Текст книги "Шеф с системой. Противостояние (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Я откинулся на спинку лавки.

– Любой дурак может нанять десяток холуёв с подносами. Поклонятся, улыбнутся, вино разольют – и через час о них забудут. Мне это не нужно.

– А что тебе нужно?

– Изюминка. То, о чём будут говорить ещё год после открытия.

Щука молчал, ожидая продолжения.

– Представь: в зал входит Зотова в своих шелках и мехах. Садится за стол и тут к ней подходит бывший речной разбойник, кланяется учтиво и спрашивает, чего изволит госпожа.

Я помолчал, давая картинке сложиться.

– Она такого в жизни не видела. Никто не видел. Об этом будут судачить на каждом углу – про безумного повара, у которого в ресторане пираты еду разносят, а потом каждый захочет посмотреть своими глазами.

Щука смотрел на меня не моргая. Потом медленно откусил от яблока.

Хрум.

Прожевал, не сводя с меня глаз.

– Ты, Ёрш, – произнёс он наконец своим тихим голосом, – полный безумец.

– Ты повторяешься.

Он фыркнул.

– И то верно.

Щука повернулся к охраннику, который стоял ближе всех к двери.

– Сыч, – позвал он негромко, но охранник тут же вытянулся. – Пройдись по нашим. Найди тех, кому работа нужна. Нормальная работа, не погрузка. Скажи – хорошие деньги, но смотреть будут придирчиво. Пусть подтянутся сюда, кто хочет попробовать.

Сыч кивнул и исчез за дверью.

– Подождём, – Щука снова откусил яблоко и указал мне на кувшин. – Квас будешь?

– Буду, – я махнул рукой ребятам, чтобы тоже подсаживались.

Квас и правда оказался хорош – ядрёный, с хлебным духом, холодный. Я пил и молчал, а Щука жевал своё яблоко и тоже молчал. Мы понимали друг друга без лишних слов, и это понимание стоило дороже любых клятв.

Ждали недолго – четверть часа, не больше.

Дверь отворилась, и Сыч вернулся, а за ним потянулись люди. Я насчитал двенадцать человек – мужики разного возраста, одна женщина. Встали у стены, переглядываются, и явно не понимая, зачем их позвали.

– Вот, – Сыч кивнул Щуке. – Кого нашёл. Остальные на разгрузке или в разъезде.

– Годится, – Щука повернулся ко мне и повёл рукой в сторону шеренги. – Выбирай, Ёрш. Товар, как видишь, не первой свежести, но кое-что найдётся.

Я огляделся, заметил на стойке пустой поднос и кивнул кабатчику.

– Одолжишь?

Тот вопросительно глянул на Щуку. Щука махнул рукой – мол, давай. Кабатчик молча подал поднос.

Я поставил на него четыре полные кружки с ближайшего стола и повернулся к шеренге.

Первым в глаза бросился здоровенный детина с култышкой вместо левой кисти – на култышке поблёскивал железный крюк, начищенный до тусклого блеска. Через всю щёку тянулся кривой шрам, но глаза смотрели прямо, без вызова и без страха.

– Как звать?

– Степан. Крюком кличут.

– Бывший кто?

– Речной. С молодости на стругах ходил, пока вот, – он шевельнул култышкой, – не случилось.

Я протянул ему поднос.

– Пройдись от стены до двери и обратно. Не беги, не ползи. Просто неси, как будто важному гостю еду подаёшь.

Степан принял поднос, крюком придержал край, и двинулся через зал. Крупный, но двигался ладно, мягко ставил ноги. Кружки не звякнули ни разу. Дошёл до двери, развернулся плавно, вернулся.

– Годишься. Отойди к стене.

Он моргнул, но послушно отступил. Я забрал поднос и повернулся к следующему – невысокому, жилистому, с седыми висками. Правая нога его заканчивалась чуть ниже колена деревянной култышкой, обитой потёртой кожей, но стоял он на ней твёрдо, без качки, а спину держал так прямо, что хоть сейчас на плац.

– Игнат, – представился он коротко, не дожидаясь вопроса. – В дружине был, десять лет. Десятник. Списали после Ольховой переправы.

Бывший десятник – это дисциплина, вбитая в хребет, а Ольховая переправа – это мясорубка, про которую до сих пор песни поют. Кто там выжил тот уже ничего не боится.

– Бери.

