Текст книги "Шеф с системой. Противостояние (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Глава 5

В кабинете Еремея Захаровича Белозёрова было очень тихо. Только дрова в камине слегка потрескивали.

Сам хозяин сидел за письменным столом. Перо в его длинных пальцах двигалось неторопливо, оставляя на полях аккуратные пометки.

Дверь бесшумно отворилась.

– Еремей Захарович.

Осип стоял на пороге, сжимая в руках шапку. Невысокий, неприметный человек лет тридцати пяти, из тех, кого забываешь сразу после того, как отвернёшься. Серый кафтан, серые глаза, серое лицо. Идеальная внешность для того, кто зарабатывает на жизнь тем, что видит, слышит и остаётся незамеченным.

Белозёров не поднял головы. Продолжал писать, давая понять: подождёшь.

Осип ждал. Он умел ждать. За это, среди прочего, Белозёров его и ценил.

Наконец перо остановилось. Еремей Захарович аккуратно промокнул чернила, отложил бумаги в сторону и поднял водянисто-серые глаза, холодные, как зимнее небо над Вольным Градом.

– Докладывай.

Осип шагнул вперёд, остановился не доходя до стола.

– Поджог не удался, Еремей Захарович.

Повисла тишина.

Белозёров не шевельнулся. Только пальцы его медленно сомкнулись на подлокотнике кресла.

– Продолжай.

– Стены каменные. Леса сгорели дотла, но само здание только закоптилось. – Осип говорил спокойно. – К рассвету пожар потушили. Повар цел, работники целы. Ущерб есть, но терпимый. Через неделю восстановят.

Белозёров молчал. Смотрел на Осипа своим немигающим взглядом, от которого у большинства людей начинали потеть ладони. Осип держался – привык за годы службы.

– Дальше.

– Слободские взбунтовались. – Осип чуть понизил голос. – Угрюмый выставил патрули на всех подходах. Чужаков теперь видят за версту. Там сейчас осиное гнездо, Еремей Захарович. Тихо больше не подойти.

Белозёров откинулся в кресле и медленно потёр переносицу.

Досадно.

Каменные стены. Идиоты, которых он нанял, должны были это учесть, но не учли. Дилетанты.

– Исполнители? – спросил он.

– Ушли чисто. Никто не опознал.

Хоть что-то. Нити, ведущие к нему, обрублены. Нанятые через третьи руки оборванцы понятия не имели, на кого работали. Даже если их поймают – а их не поймают – сказать им нечего.

Белозёров посмотрел в окно. За стеклом темнел вечерний город – крыши, дымы, далёкие огоньки. Где-то там, в Слободке, закопчённое здание всё ещё стояло. Назло ему. Назло всем его планам.

– Местная стража? – спросил он, не оборачиваясь.

– Сработали как договаривались. Сидели в караулке, пока всё не кончилось. На вопросы отвечали – ничего не видели, ничего не слышали.

– Хорошо.

Хоть здесь без сюрпризов. Прикормленные псы знали свое место и не лаяли без команды.

Белозёров снова повернулся к Осипу. Разведчик стоял всё так же неподвижно, но что-то в его позе изменилось. Появилось легкое напряжение в плечах и взгляд он чуть опустил.

– Что ещё?

Осип помедлил. Это было необычно – он всегда докладывал чётко, без задержек.

– Есть кое-что, Еремей Захарович. Вам не понравится.

Белозёров приподнял бровь. Ждал.

Осип сглотнул и продолжил.

– Дело дошло до посадника.

Белозёров замер.

– Продолжай.

– К полудню весь город знал про пожар в Слободке. – Осип говорил осторожно, подбирая слова. – Михаил Игнатьевич вызвал Ломова на доклад.

Белозёров медленно выдохнул.

Михаил Игнатьевич. Посадник. Старая лиса, которая двенадцать лет держала город железной хваткой. Они знали друг друга давно – слишком давно, чтобы питать иллюзии.

– И что Ломов доложил?

– Поджог, двое с факелами, следы ведут в сторону центра. – Осип помялся. – Посадник взял дело под личный контроль. Велел рыть землю, пока не найдёт виновных.

Пальцы Белозёрова сжались на подлокотнике.

