Текст книги "Шеф с системой. Противостояние (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Рядом – невысокий жилистый мужик с седыми висками. Правая нога заканчивалась деревянной култышкой, но стоял он твёрдо, ровно, с военной выправкой. Бывший солдат, поняла Екатерина сразу.

Чуть дальше – женщина. Тёмные волосы в тугой косе, скуластое лицо, из-под ворота рубашки на шею выползала татуировка – то ли цветы, то ли змеи. Красивая какой-то хищной, опасной красотой.

– Дядя, – Екатерина схватила Глеба Дмитриевича за рукав. – Смотри. У того крюк и он держит им полотенце.

Дядя проследил за её взглядом и хмыкнул.

– Вижу, а второй – явно из военных. Выправка выдает, ногу в бою потерял, не иначе.

– Это как, – Екатерина понизила голос, – Он их откуда взял вообще? Он нанял бандитов в официанты?

– Похоже на то, – повторил дядя, и в его голосе звучало не осуждение, а что-то вроде восхищения. – И посмотри, как они держатся. Вышколены.

Екатерина снова посмотрела на официантов. Детина с крюком поймал её взгляд, вежливо, с достоинством чуть наклонил голову и снова замер. Ни тени угодливости, ни намёка на грубость. Просто спокойное признание её присутствия.

Это было… странно и завораживающе.

– Гениально, – пробормотала она.

– Что? – переспросил дядя.

– Гениально, – повторила она громче. – Понимаешь? Любой мог бы нанять обычных слуг, а он взял людей, которых невозможно не заметить. Крюк, деревянная нога, татуировки. Об этом будут говорить. «Ты был в „Веверине“? Там официант с крюком вместо руки, представляешь?»

Глеб Дмитриевич посмотрел на неё с новым выражением.

– А ты, Катюша, соображаешь. Александр очень расчетлив.

– Он всё просчитывает, – Екатерина обвела взглядом зал. – Стены снаружи, уют внутри, официанты… Каждая деталь бьёт в цель. Настоящий спектакль.

– И мы – зрители?

– Мы – часть декораций, – она усмехнулась. – Завтра весь город будет знать, кто здесь ужинал. Зотова, Елизаров, Посадник.

Дядя хмыкнул и покачал головой.

– Вся в отца. Тот тоже любил раскладывать чужие ходы.

К ним подошла та самая женщина с татуировкой. Двигалась она плавно, перетекала из тени в свет, будто танцевала.

– Прошу за мной, – голос ее был низкий. – Ваш стол готов.

Она провела их через зал к столу у окна – не в центре, но и не на отшибе. Хорошее место, с видом на весь зал и на входную дверь.

– Меня зовут Марго, – сказала она, когда они сели. – Если что-то понадобится – позовите.

И ушла, растворилась в полумраке у стены.

– Марго, – повторила Екатерина задумчиво. – Интересно, кем она была раньше. До того, как стала официанткой.

– Судя по татуировкам – южные земли, – отозвался дядя. – Там такое накалывают. А судя по тому, как двигается – либо танцовщица, либо воровка. Или и то, и другое.

Екатерина оглядела зал. Гости рассаживались по местам, официанты скользили между столами. Детина с крюком нёс поднос с кувшином и бокалами, и железная рука держала край подноса уверенно.

Зотова сидела во главе центрального стола, прямая и неподвижная, как изваяние. Елизаров устроился рядом, его бочонок с вином торжественно водрузили на отдельную подставку. Грузный чиновник с женой заняли место в углу – он уже заметно вспотел, но на лице сияла улыбка.

– И когда же появится сам хозяин? – пробормотала Екатерина.

Будто в ответ на её слова свет в зале дрогнул.

Свечи под потолком погасли – разом, одновременно, будто их задул великан. Остались только те, что стояли на столах, и их мерцающий свет превратил зал в пещеру, полную теней и тайн.

Гости замерли. Кто-то охнул или вцепился в соседа.

В наступившей тишине скрипнули петли.

Двери кухни с вырезанными на них языками пламени медленно распахнулись.

И на пороге появился он.

