Текст книги "Шеф с системой. Противостояние (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

– При моём деде, – сказал я. – Потом опала, потом забвение. Теперь – возвращение.

Тимка первым подал голос:

– Так вы… ваше благородие?

– Александр, – отрезал я. – Для своих – просто Александр или Саша, кому как удобнее. Титулы на хлеб не намажешь.

Угрюмый хмыкнул. Расправил плечи, и я увидел, как меняется его осанка. Ему льстило. Ещё вчера он был главарём слободских бандитов, а сегодня – начальником охраны у настоящего боярина.

– Ну, Александр Веверин, – он наконец взял ложку и зачерпнул остывшей каши, – с таким раскладом воевать сподручнее. Мы с тобой.

Я хлопнул в ладоши.

– Всё. С титулами разобрались.

Дети вздрогнули, выныривая из торжественного оцепенения. Угрюмый поднял бровь.

– На хлеб их не намажешь, как я уже сказал, – я встал из-за стола. – А у нас открытие через два дня.

– Два дня? – Ярослав присвистнул. – Ты же вчера только из боя вышел.

– Именно поэтому. Пока про нас говорят, пока весь город обсуждает, как Кожемяки в яму угодили – надо ковать железо.

Я повернулся к нему, и понял, что друг не знает главного. Он приехал вчера, сразу в бой, потом – спать. Некогда было рассказывать.

– «Веверин» – это не обычный трактир, Ярик. Мы делаем то, чего здесь никто не пробовал. Южная кухня из-за моря, оттуда, где растут оливки и лимоны. Дорого, красиво, только для избранных.

– Для избранных?

– Вход по приглашениям. Хочешь попасть – получи приглашение. А его я даю не всем.

Ярослав медленно кивнул, переваривая.

– Закрытый клуб для богатых. Умно. Кто внутри – тот в круге. Кто снаружи – локти кусает и мечтает попасть.

– Именно. Белозёров, глава Торговой Гильдии, приглашения не получит. Пусть стоит за дверью, пока его конкуренты внутри едят и заключают сделки.

Угрюмый хмыкнул с явным удовольствием. Эту часть плана он уже знал, но каждый раз слушал с одинаковым выражением сытого кота.

– Значит так, – я обвёл взглядом кухню и начал раздавать задачи. – Варя, зал на тебе. Последняя проверка: мебель, скатерти, свечи. Возьми младших, кто с руками.

– Сделаю.

– Угрюмый. Последние прогоны перед работой. Еще раз проверь все ли твои все знают. Отработайте маршрут сопровождения. Волка можешь на вход поставить

– Волка? – Угрюмый приподнял бровь. – И Быка как тогда в гусе?

Именно.

Он кивнул, оценив логику.

– Матвей, мы с тобой на кухню. Меню, продукты, приглашения. Список гостей надо составить до вечера.

– Кого зовём? – Матвей уже доставал свои записи.

– Посадника обязательно. Ломова. Кирилла из «Гуся» и его старшего повара Ивана. Купцов, но только тех, кто с Белозёровым не в ладах. Пройдёмся по именам вместе.

Ярослав допил сбитень и поставил кружку на стол.

– Сашка, ты не меняешься. Вчера война, сегодня пиры да интриги. Не зря я заехал, весело у тебя.

– Останешься на открытие?

– Да хрен ты меня выгонишь, дружище! Княжич за первым столом – это ж почёт для заведения. Все увидят, с кем Соколовы хлеб преломляют.

– Вот и договорились.

Я снял с крючка фартук и повязал на пояс. Дети смотрели. Угрюмый смотрел. Минуту назад здесь сидел боярин древнего рода, а теперь перед ними стоял человек в рабочем фартуке, готовый месить тесто и рубить мясо.

И это было правильно. Потому что титулы – пустой звук без дела.

А дело у меня было одно, и я умел его делать лучше всех в этом мире.

– Хватит рассиживаться, – сказал я. – Город сам себя не накормит.

Глава 18

На рассвете четверо человек в черных кафтанах, с начищенными сапогами и прямыми спинами вышли из Слободки. Месяц назад эти люди долги выбивали, а теперь держались так, словно служат как минимум князю.

Угрюмый знал, кого отбирать.

В сумках лежали дощечки из морёного дуба – каждая размером с ладонь, отполированная до блеска. На тёмной поверхности был выжжен силуэт драконьей головы, а ниже – три слова: «Веверин. Вы приглашены».

Ни даты, ни адреса. Кто должен понять – поймёт.

