Текст книги "Шеф с системой. Противостояние (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

– Ну что, служивый, – он осклабился, показывая гнилые зубы, – геройствовать надумал? Одного свалил – молодец. Теперь мы тебя и твоих щенков так отделаем, что мамки родные не узнают.

Ломов вытащил из-за пояса дубинку. Дерево легло в ладонь как влитое.

– Последний раз говорю, – его голос звучал спокойно, без дрожи. – Именем посадника Вольного Града – освободить улицу и убраться в свой Посад. Кто не подчинится – пойдёт под арест за нападение на представителей власти.

Детина заржал грубым, лающим хохотом и посадские подхватили.

– Слыхали, мужики? Под арест нас заберут! Ой, держите меня, обоссусь сейчас!

Ломов не улыбнулся. Он смотрел на толпу перед собой и понимал: это конец. Не его жизни, может быть – хотя и это возможно. Конец того порядка, который он защищал всю жизнь. Если сейчас отступить – завтра посадские будут хозяйничать по всему городу. Если не отступить – их перебьют, и результат тот же.

Но есть вещи, которые важнее результата.

– Стража! – крикнул он, не оборачиваясь. – Слушай мою команду!

Позади раздался нестройный звук – одиннадцать глоток втянули воздух, одиннадцать пар ног упёрлись в снег.

– Закон здесь – мы! – голос Ломова разнёсся над улицей, громкий и страшный. – В атаку!

Он рванулся вперёд первым.

За спиной взревели его люди, издав звериный рёв отчаяния и ярости. Одиннадцать стражников с дубинками бросились на вооружённую толпу, и посадские на миг опешили от такой наглости.

А потом две волны столкнулись.

Маленькая, отчаянная, в форменных кафтанах – и большая, тёмная, ощетинившаяся железом. Хруст, крики, мат, глухие удары дерева о кости. Где-то звякнула цепь, кто-то завыл от боли, кто-то упал в снег.

Над улицей, ведущей к площади «Веверина», разгорался бой.

Глава 9

Гриша по прозвищу Угрюмый повидал на своём веку достаточно, чтобы отличить бойца от мясника.

Мясник – это Ермолай. Здоровенный, злой, с кистенём в руке и жаждой мести в глазах. Такие прут грубо, напролом, давят массой и яростью. Опасны, как бешеный бык, но предсказуемы. Угрюмый знал дюжину способов завалить такого, если приспичит.

Боец – это совсем другое.

Когда Сашка скинул тулуп и остался в белом кителе посреди грязной площади, Угрюмый ещё не понял. Подумал – рисуется, щенок. Красивый жест перед смертью.

А потом Сашка встал в стойку.

И у Угрюмого похолодело в животе.

Ноги чуть согнуты, вес на подушечках стоп – готов рвануть в любую сторону. Корпус развёрнут вполоборота, левое плечо вперёд – меньше площадь для удара. Чекан в правой руке висит расслабленно, клюв смотрит вниз. И глаза – пустые, холодные, без тени страха.

Матерь Божья, – подумал Угрюмый. – Это же старая школа. Настоящая, не из балаганных представлений.

Он сам стоял в похожей стойке много лет назад, когда служил в наёмном отряде. Его учил старый сотник, прошедший три войны, – месяцами вбивал в тело правильное положение, пока оно не стало второй натурой. Угрюмый помнил эту науку до сих пор, хотя давно ушёл в вольную жизнь.

Но то, что он видел сейчас, было чище и точнее. Словно кто-то взял всё, чему его учили, и отшлифовал до совершенства.

Бык рассказывал, – вспомнил он, – как Сашка Мясника уделал в порту. Парой ударов. Думал – врёт. Приукрашивает, чтоб ему цену набить.

А он, выходит, ещё и приуменьшал.

– Молись, поваренок, – осклабился Ермолай, раскручивая кистень.

Александр не ответил. Только чуть качнулся, мягко и плавно перенося вес с ноги на ногу, как хищник перед прыжком. И Угрюмый увидел, как дёрнулся уголок рта у Ермолая. Бугай тоже почуял неладное. Тоже понял, что добыча – не совсем добыча.