Белый китель сиял в полумраке, как кусок луны, упавший на землю. На фоне чёрных стен и тёмных теней он казался светящимся изнутри. Высокий, молодой – на вид едва за двадцать – с рыжими волосами, чуть растрёпанными, падающими на лоб. Лицо симпатичное, даже красивое, но не той мягкой красотой, которую любят девицы в балладах. Резкие скулы, твёрдый подбородок, а глаза…

Глаза смотрели так, будто он видел каждого насквозь. Будто знал, кто сколько стоит и чего заслуживает. Александр оглядывал гостей спокойным, тяжёлым взглядом человека, который привык отдавать приказы и видеть, как их выполняют.

Он не улыбался. Не кланялся. Просто стоял на пороге своего царства и смотрел на гостей, как хозяин смотрит на пришедших в его дом.

– А вот и сам дракон, – прошептала Екатерина.

Почему-то у неё пересохло в горле.

Глава 21

Я оглядел зал, как полководец оглядывает поле перед битвой.

Столы заполнены, ни одного пустого места. Свечи горят ровно, отбрасывая тёплые блики на белые скатерти и начищенные бокалы. Гул голосов, звон посуды, шорох платьев – музыка полной посадки.

Зотова сидела во главе центрального стола, прямая и неподвижная, будто аршин проглотила. Рядом красный, довольный Елизаров в своём синем кафтане с золотым шитьём уже потирал руки в предвкушении. Его бочонок с вином торжественно водрузили на отдельную подставку, как и положено почётному дару. Елизаров что-то рассказывал Зотовой, размахивая руками, а та слушала с выражением терпеливого страдания на лице.

Посадник с женой заняли стол справа от центра – не на виду, но и не в тени. Михаил Игнатьевич сидел прямо, сложив длинные пальцы на скатерти, и наблюдал за залом своими внимательными глазами. Жена рядом – тихая, незаметная, из тех женщин, которые умеют растворяться в тени мужа.

Щука устроился у дальней стены, там, откуда видно весь зал и оба выхода. В своём чёрном кафтане с серебряными пуговицами он выглядел почти респектабельно. Рыбьи глаза его выдавали. Они скользили по лицам, запоминали и оценивали. Рядом с ним сидел ювелир с женой, и я видел, как ювелир косится на соседа с плохо скрытым беспокойством. Не узнал, но чует – не прост человек. Щука делал вид, что не замечает.

Ярослав занял место ближе к кухне – мы договорились заранее. Рядом с ним Ратибор и еще один дружинник. Княжич выглядел довольным, перешучивался с соседями по столу, но я видел, как он поглядывает на дверь кухни. Ждёт. Знает, что будет, и предвкушает реакцию остальных.

Мокрицын с женой устроились в углу – подальше от чужих глаз. Он уже вспотел от волнения, промокал лоб платком, но глаза блестели надеждой. Жена подливала ему воды, шептала что-то успокаивающее.

Шувалов сидел у окна, рядом с ним статный мужчина в возрасте и молодая женщина в тёмно-винном платье. Угрюмый сказал, что его гости – то ли родственники, то ли друзья. Мужчина держался по-военному, спину не гнул, взглядом ощупывал моих официантов. Бывший вояка, сразу видно. Женщина разглядывала зал с жадным любопытством.

За соседними столами – лица помельче. Купец Семёнов с молодой женой, оба разодеты так, будто на приём к князю собрались. Лекарь Фёдоров с супругой, его я сам позвал, пусть видит, чем я людей кормлю. Ещё несколько человек, которых я знал только в лицо – мелкие чиновники, торговцы, городская знать второго ряда. Все при параде, все в ожидании.

Все, кого я хотел видеть.

Ладно. Хватит. Я шагнул в зал.

Гул голосов стих, будто кто-то повернул невидимый рычаг. Все головы развернулись ко мне, а глаза уставились на белый китель, который сиял в полумраке как маяк.

Я шёл через зал в самый его центр, словно дирижёр, который вышел к оркестру. Время начинать симфонию.

Я остановился в центре зала, где меня видели все, и медленно обвёл гостей взглядом, давая каждому почувствовать, что я его заметил. Зотова чуть приподняла подбородок. Елизаров расплылся в улыбке. Мокрицын судорожно сглотнул. Посадник отсалютовал рукой.

– Господа, – голос мой прозвучал негромко, но в тишине разнёсся эхом, заполняя зал. – Благодарю, что пришли.

Пауза. Пусть переварят.

– Вы знаете вкус роскоши. Вы пробовали французскую утончённость «Золотого Гуся». Это хорошо и правильно.