Мужчины разделились на перекрёстке. Двое свернули к торговым кварталам, двое – к особнякам на холме.

Город ещё спал, когда чёрная почта начала свой путь.

* * *

Аглая Павловна Зотова завтракала в одиночестве.

Овсяная каша на воде, ломтик ржаного хлеба, травяной отвар. Без масла, а уж про мед или варенье и говорить нечего. В её возрасте излишества – враг пострашнее любого купца.

Столовая была залита утренним светом. Белые скатерти, хрусталь, серебро. Всё на своих местах, ни пылинки, ни складки. Прислуга знала: хозяйка замечает мелочи и мелочей не прощает.

Дверь открылась без стука. Зотова подняла глаза.

Сухой, седовласый дворецкий остановился в трёх шагах от стола. В руках он держал что-то завёрнутое в чёрный бархат.

– Доставили, Аглая Павловна.

– Что именно?

– Гонец в чёрном кафтане. Передал лично, сказал – для вас, и сразу уехал.

Зотова отложила ложку. Промокнула губы салфеткой. Жест был неторопливым, но глаза её уже впились в свёрток.

– Давай сюда.

Дворецкий положил бархат на край стола и отступил.

Зотова развернула ткань. Под ней лежала дощечка тёмного дерева, гладкая и тяжёлая. Она взяла её в руки, повертела, разглядывая.

Выжженный силуэт дракона скалился с поверхности, и в утреннем свете казалось, что из его пасти вот-вот вырвется пламя.

«Веверин. Вы приглашены».

Чуть ниже дата приглашения – послезавтра и время.

Зотова провела пальцем по буквам. Дерево было приятным на ощупь. Дорогая работа – морёный дуб стоил целое состояние.

– Чёрный кафтан, говоришь? – спросила она, не поднимая глаз.

– Так точно. Молодой, крепкий. На поясе нож.

– Из Слободки?

– Полагаю, да.

Зотова положила дощечку на стол и откинулась в кресле.

Мальчишка-повар, который накормил её так, что она до сих пор вспоминала вкус той груши в вине. Тогда он отказал купцу с кошельком прямо при всех и смотрел ей в глаза, и ни разу не отвёл взгляд.

А теперь ещё и это.

Она слышала про вчерашнее. Весь город слышал. Кожемяки в яме, их люди разбиты, а какой-то повар с ополчением и княжеской конницей вышел победителем. История обрастала подробностями с каждым часом – к вечеру наверняка будут рассказывать, что он лично зарубил полсотни бандитов.

Зотова усмехнулась.

Сначала накормил полгорода, склонив на свою сторону половину знати. Потом устроил представление с приглашениями, от которого у купцов до сих пор горели уши. Теперь разбил врагов в открытом бою.

И всё это – за короткий срок.

– Мальчик далеко пойдёт, – произнесла она вслух.

Дворецкий молчал, ожидая распоряжений.

Зотова снова взяла дощечку. Повертела в пальцах, разглядывая дракона. Грубая сила, завёрнутая в изящество. Угроза, поданная как подарок. В этом был стиль, и стиль ей нравился.

Она вспомнила девочку с ужина. Маша, кажется. Тёплые пальчики, вцепившиеся в её руку, и открытая детская улыбка. «Приходите ещё! Я вам куклу покажу!»

Обещала прийти. Слово надо держать.

– Глафира! – позвала Зотова.

Из-за двери выскользнула молодая, расторопная служанка с умными глазами.

– Слушаю, Аглая Павловна.

– Готовь выходное платье. Тёмно-синее, с кружевом.

Глафира моргнула.

– Вы куда-то собираетесь?

– В Слободку.

Служанка не сумела скрыть удивления. Зотова это заметила и позволила себе тонкую улыбку.

– Хочу посмотреть, – сказала она, поглаживая дощечку, – как выглядит дракон в своём логове.

* * *

Городской склад Елизарова пах дубом.

Данила Петрович стоял между бочками, держа в руке мензурку с рубиновой жидкостью. Поднёс к свету, прищурился, покачал. Вино играло в луче солнца, пробивавшемся через узкое окошко под потолком.

– Хорошо довезли, – пробасил он приказчику, который маячил за спиной с восковой табличкой. – Запиши: партия с южного склона, урожай позапрошлого года. Можно разливать.

Приказчик торопливо заскрипел стилом.

Елизаров отхлебнул, пожевал губами. Крякнул довольно.

– Молодцы ребята. Две недели в дороге, а вино не скисло. Значит, бочки правильно просмолили.