Игнат уверенно взял поднос одной рукой, будто всю жизнь этим занимался. Прошёлся через зал – деревянная нога чуть постукивала о половицы, и при этом ни одна кружка не шелохнулась.

– Годишься. К Степану.

Он кивнул и отошёл, ничем не выдав ни радости, ни удивления.

Третьей была женщина – та самая, единственная. И на неё я засмотрелся.

Не красавица в обычном понимании – скуластое лицо, резкие черты, нос с горбинкой, но было в ней что-то такое, отчего взгляд цеплялся и не хотел отпускать. Тёмные волосы собраны в тугую косу, а из-под ворота рубахи на шею выползала татуировка – то ли цветы, то ли змеи, так сразу не разобрать. На запястьях виднелись ещё узоры, явно не местной работы.

– Марго, – сказала она низким голосом, прежде чем я спросил. – Если только мужиков берёшь – скажи сразу, не буду зря стоять.

– Беру тех, кто справится. Чем занималась?

– В театре была. Бродячая труппа, три года по ярмаркам. Южные земли, Приморье, до самого Карасана доходили, – она чуть повела плечом, и татуировка на шее шевельнулась, будто живая. – Там и наколола.

– Что изображено?

– Виноградная лоза. Говорят, на счастье.

Театр и южные земли – это умение держаться, говорить на разных наречиях, двигаться так, чтобы зал замирал, а татуировки гости точно запомнят.

– Бери.

Она взяла поднос, чуть качнула, проверяя вес, и поплыла через зал – именно поплыла, другого слова не подберёшь. Спина прямая, голова высоко, бёдра покачиваются мягко и плавно, словно не кружки несёт – себя преподносит. Мужики в харчевне головы повернули, кто-то присвистнул.

– Годишься.

Она кивнула, скользнув по мне взглядом из-под тёмных ресниц, и отошла к остальным.

Следующим вышел молодой парень, и я сразу заметил его длинные, тонкие пальцы, какие бывают у музыкантов или карманников. Лицо острое, лисье, а на левой щеке – полукруглый ожог, похожий на метку.

– Митька, – представился он, переминаясь с ноги на ногу. – Я это… ну, могу попробовать.

– Что за метка?

Он дёрнулся, машинально прикрыл щёку ладонью.

– Это… давнее.

– Не спрашиваю, откуда. Спрашиваю, будет мешать?

– Не будет.

– Тогда бери.

Он схватил поднос слишком резко. Кружки звякнули, квас плеснул через край. Парень побледнел, замер, метка на щеке проступила ярче.

– Поставь, – сказал я спокойно. – Вдохни. Возьми снова. Не хватай – бери.

Митька сглотнул, поставил поднос на стол, вытер ладони о штаны. Взял снова уже аккуратнее. Пошёл через зал, и я увидел, как эти музыкальные пальцы цепко держат поднос, чувствуя каждое колебание. К середине зала он выровнялся, пошёл увереннее.

– Годишься, но завтра без суеты.

Последним я кивнул на пожилого мужика, который стоял с краю. Здоровый, как шкаф, с окладистой седой бородой и ручищами, которыми впору быков валить. Его глаза смотрели мирно, даже добродушно, а поперёк лба шёл старый рваный рубец – похоже, когда-то кто-то пытался снять с него скальп и не преуспел.

– Фрол, – подсказал Щука, догрызая яблоко. – Раньше кузнецом был, потом на баржах работал.

Фрол принял поднос своими лопатами-ладонями так бережно, будто птенца взял. Прошёлся через зал медленно, тяжеловато. Половицы скрипели под его весом, но поднос в огромных руках замер, словно прибитый гвоздями.

– Годишься.

Остальных я отсеял быстро. Один едва не уронил поднос сразу, у другого руки тряслись с похмелья, третий шёл, будто по палубе в шторм. Четвёртый держал нормально, но глаза бегали слишком нервно – в зале с такими глазами гости решат, что их грабить собираются.

Пятеро отобранных стояли у стены. Крюк, деревянная нога, татуировки, метка на щеке, шрам через весь лоб. Красавцы, мать их. Зотова в обморок упадёт – или влюбится. Третьего не дано.

– Два серебра в день, – сказал я. – Каждому.

По строю прошёл шорох. Степан переглянулся с Игнатом. Митька приоткрыл рот и тут же захлопнул. Даже Фрол, который, казалось, ничему уже не удивлялся, едва заметно поднял брови.