Ещё пауза. Зотова слегка нахмурилась – явно не понимает, к чему я веду.

– Но сегодня мы пойдём другим путём.

Я повернулся к окну, за которым догорал закат.

– На юге, за горами, есть земли, где солнце жарит так, что камни трескаются. Там не знают изысканных соусов и сложных рецептов. Там еда яркая и честная – как удар клинка. Она бьёт в лоб и не извиняется.

Я снова посмотрел на гостей.

– Сегодня я покажу вам эту кухню. Забудьте всё, что знали о еде. Забудьте правила и приличия. Здесь, в «Веверине», мы едим так, как ели наши предки – руками, с аппетитом, без жеманства.

Повисла тишина. Кто-то из дам то ли возмущённо, то ли восторженно ахнул.

И тут вскочил Елизаров.

– Сашка! – громыхнул он на весь зал, и Зотова поморщилась от такой фамильярности. – Слова – золотые! Но горло-то промочить? Я ж тебе бочку «Южного Красного» привёз! Лучший урожай, позапрошлый год, на свадьбу внука берёг! Не томи, давай разливай!

Кто-то хихикнул. Зотова закатила глаза. Глеб Дмитриевич усмехнулся в усы.

Я улыбнулся.

Елизаров – громкий, бестактный, но искренний. Таких я люблю. С ними всегда знаешь, чего ожидать.

– Данила Петрович, – сказал я, – ваше вино – фундамент сегодняшнего вечера. Без него всё остальное было бы пресным.

Елизаров просиял и ткнул локтем соседа, мол, слыхал? Фундамент!

Я повернулся к Степану, который стоял у стены, сложив руки за спиной.

– Откупоривай.

Степан кивнул и двинулся к бочонку. Гости проводили взглядами этого здоровенного парня, со шрамом через всю щёку и железным крюком вместо руки. Несколько дам побледнели.

Степан подошёл к бочонку, примерился – и одним резким движением выбил пробку. Дерево хрустнуло, пробка отлетела в сторону, тёмное вино плеснуло в подставленный кувшин.

Кто-то из дам вскрикнул. Елизаров захохотал и захлопал в ладоши.

– Вот это да! Вот это я понимаю – размах! Сашка, где ты таких молодцов набрал?

– В порту, – ответил я спокойно. – Там водятся лучшие.

Зотова смотрела на Степана так, будто пыталась понять – человек перед ней или диковинный зверь из заморских земель. Крюк поймал её взгляд, чуть наклонил голову и отошёл в сторону, освобождая место Игнату.

Тот набрал кувшин и уже шёл между столами. Деревянная нога постукивала о пол ровно и даже как-то ритмично. Он остановился у стола Зотовой, наклонился и начал наливать вино.

Струя текла идеально ровная, без единого всплеска. Рука не дрогнула ни разу.

Зотова наблюдала за ним с каменным лицом, но я заметил, как чуть расширились её глаза. Впечатлилась.

– Благодарю, – сказала она сухо, когда Игнат закончил.

– К вашим услугам, сударыня, – ответил он коротко и двинулся дальше.

Марго работала со столичными гостями. Двигалась плавно, перетекала из тени в свет, татуировка на шее то появлялась, то исчезала в складках рубашки. Девушка, пришедшая с Шуваловым, проводила её взглядом с нескрываемым любопытством.

Вино разлито. Гости держат бокалы, ждут.

Я поднял свой.

– За огонь, – сказал я. – Который нас закаляет, а не сжигает.

Гости переглянулись, но выпили. Елизаров – залпом, до дна. Зотова – маленький глоток, но одобрительно кивнула. Хорошее вино.

Первый аккорд взят.

– А теперь, – я поставил бокал на стол, – позвольте накормить вас так, как вы никогда не ели.

Двери кухни распахнулись, и в зал вышли Тимка с Варей, неся перед собой широкие деревянные доски.

Гости притихли, вытягивая шеи. На досках были разложены тонко нарезанные ломти твёрдого сыра янтарного цвета. Рядом – тёмные кружки вяленого мяса с прожилками жира, от которого шёл пряный дух. Горячий хлеб – пышная фокачча с веточками розмарина, вдавленными в румяную корочку, и тонкая пьядина для заворачивания начинки. К закускам ставили маленькие пиалы с золотистым оливковым маслом, в котором плавали чесночные дольки.