Он двинулся дальше по проходу между рядами. Грузная фигура в расстёгнутом кафтане, багровое лицо, борода лопатой. Приказчик семенил следом, стараясь не отстать.

– Данила Петрович! – голос донёсся от входа в склад. – Данила Петрович, там к вам!

Елизаров обернулся. В дверном проёме топтался мальчишка-посыльный.

– Кто ещё?

– Гонец какой-то. В чёрном весь. Говорит – лично в руки.

– Гонец? – Елизаров нахмурился, потом махнул рукой. – Веди сюда.

Мальчишка исчез. Через минуту на склад вошёл молодой парень в чёрном кафтане. Держался прямо, смотрел спокойно. На поясе – нож в простых ножнах.

Слободский, – определил Елизаров по повадкам. – Из тех, новых. Угрюмого ребята.

– Данила Петрович Елизаров? – спросил гонец.

– Он самый. Чего надо?

Парень молча достал из сумки что-то завёрнутое в чёрную ткань. Протянул обеими руками.

Елизаров принял свёрток. Развернул.

Дощечка тёмного дерева легла в широкую ладонь. Морёный дуб, отполированный до блеска. На поверхности – выжженный силуэт драконьей головы и три слова внизу.

«Веверин. Вы приглашены».

Секунду Елизаров молча смотрел на дощечку. Приказчик вытянул шею, пытаясь разглядеть.

А потом склад содрогнулся от хохота.

– А-а-а-а! – Елизаров запрокинул голову и заржал так, что с ближайшей бочки посыпалась пыль. – Сашка! Не забыл! Сукин сын, не забыл старика!

Гонец стоял с каменным лицом.

– Помню, помню! – Елизаров тряс дощечкой перед носом приказчика. – Я ж ему орал тогда: мне давай, мне! А он – всему своё время, Данила Петрович! Вот оно, время-то! Пришло!

Он сунул дощечку за пазуху, хлопнул гонца по плечу так, что тот покачнулся.

– Передай своему хозяину: Елизаров слово помнит! Буду как штык!

Гонец кивнул и двинулся к выходу. Елизаров проводил его взглядом, потом развернулся к приказчику.

– Слыхал⁈ «Веверин»! Тот самый повар, что с гусем чудо сделал и который Кожемяк в бараний рог скрутил! Помнишь, я рассказывал?

– Помню, Данила Петрович.

– Он меня позвал! Меня! – Елизаров ткнул себя в грудь. – Не этих крыс гильдейских, не Белозёрова с его шавками – меня!

Он вдруг замер посреди прохода. Глаза его сузились.

– Эй, Прошка!

– Да, Данила Петрович?

– Бочонок «Южного Красного». Того, что для особых случаев.

Приказчик вытаращил глаза.

– «Южного»? Но вы же его на свадьбу внука берегли…

– К чёрту свадьбу! Внук ещё бабу найти не может, а тут – событие! – Елизаров уже шагал к выходу, на ходу застёгивая кафтан. – Я к лучшему повару города еду, я не могу с пустыми руками заявиться! Грузи бочонок в карету!

Он остановился на нижней ступеньке, обернулся.

– И кафтан мой парадный достань! Синий, с золотым шитьём! Погуляем, Прошка! Эге-гей!

Хохот винного магната разнёсся по погребам, заставляя вздрагивать работников.

* * *

Набережная в этот час была почти пуста.

Игнат Савельевич Мокрицын шёл по каменной мостовой и прислушивался к себе. Странное ощущение – четвёртый день без привычной одышки. Грудь не давило, в висках не стучало. Ноги всё ещё тяжёлые, живот никуда не делся, но что-то внутри сдвинулось, расправилось.

Жена семенила рядом, вцепившись в его локоть.

– Ты сегодня быстро идёшь, – заметила она. – Обычно мы три раза уже остановились бы.

Мокрицын хмыкнул. Марфа Петровна была права. Раньше он останавливался через каждые двадцать шагов, хватал воздух и делал вид, что разглядывает что-то интересное вдали. Жена терпеливо ждала, и оба притворялись, что всё нормально.

– Странно, – сказал он. – Четыре дня всего, а уже легче.

– Молодец Александр.

– Это точно.

Река внизу несла серые льдины, чайки орали над водой. Мокрицын вдохнул полной грудью, и воздух вошёл легко, без хрипа. Мелочь, а непривычно.

Кафтан сидел так же туго, пояс застёгивался на ту же дырку. Ничего ещё не изменилось снаружи, но внутри – внутри словно кто-то приоткрыл форточку на заржавевших петлях.