Но отступать было поздно.

Площадь замерла. Посадские бойцы, слободские мужики, Демид в своей соболиной шубе – все смотрели на двоих в центре круга. Факелы трещали, снег поскрипывал под ногами, пар от дыхания поднимался к чёрному небу.

Угрюмый стоял на крыльце, сжимая топор, и думал: Я слепой идиот. Столько времени рядом ходил – и не видел. Думал, везучий повар с золотыми руками. А это…

Он вспомнил, как Сашка просил его отправить гонца на север. В крепость Соколов, к княжичу, которого называл другом. Тогда Угрюмый не придал значения – мало ли кто кого знает. А теперь кусочки складывались в картину, и картина эта была совсем не такой, какую он себе рисовал.

Соколы. Княжеский род. Боевая крепость на границе. Сашка там не просто жил – он там учился. У настоящих мастеров.

– Ну? – Демид подал голос из-за спин своих людей. – Чего застыли? Ермолай, кончай его уже. Дел полно.

Ермолай сплюнул в снег и двинулся вперёд.

Сашка остался на месте. Ждал. Чекан в его руке качнулся – едва заметно, на пару дюймов – и замер снова.

Он его не боится, – понял Угрюмый с внезапной ясностью. – Вообще. Ермолай для него – как те туши, которые он на кухне разделывает. Работа, не больше.

И в этот момент Угрюмый впервые по-настоящему поверил, что они могут выбраться из этой мясорубки живыми.

Ермолай был не дурак.

Угрюмый это понял сразу, когда бугай не ринулся в атаку, а начал кружить, сохраняя дистанцию. Кистень описывал ленивые восьмёрки в воздухе, железный шар гудел на цепи, и Ермолай смотрел на Сашку, как волк смотрит на добычу, которая вдруг показала зубы.

Выжидал. Искал слабину. Проверял.

Сашка стоял на месте и ждал. Чекан висел вдоль бедра, корпус расслаблен, только глаза следили за каждым движением противника.

– Чего топчешься? – голос его прозвучал насмешливо, почти дружелюбно. – Ноги мёрзнут? Или кишка тонка на повара выйти?

По толпе посадских прошёл ропот. Ермолай дёрнул щекой, но не купился. Продолжал кружить, сокращая дистанцию по спирали.

Умный, – отметил Угрюмый. – Осторожный. Почуял, что дело нечисто.

Первая атака была разведкой. Ермолай крутанул кистень и швырнул его вперёд – не в полную силу, а так, чтобы прощупать реакцию. Железный шар свистнул к голове Сашки, и Угрюмый невольно дёрнулся.

Сашка не стал отпрыгивать или закрываться рукой. Просто качнулся назад – ровно настолько, чтобы шар прошёл в вершке от лица, и вернулся в стойку раньше, чем Ермолай успел подтянуть кистень обратно.

– Мимо, – бросил Сашка. – Что, криворукий? Или глаза залило?

Он его дразнит, – понял Угрюмый. – Специально выводит из себя.

Ермолай стиснул зубы и атаковал снова – на этот раз серьёзнее. Кистень описал широкую дугу, целя в рёбра. Удар, который ломает кости и рвёт нутро. Угрюмый видел, как люди умирали от такого – корчились в грязи, захлёбываясь собственной кровью.

Сашка скользнул вперёд, резко пригибаясь и скручивая корпус. Он нырнул в «мёртвую зону» – вплотную к Ермолаю, под его атакующую руку. Шар со свистом рассёк воздух там, где мгновение назад была голова повара, и по инерции пролетел дальше.

– Уже лучше, – сказал он одобрительно. – Почти задел. Ещё лет десять потренируешься – глядишь, и попадёшь.

Кто-то в толпе нервно хохотнул. Демид нахмурился.

Угрюмый смотрел во все глаза и пытался понять, что он видит. За много лет в наёмном отряде он научился читать бой, как поп читает Писание. Видеть намерение раньше, чем оно станет движением. Угадывать удар по тому, как противник переносит вес.