Тимка поставил первую доску на стол Зотовой. Та посмотрела на еду, потом на меня, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность. Аглая Павловна, железная леди города, не знала, что перед ней лежит.

Хорошо. Значит, я на правильном пути.

– Господа, – я прошёл в центр зала, – перед вами антипасто. Закуска, которую едят на юге перед основным блюдом.

– Чудно́ выглядит, – подал голос Елизаров, уже тянущийся к доске. – А это что за сыр такой? На наш не похож.

– Твёрдый сорт. Выдержка несколько месяцев. Секрет в том, как его варят и как хранят.

– Несколько месяцев? – Зотова приподняла бровь. – Сыр может столько храниться?

– Может, если знать как. Попробуйте – он твёрдый, но тает на языке.

Елизаров уже сунул ломоть в рот и теперь жевал с выражением крайнего изумления.

– Мать честная, – выдавил он. – Это что ж такое? Острый, солоноватый, а послевкусие – будто орехи ел!

– Так и задумано, Данила Петрович.

Зотова осторожно взяла тонкий ломтик, поднесла к губам, откусила краешек. Её лицо на мгновение дрогнуло – единственный признак того, что вкус её удивил.

– Необычно, – признала она сухо. – Откуда такое чудо, Александр? В наших краях так не делают.

Я повернулся к Ярославу, который сидел за соседним столом.

– За этот деликатес благодарите моего друга и партнёра. Княжич Ярослав Соколов. Сыр и мясо – из его родовых земель. Мы вместе налаживали там производство.

Все головы повернулись к Ярику. Он отложил кусок мяса, который держал в руке, и кивнул гостям.

– Александр скромничает. Без его рецептов и знаний ничего бы не вышло, но землю и людей дал я, это верно.

– Княжеское производство, – протянул Елизаров уважительно. – Поставки-то можно наладить, княжич? Я б такой сыр в лавках своих продавал!

– Обсудим, Данила Петрович, – Ярослав улыбнулся. – После ужина найдём время поговорить о делах.

Елизаров просиял и потянулся за очередным куском.

– А мясо? – спросила вдруг жена посадника, тихая женщина, которая до этого не произнесла ни слова. – Это что?

– Тонко порубленное мясо со специями. Выдержано также несколько месяцев.

– Выдержано? – она посмотрела на тёмный ломоть с недоверием.

– Попробуйте. Оно тает во рту.

Она послушалась, и через секунду её глаза расширились.

– Михаил, – она тронула мужа за рукав, – это невероятно.

Посадник, который до этого наблюдал за происходящим с отстранённым видом, взял ломоть и отправил в рот. Пожевал, задумался.

– Интересно, – сказал он наконец. – Очень интересно. Александр, где вы всему этому научились?

– Путешествовал, ваше сиятельство. Много видел, много пробовал. Кое-что запомнил.

Он посмотрел на меня неверящим взглядом, но расспрашивать не стал. Умный человек – понимает, что некоторые вопросы лучше не задавать.

– А хлеб как есть? – подал голос Шувалов от своего стола. – Тоже руками?

– Именно, Пётр Андреевич. Отломите кусок фокаччи – это та, что с розмарином. Макните в масло. Сверху положите сыр или мясо и в рот. А пьядину можно свернуть с начинкой, как блин.

– Руками? – переспросила Зотова ледяным тоном. – Мы что, на ярмарке?

– Мы в «Веверине», Аглая Павловна. Здесь свои правила. Попробуйте – вам понравится.

Она смотрела на меня так, будто я предложил ей станцевать на столе, но я выдержал взгляд, не отводя глаз.

Повисла тишина. Гости замерли, наблюдая за поединком.

Зотова медленно, с достоинством, отломила кусок фокаччи. Обмакнула в масло. Положила сверху ломтик сыра и отправила в рот.

Жевала она долго, с непроницаемым лицом. Потом проглотила и промокнула губы салфеткой.

– Приемлемо, – сказала она.

От Зотовой это была высшая похвала. Зал выдохнул, и все потянулись к доскам.

Я скользнул взглядом по залу. Щука сидел за своим столом и ел молча, но я видел, как он поглядывает по сторонам. Оценивает обстановку, запоминает лица.

Поймав мой взгляд, он чуть приподнял бокал. Я кивнул в ответ.