– А вчера ты не храпел, – добавила жена тише. – Я проснулась ночью и испугалась даже. Думала – случилось что.

Мокрицын покосился на неё. В глазах Марфы Петровны мелькнуло что-то, чего он давно не видел. Надежда, может быть.

Они дошли до поворота, где набережная расширялась в небольшую площадь. Мокрицын уже собирался предложить жене присесть на скамью, когда заметил человека, идущего им навстречу.

Молодой парень в чёрном кафтане. Прямая спина, уверенный шаг.

Гонец остановился в трёх шагах и коротко поклонился.

– Игнат Савельевич Мокрицын?

– Он самый.

Парень достал из сумки свёрток в чёрной ткани и протянул обеими руками.

Мокрицын принял. Развернул.

Тяжёлая, гладкая дощечка морёного дуба легла в ладонь. Выжженный дракон скалился с поверхности, а ниже – три слова.

«Веверин. Вы приглашены».

– Смотри, Марфуша, – он повернул дощечку к жене. – Александр зовёт. Открывается, значит.

Жена взяла дощечку, повертела в руках. Провела пальцем по дракону.

– Красиво сделано.

– Передай хозяину – буду обязательно, – сказал Мокрицын гонцу. – С супругой.

Парень кивнул и зашагал прочь.

Марфа Петровна всё ещё разглядывала приглашение.

– А там ведь еда будет. Ты же на диете…

– Такое раз в жизни бывает, Марфушка. – Мокрицын забрал дощечку и спрятал за пазуху. – Да и ты сама знаешь, что пища у него не тяжелая.

Они пошли дальше. Дощечка грела грудь сквозь ткань.

Несколько дней назад этот мальчишка сидел напротив него и говорил правду о его теле. Жёсткую, страшную правду, от которой хотелось провалиться сквозь землю. А потом протянул руку вместо пинка.

Рано ещё судить о результатах. Четыре дня – ничто. Но сегодня утром Мокрицын поднялся по лестнице в управу и не остановился на середине. Впервые за годы.

– Дойдём до моста? – спросил он вдруг.

Жена посмотрела на него с удивлением.

– Это же далеко.

– Попробуем. Если устану – повернём.

Марфа Петровна помолчала, потом кивнула и взяла его под руку крепче.

Они пошли дальше по набережной, и Мокрицын считал шаги. Не от усталости – из любопытства. Хотел узнать, сколько пройдёт, прежде чем тело потребует остановки.

* * *

Особняк Шувалова стоял на холме, откуда открывался вид на весь город.

Пётр Андреевич принимал гостей в малой гостиной – так он называл комнату, где поместилось бы человек сорок. Камин трещал, слуги разносили подогретое вино, за окнами сыпал мелкий снег.

– Дороги в этом году отвратительные, – говорил Шувалов, подливая гостю в кубок. – Две недели от столицы, это же уму непостижимо. В мои годы за десять дней добирались.

Глеб Дмитриевич слушал вполуха. Он сидел в кресле у огня, вытянув ноги в дорожных сапогах, и разминал затёкшую шею. Шестьдесят с лишним лет, половина из них – в седле. Бывший воевода, тело помнило каждый поход и каждую рану. Дорога от столицы добавила ещё одну зарубку – поясницу ломило немилосердно.

– Зато доехали, – сказал он. – А могли и не доехать. На третий день волки за обозом увязались.

– Волки? – Шувалов округлил глаза.

– Отогнали. Катерина одного подстрелила из седла.

Шувалов покосился на молодую женщину, стоявшую у окна. Екатерина смотрела на заснеженный город, сложив руки на груди. Дорожный костюм, сапоги для верховой езды, на поясе – кинжал в простых ножнах. Ни кружев, ни рюшей.

– Подстрелила? – переспросил хозяин осторожно.

– В глаз, – Глеб Дмитриевич хмыкнул. – С сорока шагов. Брат мой её учил, пока жив был. Я продолжил.

При упоминании отца Катерина чуть дрогнула, но не обернулась. Она разглядывала крыши домов внизу, шпили церквей, дым из труб. Провинция. Глушь. Дядя привёз её сюда вместе с матерью – якобы сменить климат, подлечиться. Столичные врачи только руками разводили: общая слабость, причина неизвестна, попробуйте свежий воздух. Мать угасала, и никто не мог сказать почему.

– Как Евдокия? – спросил Шувалов, понизив голос. – Дорогу выдержала?