Два серебра в день – это много. Очень много. Грузчик за такое неделю спину рвёт.

– Через час в «Веверине», – продолжил я. – Это в Слободке. Явиться трезвыми, умытыми, выбритыми. Одежду дам на месте, правила объясню.

Я помолчал, оглядывая их.

– Кто опоздает – денег не увидит. Пьяных выгоню сразу. Вопросы есть?

Молчание.

– Вопрос есть, – подала голос Марго. – Ты ведь тот самый повар? Который Мясника положил?

– Тот самый.

– За пять ударов сердца, говорят?

– Может, за шесть. Не считал.

Она переглянулась со Степаном, и оба понимающе усмехнулись.

– Ну, – сказала Марго, – тогда, может, и не зря мы тут стоим.

Оставалось последнее.

Я полез во внутренний карман тулупа и достал плоскую чёрную дощечку размером с ладонь. На гладкой поверхности был выжжен герб – дракон.

Я положил её на стол перед Щукой.

В харчевне стало очень тихо. Даже пятеро отобранных, которые до этого перешёптывались у стены, замолчали и вытянули шеи, пытаясь разглядеть, что происходит.

Щука смотрел на дощечку так, будто я выложил перед ним живую гадюку. Рука с недогрызенным яблоком замерла на полпути ко рту.

– Завтра открытие, Тихон, – сказал я негромко.

Он еле заметно вздрогнул. Может, от своего настоящего имени, которое в порту мало кто знал и ещё меньше осмеливались произносить вслух, а может, от понимания того, что сейчас происходит.

– Я жду тебя как почётного гостя.

Щука молчал. Смотрел на чёрную дощечку с драконом и молчал, и лицо у него было такое растерянное, какого я ещё ни разу не видел. Почти человеческое.

– Ты… – голос у него дрогнул, и он откашлялся, прочищая горло. – Ты зовёшь меня?

– Зову.

– Туда, где Зотова будет? И Елизаров? И Посадник?

– Туда.

– Меня?

Он произнёс это так, будто не верил собственным ушам. Хозяин порта, человек, которого боялась половина города, сидел передо мной с приоткрытым ртом и смотрел на деревянную дощечку, как нищий смотрит на мешок с золотом.

– Ты понимаешь, кого зовёшь? – спросил он глухо. – Я – портовая крыса, Ёрш. Контрабандист. Бандит. Меня в приличные дома на порог не пускают, а если пускают – то через заднюю дверь и с мешком на голове.

– Ты – хозяин порта.

– Хозяин порта, – он криво усмехнулся. – Красиво звучит, а по сути – главарь шайки. Вор. Душегуб, если уж совсем честно.

– Ты контролируешь половину товаров, которые входят в город. Без тебя торговля встанет. Ты это заслужил, Тихон. К тому же, пора вылезать из своей норы.

Он молчал, глядя на дощечку и его пальцы подрагивали.

– Пора выходить из тени.

Щука поднял на меня глаза. В них я увидел смесь недоверия, надежды и застарелой, глубоко запрятанной горечи. Так смотрят люди, которые давно перестали верить в хорошее, и вдруг оно само приходит к ним в руки.

– Ты либо святой, – произнёс он медленно, – либо самый опасный человек, которого я встречал.

– Я повар.

Он фыркнул.

– Повар. Ну да. Повар, который Мясника разобрал. Который Кожемяк упек в яму. Повар, который с Гильдией воюет и побеждает, а еще портовым работу даёт и бандитов в высший свет тащит.

Щука помолчал, разглядывая меня своими рыбьими глазами. Потом медленно протянул руку и осторожно взял дощечку как берут святые мощи или древнюю реликвию.

– Приду, – сказал он хрипло. – Будь уверен, Ёрш. Приду.

– Костюм только подбери другой. Не зелёный. Чёрный, с серебром. У тебя глаза светлые, будет в самый раз.

Щука посмотрел на меня, потом на дощечку в своих руках, потом снова на меня. И вдруг рассмеялся не лающим своим смехом, а другим, тихим и растерянным.

– Ты мне ещё и советы по одёжке даёшь, – он покачал головой. – Ох, Ёрш. Ну ты и жук.

Он бережно спрятал дощечку за пазуху, как прячут письмо от любимой.

Я встал.

– Завтра, Тихон. К седьмому часу. Не опаздывай.

– Не опоздаю.

Щука тоже поднялся и протянул мне руку. Я пожал её.