Хозяин порта в одном зале с посадником и Зотовой. Ест ту же еду, пьёт то же вино. Легализация в чистом виде. Завтра весь город будет знать, что Щука ужинал с лучшими людьми, и никто его не выгнал.

– Кстати, о масле, – я повысил голос, чтобы слышали все. – Оливковое, с юга. Везти далеко и дорого, но у меня надёжный поставщик. Тихон обеспечивает «Веверин» лучшими южными товарами.

Щука замер с куском фокаччи в руке. Он явно такого не ожидал.

Гости повернулись к нему. Зотова смотрела с непроницаемым лицом, но я видел, как она запоминает. Посадник чуть прищурился. Елизаров хмыкнул и потянулся к своему бокалу.

– Хорошее масло, – сказал он громко. – Я такого в городе не видал. Тихон, а мне можешь достать?

Щука откашлялся.

– Поговорим, Данила Петрович.

– Договорились!

Я усмехнулся про себя. Один вечер – и Щука уже ведёт переговоры с Елизаровым как торговец с торговцем.

Гости ели, пили, переговаривались. Напряжение постепенно спадало. Доски пустели на глазах – фокачча исчезала первой, за ней сыр, за сыром мясо. Даже Зотова взяла второй кусок, хотя и сделала вид, что это ничего не значит.

Первый акт удался.

Пора готовить второй.

Я прошёлся по залу, проверяя, всё ли в порядке.

Елизаров уже вовсю обсуждал с Ярославом поставки сыра – размахивал руками, сыпал цифрами, то и дело хлопал княжича по плечу. Ярик держался достойно, отвечал спокойно, торговался как взрослый. Пару месяцев назад он бы уже пообещал Елизарову полкрепости в придачу, лишь бы тот отстал. Растёт.

Зотова беседовала с женой посадника – вернее, говорила Зотова, а жена посадника слушала и кивала. Так оно обычно и бывало. Аглая Павловна не разговаривала – она вещала, а остальные внимали.

Посадник допивал второй бокал и разглядывал моих официантов с профессиональным интересом. Игнат как раз прошёл мимо его стола, и Михаил Игнатьевич проводил его взглядом, задержавшись на деревянной ноге. Потом глянул на Степана с крюком, на Марго с татуировками. Что-то прикидывал в уме, делал какие-то выводы. Ладно, пусть считает. Мне скрывать нечего.

Мокрицын ел мало, но с видимым удовольствием. Жена подкладывала ему тонкие ломтики мяса и шептала что-то ободряющее. Четыре дня на диете – и человек уже выглядит иначе. Если продержится ещё пару недель, сам себя не узнает.

Щука освоился. Сидел уже свободнее, разговаривал с ювелиром за соседним столом. Тот поначалу дёргался – ещё бы, хозяин порта рядом – но потом успокоился. Щука умел располагать к себе, когда хотел. Рыбьи глаза становились почти тёплыми, голос журчал мягко, и собеседник сам не замечал, как начинал ему доверять. Опасный талант.

Всё шло как надо.

И тут я почувствовал на себе взгляд гостьи, которую Шувалов привёз с собой. Она смотрела прямо на меня, и в её взгляде читалось жадное любопытство. Так смотрят на диковинного зверя, о котором много слышали, но никогда не видели вживую.

Я поймал её взгляд и спокойно, без интереса задержал на секунду. Просто дал понять, что заметил.

Она попыталась выдержать, но на третьей секунде опустила ресницы и потянулась к бокалу.

Вот и всё.

Я отвернулся и пошёл к кухне. У меня полный зал гостей, три перемены блюд впереди и команда, за которой нужен глаз да глаз. Пялится столичная гостья – пусть пялится. Не она первая, не она последняя.

– Матвей, – я остановился у двери. – Как там пицца?

– Первая партия готова, – он вытер руки о фартук. – Вторая в печи, через пару минут будет.

– Хорошо. Начинаем подавать, как только доедят антипасто. Следи за столом Зотовой – когда она отложит салфетку, сразу неси. С неё все глаз не сводят, если ей понравится – остальные следом потянутся.

Я окинул зал взглядом.

Доски опустели. Гости откинулись на спинки стульев, переговаривались, смеялись. Елизаров что-то громко рассказывал Ярославу, размахивая руками. Зотова слушала жену посадника с выражением снисходительного внимания. Щука тихо беседовал с ювелиром. Мокрицын улыбался жене, держа её за руку.

