, по краям – толще. Видишь бортик? Он поднимется в печи, станет пышным.

Круг теста лежал на доске, почти прозрачный в центре. Я поднял его, перекинул на костяшки пальцев, крутанул древним неаполитенским жестом, которому обучался по видеоурокам. Тесто провернулось в воздухе и шлёпнулось обратно на руки.

– Ух ты! – Бык присвистнул. Он уже вовсю таращился на мои манипуляции, сон как рукой сняло. – Это как ты так?

– Практика.

– А если упадёт?

– Значит, не видать тебе пиццы, – усмехнулся я.

Переложил тесто на широкую деревянную лопату, припылённую мукой. Теперь – соус.

Зачерпнул ложкой из сковороды. Томатная масса была густой, ароматной. Выложил в центр круга и начал распределять – по спирали, от середины к краям, не доходя до бортика на два пальца.

– Много-то как, – Варя нахмурилась. – Размокнет же.

– Не размокнет. Печь высушит. Главное – не перелить.

Соус лёг ровным слоем, красным на белом. Запах огненной душицы снова ударил в нос, и по залу прокатился вздох – люди принюхивались, втягивали воздух.

Теперь сыр.

Рассольный сыр – это не моцарелла, конечно. Другая текстура, другой вкус, но за неимением графини сойдёт и дворянка. Я нарезал его тонкими ломтиками, разложил по соусу внахлёст, чтобы при плавлении слились в единое целое.

– А это что за сыр? – Угрюмый подошёл ближе, разглядывая мою работу. – Вроде обычный, рассольный.

– Он и есть. Секрет не в сыре, а в жаре. Увидишь.

Бекон нарезал тонкими полосками, почти прозрачными. Разложил поверх сыра – не кучей, а равномерно, чтобы каждому куску досталось.

– Мясо на хлеб? – Лука почесал бороду. – Чудно. У нас так не делают.

– У нас много чего не делают, – я хохотнул.

Затем отошёл на шаг, оглядел свое творение. Круг теста с красным соусом, белым сыром и розовыми полосками бекона. Красиво, но пока это просто заготовка. Магия случится в печи.

– Прохор! Как жар?

Печник сунул руку в топку и тут же отдёрнул с шипением.

– Ух, ядрёна… Горячо, хозяин. Руку сунуть – волдырь будет.

– Отлично.

Я подошёл к печи. Внутри, сдвинутые к дальней стенке, горели рыжие угли, а по своду «гуляли» языки живого пламени. Кирпичи раскалились добела, воздух дрожал от жара. Градусов четыреста пятьдесят, не меньше. То, что нужно.

– Отойдите все, – скомандовал я. – Сейчас будет жарко.

Люди попятились. Я взял лопату с пиццей, примерился и одним резким движением скинул её на подик, поближе к огню. Тесто тут же вздохнуло, бортики начали надуваться на глазах.

– Считаю, – бросил я, не отрывая взгляда от жерла. – Раз, два, десять…

– Чего считаешь? – не понял Бык.

– Время. Моргнёшь – получишь уголь вместо еды.

Я снова нырнул лопатой в печь. Поддел пиццу, быстро развернул её другим боком к огню и оставил допекаться. Угрюмый хмыкнул.

– И так с каждой? Плясать вокруг неё?

– С каждой. Тут адская жара, Угрюмый. Если просто бросить – один бок сгорит, второй сырой останется. Руки должны быть быстрее огня.

Тридцать секунд. Ещё поворот. Из устья печи потянуло ароматом, от которого сводило скулы – горячий хлеб, топлёный сыр, томаты и пряные травы.

Пятьдесят. Шестьдесят.

Запах стал сильнее, заполнил собой всё пространство, перебивая гарь пожара. Люди за столами заворочались, начали подтягиваться ближе.

– Это чего там такое? – спросил кто-то из мужиков. – Пахнет как…

– Как счастье, – буркнул Лука.

Семьдесят. Восемьдесят. Бортики покрылись характерными чёрными подпалинами – «шкурой леопарда», как говорят в Неаполе.

– Девяносто!

Я подцепил пиццу лопатой и выдернул её наружу, на свет. По залу прокатился вздох.