– Ты странный человек, Александр, – сказал он, не выпуская моей ладони. – Очень странный. Но мне это по душе. Давно мне никто так не нравился.

Я кивнул, высвободил руку и направился к выходу. Матвей, Бык и Ярослав уже ждали у двери, новые официанты топтались рядом.

– Уходим, – бросил я, не оборачиваясь.

За спиной стояла тишина. Я знал, что весь зал смотрит мне вслед. А еще знал, что Щука сейчас сидит и разглядывает чёрную дощечку в своих руках, и в его рыбьих глазах впервые за долгие годы горит что-то похожее на надежду.

Портовая крыса собирается на бал.

Глава 20

Карета выехала из ворот шуваловского особняка, когда солнце уже клонилось к закату.

Екатерина поправила складки на платье – тёмно-винный шёлк мялся от каждого движения – и поймала себя на мысли, что мать бы не одобрила. Слишком мрачно, сказала бы она. Тебе нужны светлые цвета, Катюша.

Но мать осталась наверху, в гостевой спальне, слишком слабая даже для того, чтобы спуститься к ужину. Сиделка обещала не отходить ни на шаг.

Катерина отвернулась к окну, чтобы не думать об этом.

Не помогло.

Она думала о матери постоянно – последние два года, с тех пор как началась эта проклятая болезнь. Общая слабость, говорили лекари, разводя руками. Причина неизвестна. Столичные светила, деревенские знахарки, заезжие алхимики – никто не мог объяснить, почему Евдокия Вяземская угасает день за днём. Бледнеет, худеет, тает как свеча на ветру.

Отца Катерина почти не помнила. Он погиб на войне, когда ей было десять – пал на Ольховой переправе. Остались обрывки воспоминаний: широкие плечи, громкий смех, запах кожи и оружейного масла. И письмо, которое принёс гонец вместо него.

После его смерти мать так и не оправилась, а потом началась болезнь, и стало ещё хуже. Дядя Глеб забрал их обеих к себе, потом повёз сюда, в эту глушь, – врачи советовали сменить климат. Катерина не верила, что поможет. Уже ничего не помогало.

– Ты чего притихла? – дядя покосился на неё.

– Думаю.

– О матери?

Она не ответила. Глеб Дмитриевич вздохнул, но расспрашивать не стал. Он умел молчать, когда нужно. За это Катерина его любила.

Напротив расположился сам Шувалов – грузный, седобородый, с красным лицом человека, который любит хорошо поесть.

– Признаться, Глеб, я сам до сих пор не верю, что еду, – Шувалов покачал головой. – Позавчера там кровь лилась, а сегодня – открытие ресторана. Каков наглец, а?

– Расскажи толком, – попросил дядя. – Весь город гудит, а что к чему – не разберёшь. Слухи один другого краше.

– Да уж, гудит! – Шувалов аж подпрыгнул на сиденье. – Ещё бы не гудеть! Глеб, я сорок лет в этом городе живу – такого отродясь не видал!

Екатерина насторожилась. Шувалов слыл человеком флегматичным, его трудно было чем-то удивить, а тут – глаза горят, руками размахивает.

– Позавчера вечером, почти ночью, в город вошла сотня головорезов с Посада. Кожемяки. Слыхал про таких?

– Краем уха, – кивнул дядя. – Кожевенное дело, вроде?

– Оно самое. Только не дело у них главное, а кулаки. Демид, младший который, решил Слободку под себя подмять. Собрал банду, ввалился через ворота, стражу шуганул и окружил весь район.

Карета катилась по мощёным улицам центра, мимо богатых домов. Екатерина слушала, подавшись вперёд.

– Стой, – Глеб Дмитриевич поднял руку. – Сотня человек вошла в город ночью, и стража пропустила?

– А что стража? Четверо сонных дураков на воротах против сотни? Разбежались, как зайцы. – Шувалов махнул рукой. – Посадник потом с ними разобрался, но это после.

– Бардак, – процедил дядя. – При мне бы такого не было.

– При тебе много чего не было бы, Глеб, но ты служил в столице, а во-вторых ты на покое, а город живёт как живёт. Так вот, слушай дальше!

Шувалов наклонился вперёд, понизив голос, будто рассказывал страшную тайну.

– Кожемяки окружили Слободку. Сотня рыл с топорами, ножами, дубьём. Думали – лёгкая добыча. Нищие, голытьба, кто им помешает? А в недостроенном трактире сидит этот повар со своими людьми. Горстка против сотни!