Вино сделало своё дело. Еда – своё. Гости расслабились, раскрылись, стали самими собой.

Они мои.

Я подошёл к двери на кухню, где ждал Матвей.

– Первый акт окончен, – сказал я негромко. – Они наши. Тащи пиццу. Будем учить их, что тесто может быть главным блюдом.

Матвей кивнул и скрылся за дверью.

Из кухни потянуло жаром печи и ароматом плавленого сыра.

Второй акт начинается.

Глава 22

Я кивнул музыкантам, и они смолкли.

Гости притихли, повернули головы, замирая в ожидании. После антипасто они уже поняли, что в «Веверине» каждая перемена блюд – событие.

Двери кухни распахнулись.

Первым вышел Степан, неся перед собой огромную деревянную доску. За ним Игнат, Митька, Фрол. Каждый с такой же доской, и на каждой – круглые лепёшки, покрытые красным, белым, зелёным. Сыр ещё пузырился от жара, томатный соус блестел, листики базилика казались яркими пятнами на белом.

Запах ударил по залу как волна.

Я видел, как дрогнули ноздри у Зотовой, а Елизаров подался вперёд, втягивая воздух. Как жена посадника закрыла глаза и улыбнулась чему-то своему.

Томаты, чеснок, горячее тесто, плавленый сыр, пряные травы. Запах был плотным и обволакивающим. От него сводило живот даже у тех, кто только что ел.

– Пицца, – сказал я, выходя в центр зала. – Королева южной кухни.

Степан поставил первую доску на стол Зотовой. Елизаров тут же потянулся, но я остановил его жестом.

– Два вида, господа. Эта, – я указал на лепёшку с томатами, сыром и базиликом, – называется «Маргарита». Классика. Простые продукты, но вместе они творят чудо.

Я повернулся к другой доске, где на тесте краснели кружки острой колбасы.

– А эта – «Дьявола». Для тех, кто любит погорячее. Колбаса с перцем, тоже из земель княжича Соколова. Во рту будет гореть, но остановиться невозможно.

– Опять руками? – спросила Зотова, но в её голосе уже не было прежнего холода. Скорее ритуальное сопротивление.

– Опять, Аглая Павловна. Возьмите кусок за край, сложите пополам, чтобы начинка не вытекла и наслаждайтесь.

Повисла пауза. Гости переглядывались, никто не решался начать первым. Аристократы, что с них взять. Даже голодные, они ждут, пока кто-то подаст пример.

Елизаров не выдержал.

– Да что ж вы как неживые! – он схватил кусок, сложил его так, как я показал, и откусил сразу половину.

Сыр потянулся за куском длинной белой нитью. Елизаров замер, не зная, что делать – нить тянулась от его рта до доски, не желая рваться. Он замотал головой, пытаясь её оторвать, и выглядел при этом так комично, что жена посадника прыснула в ладонь.

– Накрути на палец, – посоветовал я.

Елизаров послушался, намотал сырную нить на толстый палец, отправил в рот следом за куском. Прожевал. Его лицо застыло.

– Мать… – выдохнул он. – Пресвятая… Богородица…

– Данила Петрович? – Зотова приподняла бровь. – Вам дурно?

– Мне… мне… – он схватил второй кусок. – Мне прекрасно! Это… это же… вот это вкуснотень! Хватайте, пока я всё не сожрал!

Плотину прорвало.

Руки потянулись к доскам со всех сторон. Ломов взял кусок и передал жене, прежде чем взять себе. Ярослав сразу схватил «Дьяволу» и впился зубами с видом человека, который знает, что его ждёт. Щука осторожно взял «Маргариту», откусил, замер на секунду – и потянулся за вторым куском, не доев первый. Ювелир с женой жевали синхронно, переглядываясь круглыми от изумления глазами.

Мокрицын смотрел на пиццу с выражением мученика перед соблазном.

– Мне можно? – спросил он тихо, глядя на жену.

– Один кусок, – она погладила его по руке. – Только один.

Он взял самый маленький кусок, откусил краешек и закрыл глаза. По его щеке скатилась слеза. Настоящая слеза – я не преувеличиваю.

Зотова ела аккуратно, но я видел, как она прикрыла глаза на первом укусе и замерла на секунду, прежде чем продолжить жевать, а потом незаметно облизнула губы, когда думала, что никто не смотрит.