Глеб Дмитриевич помрачнел.

– Выдержала, но еле-еле. Отдыхает наверху. Слаба очень.

– Лекаря своего пошлю.

– Посылай, – дядя махнул рукой без особой надежды. – Хуже не будет.

Катерина стиснула зубы. Лекари. Она потеряла им счёт. Столичные светила, деревенские знахарки, заезжие алхимики – никто не мог понять, что пожирает мать изнутри. Евдокия слабела, бледнела, таяла как свеча, и Катерина ничего не могла сделать.

Дверь открылась. Вошёл дворецкий с подносом.

– Пётр Андреевич, к вам гонец. Просил передать лично.

На подносе лежал свёрток в чёрной ткани. Шувалов взял его, развернул. В руках оказалась дощечка тёмного дерева с выжженным рисунком.

Хозяин прищурился, разглядывая.

– О! – он просиял. – Александр! Глеб, это событие.

Глеб Дмитриевич приподнял бровь.

– Александр?

– Тот самый повар, о котором весь город гудит, – Шувалов повертел дощечку в руках. – Вы же слышали? Накануне ночью он разбил людей Кожемяки. С ополчением и княжеской конницей.

– Повар? – В голосе дяди прозвучало сомнение. – Разбил бандитов?

– Повар-воин, так его называют. Слухи ходят, что из опального боярского рода. Князь Соколов ему покровительствует.

– Соколов? – Глеб Дмитриевич выпрямился в кресле. – Святозар?

– Он самый. Его сын, княжич Ярослав, лично вёл конницу. Они вместе с этим Александром заставили старого Кожемяку признаться при свидетелях. Всю семью арестовали.

Катерина отвернулась от окна. Впервые за весь разговор.

– Покажите, – сказала она.

Шувалов протянул ей дощечку. Она взяла, провела пальцем по выжженному дракону.

«Веверин. Вы приглашены».

– Дракон, – произнесла она негромко. – И говорят, он позавчера бандитов разбил? А до этого – Белозёрову отказал при всём городе?

– Откуда знаешь про Белозёрова? – удивился Глеб Дмитриевич.

– Служанка рассказала. – Катерина не отрывала глаз от дощечки. – Весь город судачит. Повар, который готовит так, что люди плачут. Отказывает богачам и привечает нищих. Водит дружбу с князьями и бьёт бандитов.

Она подняла взгляд на Шувалова.

– Возьмите нас с собой. Хочу посмотреть.

– Катерина, – Глеб Дмитриевич нахмурился, – мы только с дороги. И мать…

– С матерью сиделка посидит. – Она вернула дощечку. – Я ничем не помогу, сидя у постели.

В её голосе прозвучала горечь. Дядя хотел возразить, но встретил взгляд племянницы и промолчал. Он знал этот взгляд.

– Что ж, – Шувалов потёр руки, – значит, едем. Честно говоря, сам хотел попробовать его кухню. Говорят, ничего подобного в городе нет.

Катерина снова отвернулась к окну.

Внизу, за крышами домов, лежала Слободка – тёмное пятно на краю города. Где-то там открывал трактир интересные человек.

Повар-воин. Звучит интересно.

* * *

Вечер опустился на Вольный Град.

В особняке Зотовой горничные метались между гардеробными, вытаскивая платья и шали. Сама Аглая Павловна стояла перед зеркалом, примеряя жемчужное ожерелье, и хмурилась – слишком вычурно для Слободки, решила она, и потянулась к простому серебряному.

На складах Елизарова грузили бочонок в карету. Данила Петрович орал на слуг, требуя соломы побольше, чтобы вино не растрясло по дороге. Парадный кафтан уже висел в прихожей, вычищенный и отглаженный.

Мокрицын сидел в кабинете, предвкушая ужин.

В особняке Вяземского княжна Катерина разложила на кровати два платья и никак не могла выбрать. Тёмно-синее – строгое, достойное. Бордовое – с вырезом, смелое. Она взяла бордовое, повертела, бросила обратно. Потом снова подняла.

А в Слободке было тихо.

Саша сидел на кухне «Веверина», просматривая списки продуктов при свете свечи. Рядом остывала кружка сбитня. За окном темнело, и первые звёзды проступали в морозном небе.

Угрюмый заглянул в дверь.

– Все приглашения доставили. Ни одного отказа.

– Хорошо.

– Волнуешься?

Саша поднял глаза от списка. Усмехнулся.

– Нет.

Угрюмый хмыкнул и исчез за дверью.