Сашка не просто уворачивался. Он двигался ровно туда, где кистень не мог его достать. Каждый раз. С точностью, которая не могла быть случайной.

Он видит, – понял Угрюмый. – Видит, куда пойдёт удар, раньше, чем Ермолай сам это понимает.

Ермолай тоже понял. Лицо его побагровело, на висках вздулись жилы. Он перестал беречь силы и обрушил на Сашку град ударов – справа, слева, сверху, наотмашь. Кистень свистел и выл, рассекая морозный воздух, и каждый удар мог покалечить или убить

Сашка танцевал.

Другого слова Угрюмый подобрать не мог. Повар в белом кителе скользил между ударами, как вода сквозь пальцы. Шаг влево – шар проходит справа. Шаг назад – цепь щёлкает перед носом. Наклон – железо свистит над головой. И ни одного лишнего движения, ни одного резкого рывка. Только плавные, экономные смещения, будто он заранее знает, куда бить будут.

– Притомился? – спросил Сашка, когда Ермолай остановился перевести дух. – Понимаю, тяжко. Махать железякой – работа не из лёгких. Хочешь – передохни. Я подожду. Мне спешить некуда.

Толпа притихла. Угрюмый видел, как переглядываются посадские, как хмурится Демид. Они хотели смотреть, как Ермолай размажет наглого повара по снегу, а вместо этого смотрели, как наглый повар издевается над лучшим бойцом Посада.

– Заткни пасть! – рявкнул Ермолай и бросился вперёд.

Удар был хорош. Угрюмый признал это даже сквозь своё изумление. Низкий, быстрый, без замаха – кистень пошёл в колено, и уйти от такого можно было только прыжком назад.

Сашка не прыгнул.

Он сместился – едва заметно – и железный шар прошёл мимо, чиркнув по ткани штанов. Ермолай провалился в замах, инерция потянула его вперёд, и в этот миг что-то изменилось.

Угрюмый увидел это в глазах Александра. Секунду назад там была насмешка, а теперь – пустота. Как у мясника, который берётся за нож над разделочным столом.

Игра закончилась.

Сашка шагнул внутрь, в ближний бой, туда, где кистень бесполезен. Чекан свистнул и клюв вошёл Ермолаю в руку. Угрюмый услышал хруст разрываемой мышцы и вопль, но уже смотрел дальше, потому что повар не остановился.

Быстрая, хлёсткая подсечка, ногой под колено. Ермолай рухнул, попытался упереться здоровой рукой в снег, оттолкнуться, встать.

Чекан молотком опустился на его пальцы. Хруст костей разнёсся над площадью, и Ермолай страшно, по-звериному завыл, заваливаясь на бок и скуля в грязный снег.

Повисла тишина.

Три удара. Три мгновения. И всё.

Сашка стоял над поверженным – чистый, спокойный, даже не запыхавшийся. Белый китель сиял в свете факелов без единого пятнышка крови, без капли грязи. Будто он не в бою только что был, а на прогулке по торговой площади.

Он его разобрал, – подумал Угрюмый, и мысль эта была ясной, как зимнее небо. – Сначала унизил, показал всем разницу, а потом разобрал на запчасти.

Угрюмый видел много хороших бойцов. Видел быстрых и сильных, хитрых и безжалостных. Он сам был неплох – выжил там, где многие полегли.

Но такой расчетливой работы он не видел никогда.

Кто ты такой, Сашка? – подумал он, глядя на повара в белом кителе. – И чему тебя учили в этой крепости Соколов?

Сашка опустил чекан и посмотрел на Демида. В его глазах не было ни торжества, ни злорадства – только спокойное ожидание человека, который сделал свою работу и ждёт уговорённого.

– Уговор был – раз на раз, – сказал он ровно. – Я выиграл. Забирай своих и уходи.

Демид не торопился отвечать.