– И что сделал? – дядя прищурился. – Заперся? Стал ждать подмоги?

– Ха! – Шувалов хлопнул себя по колену. – Заперся! Скажешь тоже! Он вышел к ним, Глеб. Один. Вышел и вызвал лучшего бойца Демида на поединок!

Глеб Дмитриевич приподнял бровь.

– Один против сотни – и он вызывает на поединок?

– Вот и я о том же! – Шувалов всплеснул руками. – Условились – повар победит, Кожемяки уходят. Проиграет – идёт под них. И что ты думаешь?

– Победил?

– Разделал их бойца, как… как… – Шувалов защёлкал пальцами, подбирая слово.

– Как свинью на бойне? – подсказала Екатерина.

Оба мужчины посмотрели на неё – дядя с лёгким удивлением, Шувалов с восторгом.

– Именно! Именно так, Екатерина Глебовна! Как свинью на бойне! Здоровенного детину, вдвое себя больше.

За окном дома становились проще. Мощёная дорога сменилась утоптанной землёй, резные наличники уступили место кривым ставням.

– Интересно, – протянул дядя, и Екатерина услышала в его голосе профессиональный интерес. – Чем бил? Каким оружием?

– Чеканом, говорят. Настоящим боевым. А у здоровяка кистень был.

– Чеканом? – дядя присвистнул. – Против кистеня?

– Вот тебе и повар, а?

Глеб Дмитриевич задумчиво потёр подбородок.

– Да какой же это повар? Это хорошо обученный боец. Где он так научился?

– Никто не знает. Появился в городе с месяц назад, вроде бы из столицы. Так поговаривают. Молодой совсем, лет двадцать на вид, а дерётся так, будто всю жизнь на войне провёл.

Екатерина почувствовала, как внутри шевельнулось любопытство.

Повар, который дерётся как ветеран. Молодой, но опасный. Выходит один против сотни.

– Так Кожемяки ушли, выходит? – спросила она.

– Не ушли! – Шувалов фыркнул. – Уж не знаю что там произошло, но не ушли скоты.

– И? – Екатерина подалась вперёд.

– И повар начал рассказывать анекдот.

Повисла пауза. Екатерина решила, что ослышалась.

– Анекдот?

– Клянусь! Все об этом говорят! Стоит посреди двора, вокруг сотня бандитов с топорами, смерть в глаза смотрит – а он байку травит! Спокойно так, будто в кабаке с приятелями сидит!

– Зачем? – дядя нахмурился. – Обезумел от страха?

– Время тянул, Глеб! – Шувалов аж подскочил на сиденье. – Время тянул, хитрец! Княжич Ярослав с дружиной уже подходил – ударил посадским в спину! Там ещё Ломов со стражей подоспел, и вся Слободка поднялась!

– Он знал, что помощь идёт, – медленно произнёс дядя. – Вызвал на поединок, чтобы выиграть время. Когда не сработало – стал тянуть иначе.

– Вот! – Шувалов ткнул в него пальцем. – Вот, Глеб! Ты военный, ты понимаешь! Это не безумие. Парень все просчитал!

Глеб Дмитриевич молчал, и Екатерина видела, как в его глазах что-то меняется. Минуту назад он ехал на ужин к какому-то повару. Теперь он ехал смотреть на тактика.

Карета замедлила ход.

Екатерина отодвинула занавеску и увидела впереди цепочку людей. Человек десять, все в одинаковых чёрных кафтанах, руки сложены на груди.

– Чёрная гвардия, – пояснил Шувалов, успокаиваясь. – Люди Угрюмого. Встречают гостей на границе и провожают до порога. Слободка – место нынче горячее.

Карета остановилась. Один из людей в чёрном – широкоплечий здоровяк – подошёл к дверце.

– Господин Шувалов?

– Он самый и гости со мной.

Человек скользнул взглядом по Екатерине, по дяде и кивнул.

– Добро. Едете за нами.

Чёрные кафтаны пришли в движение. Они плотно взяли карету в кольцо и двинулись по улице

– А что потом? – Екатерина не могла остановиться. – После драки?

– А потом, – Шувалов понизил голос, – повар собрался и сам поехал в Посад. К Кожемякам. В их логово.

– Зачем? – вырвалось у неё.