Саша вернулся к спискам. Мясо, овощи, специи, вино. Всё посчитано и закуплено на послезавтра. Скоро «Веверин» откроет двери, и город узнает еще одну новую кухню.

Он отхлебнул остывший сбитень и улыбнулся в темноту.

Пора.

Глава 19

Кухня «Веверина» пахла чесноком и была наполнена тревогой.

Первое – от соуса, который я помешивал в медном сотейнике. Второе – от Матвея, который уже десять минут маячил за спиной и не решался заговорить.

– Выкладывай, – сказал я, не оборачиваясь. – Ты сопишь так громко, что соус скисает.

Матвей подошёл ближе. Я слышал, как он переминается с ноги на ногу.

– Александр… завтра открытие.

– Знаю.

– Зал готов. Меню готово. Продукты закуплены.

– Тоже знаю.

– Но кто подавать будет?

Я снял сотейник с огня и наконец повернулся к нему. Парень был бледный, под глазами тени. Не спал, наверное, полночи – считал, прикидывал, искал дыру в плане и нашёл.

– Мы же никого не наняли, – продолжил он, понизив голос. – Официантов нет. Совсем. Варя не справится одна, дети маленькие, Дарья в «Гусе» нужна. Кто гостям еду носить будет? Угрюмый? Волк?

Я представил Волка с подносом, в белом фартуке, склонившегося над Зотовой: «Чего изволите, сударыня?» Картинка вышла настолько дикая, что я фыркнул.

– Что смешного? – Матвей нахмурился. – Я серьёзно, Александр. Завтра полный зал, лучшие люди города, а у нас…

– Отставить панику, су-шеф.

Я поставил сотейник на стол и вытер руки полотенцем. Матвей замолчал, глядя на меня с надеждой и недоверием одновременно.

– Я об этом подумал ещё неделю назад, – сказал я. – Мне нужны были не просто лакеи. Любой дурак может нанять десяток человек с подносами. Мне нужна изюминка. Что-то, о чём будут говорить.

– И?

– И я знаю, где её взять.

Матвей моргнул.

– Где?

Я снял фартук, повесил на крючок. Достал из кармана тяжёлый, набитый серебром кошель и подбросил на ладони, а потом потрепал его по макушке.

– Бери Быка и найди Ярослава. Мы идём в порт.

– В порт? – Матвей вытаращил глаза. – Зачем в порт?

– У меня там встреча.

– С кем?

Я направился к двери, на ходу накидывая тулуп.

– Увидишь.

Матвей стоял посреди кухни, открыв рот. Потом встряхнулся, схватил свой кафтан и бросился следом.

– Александр! Подожди! Ты хоть объясни…

Я уже вышел во двор.

Солнце било в глаза, снег скрипел под сапогами. Хороший день. Правильный день для того, чтобы закрыть старые долги и открыть новые двери.

Матвей выскочил следом, застёгиваясь на ходу.

– А соус? – крикнул он. – Соус кто доделает?

– Тимка справится. Я ему сказал томить ещё полчаса, потом снять и процедить.

– Но…

– Бегом, Матвей. Щука ждать не любит.

Парень осёкся на полуслове. Имя подействовало – он знал, кто такой Щука. Все в Слободке знали.

Через минуту он уже нёсся к дому Угрюмого за Быком.

Я стоял во дворе, подставив лицо холодному солнцу, и улыбался.

Завтра «Веверин» откроется и официанты у меня будут такие, каких этот город ещё не видел.

* * *

Порт встретил нас запахом рыбы и гнилой воды.

Мы шли вчетвером по узким улочкам, где снег мешался с грязью. Ярослав держался рядом, Бык топал позади, Матвей озирался так, будто из каждой подворотни вот-вот выскочит убийца.

Зря. Здесь меня знали.

Первым заметил нас одноногий попрошайка у покосившегося забора. Привстал на костыле, прищурился, быстро отвёл глаза.

– Тот самый… – донеслось до меня.

Грузчики с бочками остановились и расступились. Женщина с корзиной рыбы вжалась в стену. Двое мужиков у корчмы замолчали на полуслове.

– Повар… который Мясника…

Шепотки ползли за нами.

– Ярослав, – Бык толкнул княжича локтем, – видал? Саню тут уважают.

– Вижу, – он усмехнулся. – Только не пойму, за что.

– О! – Бык протиснулся вперёд. – Так ты не знаешь, княжич? Не слышал про Мясника?

– Какого мясника?