– Корочка хрустит, – сказала она, ни к кому не обращаясь. – А внутри – сочно. Как это возможно?

– Секрет в тесте и в печи, Аглая Павловна. Высокий жар, правильная мука, хорошие дрожжи.

– Вы должны дать мне рецепт.

– Рецепт – дам. Печь и повара нет, так что придётся вам приходить сюда почаще. К тому же Маша про вас спрашивала.

Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

– Хитрец.

– Делец, Аглая Павловна. Делец.

С соседнего стола донёсся сдавленный вскрик. Сосед Шувалова попробовал «Дьяволу» и теперь хватал ртом воздух, а Шувалов хлопал его по спине и хохотал.

– Предупреждал же! – гремел он. – Острая! Вот, запей, запей скорее!

– Огонь… – прохрипел тот, опрокидывая бокал вина. – Чем вы её… чем…

– Перец, – я подошёл к их столу. – Особый сорт. Не каждый выдержит.

Мужчина прокашлялся, вытер выступившие слёзы и посмотрел на недоеденный кусок. Потом на меня. Потом снова на кусок.

И откусил ещё раз.

– Зараза, – пробормотал он с набитым ртом. – Остановиться невозможно.

Молодая женщина рядом с ним ела «Маргариту» мелкими укусами. На её лице застыло странное выражение, будто она пыталась что-то понять и не могла.

Я не стал задерживаться. Прошёл дальше, проверяя, всё ли в порядке.

Щука подозвал меня жестом.

– Ёрш, – сказал он вполголоса, – это колдовство какое-то. Я много где ел, а такого не пробовал. Где ты этому научился?

– Долгая история, Тихон. Как-нибудь расскажу.

– Расскажешь, – он кивнул. – Обязательно расскажешь. Я теперь от тебя не отстану.

Посадник доел свой кусок и промокнул губы салфеткой. Жена рядом уже тянулась за вторым – впервые за вечер она выглядела по-настоящему оживлённой.

– Александр, – позвал Михаил Игнатьевич.

Я подошёл.

– Слушаю, ваше сиятельство.

– Томаты, – он указал на красный соус. – Оливковое масло. Южный перец. Сыр с выдержкой. У вас интересные поставщики.

– Самые лучшие.

– И самые… разнообразные, – он чуть скосил глаза в сторону Щуки.

Я выдержал его взгляд.

– В «Веверине» важен только результат, ваше сиятельство. Откуда берётся продукт – дело десятое. Главное, чтобы гости были довольны.

Посадник помолчал. Потом одобрительно кивнул.

– Разумный подход.

– Благодарю.

Зал гудел. Смех, возгласы, звон бокалов. Кто-то спорил, какая пицца лучше – «Маргарита» или «Дьявола». Другие требовали добавки.

Первая часть второго акта – успех.

Я отошёл к стене и стал наблюдать. Пицца делала своё дело.

Когда люди едят руками, пафос уходит. Невозможно сохранять величественный вид, когда сырная нить тянется от твоего рта к тарелке. Невозможно быть холодным и отстранённым, когда сосед по столу тычет пальцем в твой кусок и спрашивает, какую начинку ты взял.

Зотова смеялась. Я не поверил своим глазам, но это было так – Аглая Павловна хохотала в голос, прикрывая рот ладонью. Сыр упал с её куска прямо на тарелку, и она смеялась над этим, как девчонка.

– Данила Петрович, – выдавила она сквозь смех, – у вас томатный соус на бороде!

– Где? – Елизаров принялся тереть бороду салфеткой, размазывая красное пятно ещё больше. – Убрал?

– Стало хуже!

Жена посадника, эта тихая незаметная женщина, вдруг встала и пересела за стол к Зотовой. Просто взяла свой бокал и пересела, будто это было в порядке вещей и Зотова не возразила, даже подвинулась, освобождая место.

– Вы пробовали острую? – спросила жена посадника. – С колбасой?

– Побоялась, – призналась Зотова. – Вон тот мужчина чуть не задохнулся от неё.

– А мне понравилась. Жжёт, но приятно. Как будто внутри огонь разожгли.

– Дайте кусочек попробовать.

И Зотова взяла чужой кусок чужими руками и откусила. И никто не упал в обморок от такого нарушения этикета.