– Добивать. – Шувалов покачал головой с каким-то благоговейным ужасом. – Ломов их тут же арестовал – сидят в яме.

За окном потянулись покосившиеся дома. Заборы в дырах, тощие собаки, серый снег. И люди – они вырастали из теней, стояли у заборов, смотрели из-под навесов. Молча провожали взглядами карету.

Позавчера они дрались, поняла Екатерина. Вот эти мужики в латаных кафтанах. Дрались против сотни – и победили.

А она ехала на бал и волновалась о мнущемся платье.

Стыд кольнул где-то под рёбрами и тут же сменился жаром и предвкушением.

– Мда, – повторил дядя задумчиво. – Позавчера война, сегодня – открытие. Посад теперь, выходит, с ним дружит?

– Выходит, дружит. – Шувалов развёл руками. – Не спрашивай как, Глеб. Я сам не понимаю. Он их как-то… переварил.

– Переварил, – эхом повторила Екатерина.

Повар, который дерётся лучше воинов. Шутит под ножами и превращает врагов в союзников и позавчерашнее поле боя – в ресторан для знати.

Кто ты такой, Александр?

– Дядя, – сказала она, и голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. – Мне нравится этот вечер.

Глеб Дмитриевич посмотрел на неё с удивлением.

– Ты же только что боялась.

– Боялась, – согласилась она. – И сейчас боюсь, но мне очень интересно.

Дядя хмыкнул, и в его глазах мелькнуло одобрение.

– Вся в отца.

Карета тряслась по ухабам, чёрные кафтаны шагали рядом, и где-то впереди ждал человек, который позавчера воевал, а сегодня принимал гостей.

Екатерина прижалась лбом к холодному стеклу и смотрела на тёмные силуэты домов.

Повар. Боец. Тактик. Безумец.

Кем бы он ни был – она хотела увидеть его своими глазами.

* * *

Карета свернула за угол, и Екатерина увидела его.

Сначала она не поняла, что именно видит. Тёмная громада на фоне вечернего неба, чернее окружающих домов, чернее самой ночи. Потом глаза привыкли, и она разглядела.

Здание стояло особняком – двухэтажное, массивное, будто вросшее в землю. Стены были покрыты чёрными разводами копоти, которые в свете уличных фонарей казались чешуёй огромного зверя. Следы пожара – Екатерина поняла это не сразу. Кто-то пытался сжечь это место, и оно выстояло.

А хозяин даже не стал закрашивать подпалины.

Вокруг здания торчали обгоревшие остовы строительных лесов, похожие на рёбра павших великанов. Или на кости врагов, выставленные как предупреждение.

– Матерь Божья, – выдохнул Шувалов.

Екатерина прилипла к окну, не в силах оторвать взгляд.

А потом она увидела вывеску.

Над входом, прямо над тяжёлой дубовой дверью, висела огромная, искусно вырезанная, деревянная голова дракона, с распахнутой пастью и оскаленными клыками. Чешуя была выкрашена в чёрное, рога – в серебро.

И глаза горели.

Ярко-оранжевым, живым огнём – внутри головы явно был спрятан мощный фонарь, и свет бил через прорези так, что казалось – дракон смотрит прямо на тебя. Смотрит и оценивает, достоин ли ты войти в его логово.

– Дядя… – Екатерина не узнала собственный голос. – Это не трактир.

– Вижу, – Глеб Дмитриевич тоже смотрел в окно, и лицо у него было странное. Не испуганное, а восхищённое.

– Это крепость, – продолжила она. – Логово зверя, который выжил в огне.

– Он не просто выжил, – дядя медленно покачал головой. – Он носит свои шрамы с гордостью. Выставил их напоказ. Мол, смотрите – меня жгли, а я стою. Приходите, если хотите попробовать ещё раз.

– Это предупреждение?

– Это заявление. – Дядя откинулся на спинку сиденья. – Сильно. Очень сильно. Я бы так же сделал, если бы строил крепость на вражеской земле.

Карета остановилась.

Екатерина увидела, что они не одни. Перед зданием уже стояло несколько экипажей, и из них выходили люди. Дамы в мехах и шелках, господа в дорогих кафтанах. Лучшие люди города, сливки общества.

И все они выглядели растерянными.

Озирались по сторонам, жались друг к другу, переговаривались вполголоса. Кто-то показывал на обгоревшие стены, кто-то – на драконью голову с горящими глазами. Одна дама в соболях вцепилась в руку спутника так, будто боялась упасть.