Он стоял в кольце своих людей, закутанный в соболью шубу, и разглядывал Сашку с выражением человека, который увидел что-то любопытное на ярмарке. Взгляд у него был как у барышника, приценивающегося к жеребцу.

Угрюмый переступил с ноги на ногу, не выпуская топор из руки. Тишина на площади звенела, как натянутая струна. Ермолай скулил в снегу, баюкая изуродованные руки, и звук этот был единственным, что нарушало молчание.

Сейчас, – подумал Угрюмый. – Сейчас он скажет своим отходить. Уговор есть уговор, даже Демид не посмеет…

Медведь начал хлопать.

Медленно, размеренно, с ленивой усмешкой на губах.

Хлопок. Ещё один. Ещё.

Гулкий и издевательский звук разносился над площадью и с каждым ударом ладоней у Угрюмого всё сильнее сжималось что-то в груди.

– Складно пляшешь, повар, – протянул Демид, не прекращая хлопать. – Ой, складно. Давно такого представления не видел. Где ж ты так наловчился, а? В какой такой поварне этому учат?

Александр молчал. Стоял над поверженным Ермолаем, и чекан в его руке поблёскивал в свете факелов.

– Молчишь? – Демид перестал хлопать и развёл руками, обращаясь к своим людям. – Скромный какой. Мужики, видали? Скромный повар. Редкость нынче.

Посадские натужно, неуверенно загоготали, поглядывая то на хозяина, то на человека в белом кителе, который только что разобрал их лучшего бойца.

– Долго будешь зубоскалить? – спокойно произнёс повар, стряхивая с чекана невидимую пылинку. – Твой боец лежит. Уводи стаю, Демид.

Демид склонил голову набок, будто услышал что-то забавное.

– Уводить, говоришь? – Он почесал бороду, изображая раздумье. – Сделка – штука хитрая, повар. Вот ты, небось, думаешь, что слово – это как камень. Сказал – и стоит. А я тебе скажу, как оно на самом деле.

Он шагнул вперёд, раздвигая своих людей плечом, и остановился в десяти шагах от Сашки. Глаза его, маленькие и тёмные, блестели в свете факелов.

– Слово, – сказал Демид веско, – это как монета. Я его дал – я его и назад возьму. Захотел – дал. Захотел – забрал. Моё слово, моё право.

Угрюмый почувствовал, как холодеет в животе. Он знал, что сейчас будет. Видел это в глазах Демида, в том, как напряглись плечи посадских.

– Ты, повар, хорошо попрыгал, – продолжал Демид, и голос его стал жёстче. – Уважаю. Но ты меня перед моими же людьми шутом выставил. Думаешь, я это так оставлю?

– Значит, дешевка, – негромко сказал Сашка. В тишине это прозвучало как пощечина. – Я так и думал. Ценник на твоём слове – ломаный грош.

Лицо Демида налилось кровью.

– Что ты вякнул⁈ – рявкнул он, и площадь вздрогнула от этого рыка. – Я – хозяин своего слова! Захотел – дал, захотел – взял! И никакой сопляк мне указывать не будет!

Он обернулся к своим людям и вскинул руку.

– На нож их! Всех! Повара – живьём, остальных – как хотите!

Посадские качнулись вперёд. Кистени, цепи, ножи – всё это поднялось разом, хищно блеснув в свете факелов.

Всё, – подумал Угрюмый, перехватывая топор поудобнее. – Конец нам.

За его спиной сбились в кучу слободские мужики – плотники, каменщики, те, кто остался после ужина. Бык сжимал свою дубину, Лука прижимал к груди какой-то резец, будто это могло спасти. Против толпы головорезов – горстка работяг и один повар с чеканом.

Угрюмый шагнул вперёд, вставая рядом с Сашкой. Если помирать – так хоть достойно. Хоть одного с собой заберёт, прежде чем…

И тут Сашка засмеялся.

Смех его разнёсся над площадью, как удар колокола.

Громкий, раскатистый, от души – так смеются над удачной шуткой в кругу друзей, а не перед лицом надвигающейся смерти. Посадские замерли на полушаге, сбитые с толку. Один споткнулся о собственные ноги, другой едва не выронил кистень.