Ярослав перебрался за стол к Елизарову, и теперь они о чём-то жарко спорили, тыча друг в друга пальцами. До меня долетали обрывки – «поставки», «цена». Дела делаются, деньги крутятся. Хорошо.

Щука разговорился с Ломовым. Капитан стражи и хозяин порта за одним столом, обсуждают что-то вполголоса, и никто из них не хватается за нож. Чудеса. Жена Ломова слушала их с выражением лёгкого ужаса на лице.

Мокрицын забыл про диету и тянулся за третьим куском. Жена пыталась его остановить, но без особого энтузиазма – сама жевала второй и явно не собиралась отступать.

– Один раз можно, – бормотал Мокрицын. – Праздник же. Завтра снова на кашу сяду, обещаю.

– Ты это вчера говорил.

– Вчера была каша. Сегодня – пицца. Разные вещи.

Глеб Дмитриевич всё-таки расправился с «Дьяволой» и теперь сидел красный, потный, но довольный. Шувалов подливал ему вино и хлопал по плечу.

– Вот это мужчина! – гремел он на весь зал. – Съел огненную и не помер! За Глеба Дмитриевича!

– За Глеба Дмитриевича! – подхватил Елизаров с другого конца зала.

Бокалы взлетели вверх. Люди, которые час назад чопорно сидели по своим столам и косились друг на друга, теперь пили за здоровье человека, которого половина из них видела впервые.

Девушка, пришедшая с ними, смотрела на всё это с выражением человека, который попал в другой мир. Она уже не разглядывала меня, как в начале вечера, а смотрела на зал, на людей, на то, как рушатся стены между ними.

Ювелир с женой перебрались поближе к Мокрицыну и теперь обсуждали какие-то общие знакомства. Купец Семёнов травил байки другим, и те ржали как лошади. Лекарь Фёдоров щупал пульс собственной жене и качал головой – видимо, пульс был слишком частым от восторга.

Границы стёрлись. Столы перемешались. Зал превратился в одну большую компанию, которую объединил вкус.

Я поймал взгляд Ярослава через зал. Он поднял бокал в мою сторону и подмигнул. Я кивнул в ответ.

Сработало.

Еда объединяет лучше, чем указы. Лучше, чем речи и проповеди. Посади людей за один стол, дай им что-то вкусное, заставь есть руками – и они забудут, кто боярин, кто купец, а кто портовая крыса.

Хотя бы на один вечер.

Я прислонился к стене и позволил себе улыбнуться.

Хороший вечер.

Веселье было в разгаре, когда поднялся Глеб Дмитриевич.

Он вытер руки салфеткой, отложил её в сторону и обвёл зал взглядом. Разговоры начали стихать. Один стол, другой, третий. Через полминуту в зале повисла тишина.

– Прошу прощения, что прерываю веселье, – голос у него был хорошо поставленный. – Но прежде чем продолжить, хотел бы представиться хозяину и гостям. Мы с племянницей люди приезжие, в городе недавно, и не все нас знают.

Он слегка поклонился залу.

– Глеб Дмитриевич Вяземский. Бывший воевода Северной засечной черты. Ныне в отставке.

По залу прошёл шёпоток. Северная засечная черта – это не шутки. Там всю жизнь с кочевниками резались, там слабаки не выживали.

Глеб Дмитриевич повернулся к племяннице и протянул руку. Она поднялась, и я впервые разглядел её как следует. Молодая, лет девятнадцать-двадцать. Тёмные волосы, резкие скулы, прямой взгляд. Держится уверенно, спину не гнёт. Не похожа на тех жеманных куколок, которых обычно возят по приёмам.

– Моя племянница, Екатерина Вяземская, – представил Глеб Дмитриевич. – Дочь моего покойного брата. Приехала со мной и с матушкой погостить к нашему старому другу Петру Андреевичу.

Шувалов кивнул, подтверждая.

Екатерина склонила голову, приветствуя зал. Взгляд её коротко скользнул по мне и отвернулся.

– Рад знакомству, Глеб Дмитриевич, – сказал я. – Екатерина. Добро пожаловать в «Веверин».

– Благодарю, – Глеб Дмитриевич снова обвёл взглядом гостей. – И раз уж я встал, позволю себе вопрос к хозяину.

Он повернулся ко мне.

– Александр, еда выше всяких похвал. Я много где бывал, много чего пробовал, но такого не едал никогда.