Они привыкли чувствовать себя хозяевами, поняла Екатерина. Везде, куда бы ни пришли, а здесь – здесь они гости в пещере хищника, который может их сожрать, а может и накормить. Как сам решит.

– Однако, – пробормотал Шувалов, глядя на толпу аристократов. – Похоже, не я один нервничаю.

Чёрная гвардия расступилась, и к дверце кареты подошёл человек. Высокий с тяжёлым взглядом. Одет просто, но добротно – чёрный кафтан, начищенные сапоги.

– Угрюмый, – шепнул Шувалов. – Тот самый. Главный над местными.

Угрюмый открыл дверцу и протянул руку, помогая Екатерине выйти. Ладонь у него была жёсткая, мозолистая.

– Добро пожаловать в «Веверин», – голос оказался неожиданно глубоким. – Хозяин ждёт.

Екатерина ступила на утоптанный снег и подняла голову.

Дракон смотрел на неё сверху, и огненные глаза, казалось, прожигали насквозь. Чёрные стены вздымались в тёмное небо, следы пожара лизали камень. Пахло гарью – еле уловимо, на грани восприятия, но этот запах был здесь, напоминал о том, что случилось.

Позавчера тут была война. Сегодня – праздник.

Это безумие, подумала она. Чистое безумие.

И почему-то от этой мысли стало не страшно, а весело.

– Дядя, – она обернулась к Глебу Дмитриевичу, который как раз выбирался из кареты. – Мне здесь нравится. Хорошее место.

Он посмотрел на неё, потом на здание, потом снова на неё.

– Катюша, – сказал он медленно, – иногда ты меня пугаешь.

– Это семейное, – она улыбнулась и двинулась к входу.

Другие гости тоже подтягивались к дверям, но никто не решался войти первым. Стояли, переминались, поглядывали друг на друга. Ждали, кто сделает первый шаг.

Екатерина узнала некоторых.

Зотова стояла чуть в стороне от толпы – прямая, сухая, в строгом тёмном платье без единого лишнего украшения. Тонкие губы сжаты в ниточку. Остальные дамы поглядывали на неё украдкой, ловя каждый жест и поворот головы. Главная сплетница города, как говорила тётка Шувалова, и главная законодательница мод. Если Зотова нахмурится – вечер провален. Если кивнёт с одобрением – успех обеспечен.

Сейчас она разглядывала обгоревшие стены с непроницаемым выражением, и понять, что она думает, было решительно невозможно.

Рядом топтался Елизаров – полная её противоположность. Грузный, краснолицый, в ярко-синем кафтане с золотым шитьём, он громко распоряжался двумя слугами, которые тащили небольшой бочонок.

– Осторожнее, черти! – голос у него был как труба. – Это «Южное Красное», урожай позапрошлого года! Уроните – шкуру спущу!

– Данила Петрович, – окликнула его Зотова ледяным тоном, – вы бы потише. Мы не на ярмарке.

– А что такого, Аглая Павловна? – Елизаров ничуть не смутился, расплылся в широкой улыбке. – Праздник же! Открытие! Я вот хозяину подарок везу, пусть порадуется!

Зотова поджала губы, но промолчала.

Из богатой кареты с гербом вышел посадник – Михаил Игнатьевич, Екатерина узнала его по описаниям дяди. Высокий, сухопарый, с острым лицом и внимательными глазами, которые, казалось, подмечали всё вокруг. Рядом жена – тихая женщина, державшаяся чуть позади мужа. Посадник окинул взглядом здание, задержался на драконьей голове с горящими глазами и чуть приподнял бровь. Единственная реакция, которую он себе позволил.

Чуть поодаль Екатерина заметила грузного, одышливого человека в дорогом, но мешковато сидящем кафтане. Он стоял рядом с худощавой женщиной, которая придерживала его под локоть, и вид у него был одновременно нервный и полный надежды. Чиновник какой-то, судя по осанке и манере озираться.

А потом её взгляд зацепился за человека, которого она не знала.

Он стоял чуть в стороне от остальных, один, без спутников. Строгий чёрный кафтан с серебряными пуговицами, волосы зачёсаны назад, борода аккуратно подстрижена. На первый взгляд – обычный дворянин, может, из небогатых. Но что-то в нём было не так.