– Не какого, а Мясника. Здоровый такой, с тесаком. Щукин цепной пёс. Был.

Ярослав покосился на меня. Я пожал плечами – пусть рассказывает. Быку нравилось, а мне не жалко.

– Саша тогда к Щуке пришёл договариваться, – Бык аж раздулся от важности. – А эти, портовые, на него наехали. Мол, кто такой, чего припёрся. Ну и выпустили Мясника. Думали – попугают.

– И?

– И Саша ему за шесть ударов сердца руку и ногу переломал.

Ярослав споткнулся.

– Чего?

– Того. Я сам видел. Стою, тулуп его держу, а он – нырк под тесак, локоть – хрясь, колено – хрясь. Мясник на карачках воет, а на Сашином кителе ни пятнышка. Белый был, белый остался.

– Шесть ударов сердца?

– Ну, может, пять. Я сбился тогда.

Ярослав посмотрел на меня по-новому.

– Ты мне не рассказывал.

– А зачем? – я пожал плечами. – Обычное дело. Пришёл, договорился, ушёл.

– «Обычное дело», – передразнил Бык. – Местные потом всем рассказывали, как повар-псих их громилу уделал. Мясник до сих пор локоть не гнёт нормально.

Матвей шёл рядом, молчал и только глазами хлопал. Для него это тоже было новостью.

– А чем ты его? – спросил Ярослав.

– Чеканом.

– Чеканом? Против тесака?

– Тесак – дура тяжёлая. Пока замахнётся, пока опустит… – я махнул рукой. – Скорость бьёт силу, Ярик, ты и сам об этом знаешь.

– К тому же он эликсиры свои хлебнул, – добавил Бык. – Глаза стали – жуть. Зрачки во всё лицо.

– Это ты привираешь.

– Ну, может, не во всё, но страшно было, клянусь.

Вывеска «Русалки и Моряка» показалась за поворотом. Потемневшее дерево, облупившаяся краска, но окна чистые и из трубы валит дым. Пахло жареным луком.

– Здесь? – спросил Ярослав.

– Здесь. Лучшая харчевня в порту.

– Не выглядит.

– А тебе корону на вывеске надо? Щука любит скромность. Снаружи – притон, внутри – дворец. Ну, почти.

У входа топтались двое с дубинками на поясах. Увидели нас, напряглись. Потом разглядели меня – и напряжение сменилось уважением.

– Александр, – кивнул тот, что постарше. – К хозяину?

– К нему.

– Эти с тобой?

– Со мной.

– Оружие? – спросил охранник.

– Имеется. Показать? – я уставился ему в переносицу.

– Нет, проходи, – в последний момент охранник передумал нас разоружать и правильно сделал.

Я шагнул внутрь.

Внутри «Русалка» оказалась именно такой, как я говорил – снаружи притон, внутри почти дворец.

Тяжёлые балки из дуба подпирали низкий потолок, выскобленный пол отдавал желтизной, а вдоль стен тянулись массивные столы с крепкими лавками. В медных держателях горели масляные лампы, и пахло здесь жареным мясом вперемешку с хорошим элем – совсем не тем кислым пойлом, которым травят народ в портовых забегаловках.

За дальним столом, у самой стены, завтракал Щука.

Четверо охранников застыли по периметру с каменными лицами, но когда я переступил порог, Щука поднял руку, и они отступили к стенам.

– Ёрш!

В его негромком голосе слышалось что-то похожее на удовольствие. Он поднялся и раскинул руки в приветственном жесте, будто встречал старого друга.

– Живой, здоровый, в белом кителе. Садись, дорогой гость. Выпьешь со мной? Вино есть южное, восемь лет выдержки, для особых случаев берегу.

– Я утром не пью.

– Отчего так?

– С утра выпил – день свободен, а у меня работы полно.

Щука хмыкнул и опустился обратно на лавку, а я сел напротив. Матвей, Бык и Ярослав сели за соседний столик.

Хозяин порта взял яблоко и с хрустом откусил, разглядывая меня, пока жевал. Водянистые глаза казались рыбьими, почти мёртвыми, но за этой мертвечиной пряталась работающая голова – я знал это ещё с первой нашей встречи.

– Слышал, ты завтра открываешься? – сказал он наконец, проглотив. – Люди болтают, да я не верил. Думал, врут.

– Не врут.

– Завтра? – он недоверчиво качнул головой. – Это как же, Ёрш? Мне тут намедни докладывали – посадские к тебе приходили с дружеским визитом, а ты их раком поставил. Теперь весь город на ушах стоит. А ты – завтра открываешься?