Угрюмый смотрел на Сашку и не верил своим глазам.

Повар стоял у крыльца, запрокинув голову, и хохотал так, будто услышал лучшую потеху в своей жизни. Слёзы выступили на глазах, плечи тряслись, и смех этот был настолько искренним, настолько заразительным, что кто-то из слободских нервно хихикнул в ответ.

Он рехнулся, – подумал Угрюмый. – Умом тронулся от страха. Бывает такое – видел пару раз, когда людей на плаху вели.

Но глаза Сашки, когда он наконец перестал смеяться и вытер слёзы, были ясными и холодными. Никакого безумия. В них плескалось презрение.

– Ох, Демид, – выдохнул он, всё ещё посмеиваясь. – Ох, уморил. Спасибо тебе, давно так не веселился.

Демид стоял с поднятой рукой, и лицо его медленно наливалось краской. Его люди замерли в нерешительности – то ли атаковать, то ли ждать. Хозяин дал команду, но что-то пошло не так, и они не понимали, что именно.

– Ты чего скалишься, щенок? – процедил Демид. – Думаешь, я шучу?

– Думаю, ты жалок, – ответил Александр просто, без злости, как говорят очевидные вещи. – Я-то гадал – чего тебя Медведем кличут? Может, силён? Может, хитёр? Может, слово держит крепко, как положено хозяину?

Он сделал паузу, обводя взглядом притихшую толпу.

– А ты, выходит, просто большой. Здоровый, жирный и трусливый. Как боров откормленный.

По рядам посадских прошёл ропот. Угрюмый видел, как дёргаются лица, как сжимаются кулаки. Оскорбить Демида при его людях – это было всё равно что плюнуть в лицо каждому из них.

– Ты… – начал Демид, но Сашка его перебил.

– Я знал, что ты дешёвка, – голос его стал жёстче, потерял насмешливость. – С первой минуты знал. По глазам видно, по повадкам. Но не думал, что настолько. Думал – ну ладно, мелкий жулик, каких на базаре пруд пруди. Слово дал, слово забрал – с кем не бывает.

Он шагнул вперёд, прямо к Демиду, и Угрюмый едва удержался, чтобы не схватить его за плечо.

– Но ты даже не жулик, Демид. Ты – шлюха. Корчмарьская подстилка, которая цену набивает, а потом кидает клиента и бежит к следующему. Тебя не Медведем звать надо – тебя Сучкой звать надо. Демид Сучка. Так и запомнят.

Повисла оглушительная тишина.

Такая тишина, что Угрюмый слышал, как потрескивают факелы и как сипло дышит Ермолай в грязном снегу.

Демид стоял неподвижно. Лицо его из красного стало багровым, потом почти чёрным. Жилы на шее вздулись, как канаты. Руки сжались в огромные, как окорока, кулаки, способные проломить череп одним ударом.

– Ты… – голос его сорвался на хрип. – Ты, поварёнок вонючий…

– Что, обидно? – Сашка склонил голову набок. – Правда всегда обидна. Особенно когда её при всех говорят. Вон, смотри – твои люди слушают. Запоминают. Завтра вся Слободка будет знать, что Демид Кожемяка слово своё сожрал, как пёс дерьмо. Послезавтра – весь Посад. Через неделю – весь город.

Он развёл руками, словно приглашая оглядеться.

– И что тогда? Кто с тобой дело иметь станет? Кто тебе руку пожмёт, зная, что ты её в любой момент откусишь? Ты же себя сам закопал, Демид. Прямо здесь, при всех. Сам себе яму вырыл и сам в неё прыгнул.

– Убью, – прохрипел Демид, и в голосе его не было ничего человеческого. – Своими руками убью. Медленно.

Он двинулся вперёд, расталкивая своих людей, и Угрюмый видел в его глазах то, что видел только раз в жизни – у бешеного медведя, которого загнали в угол. Слепую, всепоглощающую ярость, которая сметает всё на своём пути.