Она была прекрасна. Тесто вздулось по краям, превратившись в пышный золотистый бортик. Сыр расплавился, слился с соусом в единую бело-красную массу, кое-где подрумянившуюся до карамельного оттенка. Бекон скукожился, потемнел, пустил жирок, который впитался в тесто. А на корочке проступил рисунок – тёмные пятна на золотистом фоне, неровные, словно шкура дикого зверя.

– Это что за пятна? – Варя нахмурилась. – Подгорело, что ли?

– Нет. Это называется «леопард». Знак правильной пиццы. Когда жар очень сильный, тесто печётся быстро и неравномерно – где тоньше, там темнее. Видишь, пятна мелкие, чёткие? Значит, температура была идеальной.

– Леопард, – повторил Лука задумчиво. – Складно. На зверя и правда похоже.

Я переложил пиццу на деревянную доску. От неё валил пар, сыр ещё булькал, бекон шкворчал. Взял нож, разрезал на восемь треугольных кусков – одним движением, как учили.

И тут перед глазами вспыхнули золотистые буквы.

Внимание! Создан новый рецепт!

Название: «Пицца Феникс» (Класс: Редкий)

Свойства: Насыщение 100%. Восстановление выносливости +40%.

Особый эффект: «Второе дыхание» – снимает эффекты «Усталость» и «Уныние» на 4 часа.

Награда за создание: +500 ед. опыта.

Я моргнул. Буквы погасли, но тепло в груди осталось. Система признала мою работу. Редкий класс – это серьёзно. А особый эффект…

Я посмотрел на пиццу, потом на людей вокруг. Три десятка измотанных, вымотанных до последней нитки бойцов.

Второе дыхание. То, что нужно.

– Ну? – Угрюмый нетерпеливо переступил с ноги на ногу. – Жрать-то когда можно?

– Сейчас, – я улыбнулся. – Только одна эта – на пробу. Остальное – на всех.

– Так делай давай! Чего стоишь?

Я рассмеялся и полез в кадку за следующим куском теста.

Следующий час превратился в конвейер.

Раскатать тесто, намазать соус, разложить сыр и бекон, сунуть в печь, отсчитать девяносто секунд, вытащить, нарезать, раздать. И снова – раскатать, намазать, разложить. Варя помогала с начинкой, Прохор следил за жаром в печи, подкидывая дрова. Я работал на автомате, руки делали своё дело, пока голова считала секунды.

Первую пиццу отдал на пробу. Угрюмый схватил кусок, даже не дождавшись, пока остынет.

– Гриша, горячо же, – предупредила Варя.

– Плевать.

Он откусил, зашипел сквозь зубы – обжёгся, конечно, – но жевать не перестал. Лицо его было сосредоточенным, как у человека, который решает сложную задачу. Прожевал. Проглотил. Замер.

– Ну? – я смотрел на него, скрывая улыбку.

Угрюмый молчал. Потом откусил ещё раз, уже осторожнее. Прожевал и вдруг расправил плечи, словно с них сняли мешок с песком.

– Ядрёна мать, – выдохнул он. – Это что ж такое…

– Вкусно?

– Вкусно – не то слово. – Он посмотрел на кусок в своей руке с выражением крайнего изумления. – Аж в пот бросило и жить как-то… захотелось.

Бык не выдержал, выхватил из его рук второй кусок.

– Дай попробую!

– Эй! Моё!

– Тут всем хватит, – я уже доставал из печи вторую пиццу. – Не деритесь.

Бык впился зубами в горячее тесто и замычал от удовольствия. Глаза его закрылись, на лице появилось выражение блаженства. Он жевал, причмокивая и постанывая, роняя крошки на бороду.

– Ох… Ох, божечки… Это ж… это ж…

– Ешь молча, – буркнул Волк, забирая свой кусок. – А то подавишься.

Сам он ел аккуратнее, откусывая понемногу, но уже после третьего укуса в его мёртвых от усталости глазах появился блеск. Он выпрямился на лавке, расправил плечи.

– Забористая штука, – сказал он негромко. – В голове прояснилось.

Варя взяла кусок последней, осторожно, словно боялась обжечься. Откусила краешек, пожевала. Нахмурилась.