– Открываюсь.

– Значит всякие шишки будут городские. Недурно.

Щука присвистнул и откусил от яблока, качая головой.

– Ну ты даёшь, повар. Я-то думал – месяц ещё провозишься.

– Времени нет, Щука. Дел полно. Так что занимаюсь всем по ходу дела, – я хмыкнул, демонстрируя что это отчасти шутка.

– По ходу дела, – он хмыкнул в ответ. – Одной рукой ресторан открываешь, другой – посадским рыло чистишь. И когда спать успеваешь?

– Не успеваю.

Он коротко и резко рассмеялся будто чайка крикнула над водой.

– Ох, люблю тебя, Ёрш. Другие бы на твоём месте уже в петлю полезли или из города сбежали, а ты – «не успеваю». Как будто речь про пироги, а не про войну.

Он откусил ещё кусок яблока и прожевал, не сводя с меня глаз.

– Ладно, хватит языками чесать. Ты ведь не чаи со мной гонять пришёл, верно?

Я достал кошель и положил на стол. Тяжёлое серебро глухо ударилось о дубовую столешницу.

– Две тысячи. Долг за каменное масло. Как договаривались.

Щука перевёл взгляд на кошель, потом снова на меня. В его рыбьих глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

– Быстро ты, однако.

– Долги – как тесто. Передержишь – скиснут, и потом ни в пирог, ни в хлеб.

– Философ, – он криво усмехнулся, но к кошелю не притронулся. – А я, грешным делом, думал – растянешь удовольствие. Месяц попросишь, потом ещё один, потом слёзную историю расскажешь про трудные времена. Все так делают, Ёрш. Все до единого.

– Я не все.

– Да уж вижу, что не все.

Щука щёлкнул пальцами, и один из охранников тут же подошёл, взял кошель и принялся считать. Серебряные монеты звякали в тишине, и я терпеливо ждал, пока он закончит.

– Две тысячи сто, хозяин, – доложил охранник. – Лишняя сотня.

– За хлопоты, – я пожал плечами. – Знак уважения. Ты тогда быстро всё устроил, я это помню.

Щука медленно откинулся назад и скрестил руки на груди, разглядывая меня так, будто впервые увидел.

– Знаешь, Ёрш, – заговорил он после долгой паузы, – много народу ко мне приходит. Каждый божий день кто-нибудь да заявится. Одни с просьбами, другие с угрозами, третьи с соплями до колен, а ты приходишь – и делаешь ровно то, что обещал. В срок, с процентом сверху, без нытья и торговли.

Он помолчал, покачивая яблоко в пальцах.

– Редкое качество по нынешним временам. В порту такое ценят, уж поверь.

– В любом месте такое ценят. Не только в порту.

– Это да. Это ты верно подметил.

Щука подался вперёд, упёршись локтями в стол.

– Моё слово в силе, Александр. Ты теперь в порту свой человек. Слышишь? Не гость, не проситель – свой. Мои ребята это уже знают, но я им ещё раз напомню, чтобы крепче в головах засело. Твой товар никто пальцем не тронет, твоих людей никто не обидит. А если какой дурак сунется – будет потом долго и мучительно объясняться со мной.

Это было признание – публичное заявление о том, что повар в белом кителе находится под защитой Щуки или, если точнее, в союзе с ним.

– Справедливо, – кивнул я.

– Справедливо, – эхом отозвался он. – Но ты ведь не только долг вернуть пришёл, угадал я?

Умный. Ничего не упускает, ни единой мелочи.

– Угадал.

Щука с хрустом откусил от яблока и откинулся на спинку лавки, приготовившись слушать.

– Выкладывай, Ёрш. Чего тебе от старого Щуки надобно?

– Мне нужны люди, – сказал я.

Щука чуть склонил голову набок, разглядывая меня с ленивым любопытством.

– Люди в зал. Официанты. Человек пять-шесть.

– Официанты, – повторил он задумчиво, будто пробуя слово на вкус. – В твой ресторан, где завтра Зотова кушать будет и Посадник, может статься.

– Именно.

– И ты пришёл за ними ко мне.

Это был не вопрос, а утверждение. Щука смотрел на меня немигающим рыбьим взглядом, и в уголках его губ пряталась тень усмешки.

– Мог бы нанять любого в городе, – сказал он таким голосом, словно с душевнобольным разговаривал. – Денег у тебя, я вижу, хватает, но ты пришёл в порт. За моими людьми. Объясни старику – зачем?