Екатерина присмотрелась и точно – глаза. Светлые, водянистые, рыбьи какие-то. А еще он держался настороженно, собранно, будто в любой момент готов либо ударить, либо исчезнуть. Руки со шрамами на костяшках.

Другие гости тоже его заметили. Переглядывались, перешёптывались, но никто не подходил. Никто его не знал, и это само по себе было странно – на открытие такого уровня случайных людей не приглашают.

– Дядя, – Екатерина тронула Шувалова за рукав. – Кто это? Вон тот, в чёрном.

Дядя проследил за её взглядом и нахмурился.

– Не знаю. Никогда не видел, но судя по тому, как он себя держит – не из благородных.

– Тогда что он здесь делает?

– Хороший вопрос.

Человек в чёрном, будто почувствовав их взгляды, повернул голову. Его рыбьи глаза на мгновение встретились с глазами Екатерины и она невольно отступила на полшага.

Он отвернулся первым, будто она не стоила его внимания.

– Интересная компания собирается, – пробормотал дядя. – Очень интересная.

Все они – люди, привыкшие командовать. И все они топтались у порога, не смея войти.

– Господа!

Голос раздался от дверей. Угрюмый стоял на крыльце, широко расставив ноги.

– Хозяин приглашает.

Он толкнул тяжёлые створки, и двери распахнулись.

Изнутри хлынул тёплый, золотистый свет. И запах. Боже, какой запах. Что-то мясное, пряное, с нотами трав и чеснока, от чего рот мгновенно наполнился слюной.

Екатерина шагнула вперёд, обогнав замешкавшихся аристократов и остановилась, забыв дышать.

Снаружи – гарь, чернота, горящие глаза дракона. Кости обгоревших лесов и стены в копоти, похожие на шкуру раненого зверя.

Внутри – другой мир.

Мягкий золотистый свет лился из десятков свечей, расставленных в кованых подсвечниках вдоль стен. Пахло дорогим деревом, воском и чем-то невероятно вкусным – мясом, травами, чесноком. В углу негромко играли музыканты – лютня и флейта, ненавязчиво, на грани слышимости.

Внутри ни единого следа пожара. Стены остались каменными, но камень был вычищен до блеска. Пол из темного дерева. Потолок уходил вверх, терялся в полумраке, и от этого зал казался огромным, как пиршественная палата в старой крепости.

Рыцарский зал, подумала Екатерина. Не купеческая роскошь или боярская пышность, а что-то более древнее и суровое, но при этом – уютное. Свечи в кованых подсвечниках, негромкая музыка в углу. Она как будто попала в сказку про драконов и рыцарей.

Снаружи – война. Внутри – покой. Снаружи хозяин показывает зубы, внутри – приглашает отдохнуть. Это как залезть в берлогу медведя и обнаружить там княжеские палаты.

– Господи, – выдохнула за спиной какая-то дама. – Это… это невероятно.

Гости втекали в зал один за другим, и с каждым происходило одно и то же. Они останавливались на пороге, замирали, озирались с открытыми ртами. Даже Зотова чуть приподняла бровь, а для неё это было равносильно бурному восторгу.

Елизаров ввалился следом, протолкнувшись сквозь замерших гостей.

– Ну-ка, ну-ка! – громыхнул он. – Что тут у нас?

Огляделся, присвистнул.

– Ай да повар! Ай да сукин сын! Снаружи – страх божий, а внутри – красота! Это ж надо придумать!

– Данила Петрович, – процедила Зотова, – умерьте голос. Вы не на торгах.

– Да ладно вам, Аглая Павловна! – Елизаров отмахнулся. – Радуйтесь жизни! Когда вы ещё такое увидите?

Екатерина прошла вглубь зала, разглядывая детали. Столы расставлены так, чтобы у каждого было своё пространство, но при этом никто не сидел в изоляции. Скатерти белоснежные, приборы начищены до блеска, в центре каждого стола – маленькая ваза с живыми цветами. Откуда цветы зимой – отдельный вопрос.

И тут она заметила официантов.

Они стояли вдоль стен, замерев в тенях между подсвечниками. Белые рубашки с закатанными рукавами, чёрные жилеты, чёрные фартуки до пола. Неподвижные, молчаливые, как статуи.

Но какие статуи.

Ближайший к ней – здоровенный детина с бритой головой и шрамом через всю щёку, а вместо левой кисти – железный крюк, начищенный до блеска. Он держал в этом крюке сложенное полотенце, и выглядело это так естественно, будто он родился с этой железякой.