Сашка стоял на месте, глядя на надвигающуюся гору мяса и ярости, и на лице его не дрогнул ни один мускул.

– Погоди, Демид, – сказал он вдруг спокойно. – Давай для затравки анекдот расскажу.

Демид остановился.

Не потому что хотел – Угрюмый видел, как дрожат его кулаки, как ходят желваки под кожей. Остановился, потому что слова Сашки были настолько безумными, настолько неуместными, что даже ярость отступила перед изумлением.

– Чего? – переспросил он тупо.

– Анекдот, – повторил Сашка терпеливо, как ребёнку. – Историю смешную. Ты ж меня убивать собрался, так? Последнее желание положено. Хочу анекдот рассказать. Хороший, про вора. Тебе понравится.

Угрюмый смотрел на него и не понимал, что происходит. Вокруг стояла толпа головорезов, готовых разорвать их в клочья. Демид трясся от бешенства, как котёл на огне, а этот безумец в белом кителе просил рассказать анекдот.

Всё, – подумал Угрюмый. – Друг мой Сашка умом тронулся.

Но что-то Демида остановило. Что-то в том, как Сашка стоял – расслабленно, уверенно, будто знал что-то, чего не знали остальные. И глаза… Глаза у него были не как у безумца, а как у человека, который чего-то ждёт.

Чего ждёт?

– Ты рехнулся, поварёнок, – процедил Демид, но вперёд не двинулся. Любопытство пересилило ярость – хоть на мгновение. – Какой, к чёрту, анекдот?

– Хороший, – Сашка поднял палец, призывая к тишине. – Слушай. Залез как-то вор в богатый дом. Ночь, темень, хозяева спят. Вор серебро в мешок сгребает, радуется – богатый улов и тут слышит голос.

Он сделал паузу, обводя взглядом притихшую толпу. Посадские слушали – кто с недоумением, кто с насмешкой, но слушали. Демид стоял, сжимая кулаки, и ноздри его раздувались от ярости.

– Голос говорит, – продолжил Сашка, – «Иисус тебя видит».

Кто-то из посадских хмыкнул. Демид скривился.

– Вор, понятное дело, обмер, – Сашка говорил спокойно, будто у костра байки травил. – Думает – всё, попался. Хозяин проснулся, сейчас слуг позовёт. Зажигает лучину, светит по углам никого и только клетка в углу, а в клетке – попугай. Заморская птица, говорящая.

Угрюмый слушал и не понимал, но заметил.

Сашка стоял вполоборота, и голова его была чуть наклонена – так, будто он к чему-то прислушивался. К чему-то далёкому, на самой границе слуха. Угрюмый напряг уши, но ничего не услышал.

– Вор смеётся, – продолжал Сашка. – Говорит попугаю: «Это ты, что ли, Иисус? Ты меня видишь?»

Пауза. Демид переступил с ноги на ногу, теряя терпение.

– И чего? – буркнул он. – Дальше-то что?

– А попугай отвечает, – Сашка улыбнулся, но улыбка эта была волчьей. – «Нет, говорит. Я не Иисус. Я – Моисей».

Кто-то в толпе хохотнул. Демид стиснул зубы.

– Хватит, – прорычал он. – Наслушался твоих баек. Мужики, режьте его к чёртовой…

– Погоди, – Сашка поднял руку, и в голосе его звякнула сталь. – Я не закончил. Вор спрашивает попугая: «А кто тогда Иисус?»

Он замолчал. Тишина на площади стала ожидающей. Даже Демид застыл с открытым ртом, ожидая развязки.

И тут Угрюмый услышал.

Далёкий, но отчётливый звук. Топот. Много копыт по мёрзлой земле. И голоса – резкие, командные, совсем не похожие на посадский говор.

Сашка перестал улыбаться. Глаза его стали ледяными и он посмотрел на Демида с холодным, отстранённым интересом, так, как смотрят на покойника.

– А Иисус, – сказал он тихо, но голос его разнёсся над площадью, как погребальный звон, – это вон тот волкодав, что стоит у тебя за спиной.