Личный контроль.

Он знал, что это означает. Михаил Игнатьевич давно ждал повода вцепиться Гильдии в глотку. Двенадцать лет они жили в состоянии холодной войны – улыбались друг другу на приёмах, обменивались любезностями, а за спиной точили ножи. Белозёров считал посадника старым интриганом, который спит и видит, как бы прибрать к рукам торговлю.

Пока счёт был равный. Пока у Михаила Игнатьевича не было инструмента, чтобы ударить.

А теперь – пожар и повар, которого посадник видел своими глазами на том проклятом ужине. Которого запомнил – Белозёров знал это от своих людей. Михаил Игнатьевич смотрел на мальчишку так, как охотник смотрит на собаку, которую подумывает купить.

Старый лис, – понял Белозёров. – Он видит в поваре инструмент против меня.

– Ломов уже роет? – спросил он.

– С утра роет, Еремей Захарович. Прибежал в Слободку пешком через весь город. Наши люди в караулке сидели тихо, как договаривались, а ему кто-то из своих донёс.

– Что нарыл?

– Пока ничего. Люди видели двоих с факелами, но лица не разглядели. Следы обрублены, исполнители ушли чисто. – Осип помялся. – Но Ломов долго разговаривал с поваром.

Белозёров поджал губы.

Ломов еще одна проблема. Честный служака, которого нельзя купить.

– Они знакомы, – добавил Осип. – Капитан был на ужине у повара. Приглашённым гостем.

Белозёров закрыл глаза.

Тот самый ужин, на который съехалась половина городской верхушки. На котором присутствовал сам посадник с женой. Именно там повар показывал свои фокусы с чёрными метками, дразня гостей как детей конфетой.

Ты слишком быстро обрастаешь друзьями, повар.

Он встал и подошёл к окну. За стеклом темнел вечерний город. Где-то там, на холме, светились окна Палат. Михаил Игнатьевич сейчас наверняка пьёт вино и думает о том, как использовать этот пожар.

Потому что посадник всегда думал на три хода вперёд.

Белозёров знал, как работает голова старика. Михаил Игнатьевич не станет вмешиваться напрямую – он никогда не пачкал руки. Он будет ждать. Смотреть, выживет ли повар под ударами Гильдии. Если выживет – значит, годится. Значит, можно вкладываться, поддерживать, использовать как таран против Белозёрова.

А теперь Белозёров сам дал посаднику козырь. Несостоявшийся пожар – это нитки, за которые можно тянуть.

Ты наследил, Еремей. Впервые в жизни обсчитался. Ну почему этот трактир не мог просто сгореть…

Если Михаил Игнатьевич начнёт копать всерьёз – докопается. А потом – конец.

Суда не будет. Посадник не станет марать руки о разбирательства. Просто однажды лицензии торговых домов окажутся отозваны. Склады – опечатаны. Корабли – не пущены в порт.

Тысяча мелких уколов. Смерть от тысячи порезов.

– Следи за Палатами, – сказал Белозёров, не оборачиваясь. – Хочу знать каждый шаг Михаила Игнатьевича. Если он пошлёт кого-то копать глубже – я должен узнать первым.

– Сделаю, Еремей Захарович.

– И за Ломовым.

Осип кивнул.

Белозёров снова отвернулся к окну. Разговор был не окончен – он чувствовал это по напряжению в комнате. Осип всё ещё стоял у стола, всё ещё мял шапку в руках.

– Что ещё? – спросил Белозёров, не оборачиваясь.

За спиной повисла тишина.

– Есть ещё кое-что, Еремей Захарович. – Голос Осипа стал совсем тихим. – И вам это понравится ещё меньше.

– Наши люди видели в Слободке посадских, – сказал Осип.

Белозёров медленно повернулся от окна.

– Каких посадских?

– Рыжий и Бугай. Люди Демида. – Осип сглотнул. – Они приходили к повару. Ещё до пожара.

Тишина в кабинете стала звенящей.

Демид Кожемяка. Некоронованный король Посада, хозяин скотобоен, обозов и строительных артелей. Человек, который держал за горло всё, что кормило и строило Вольный Град.

Главный враг Белозёрова.

– Зачем приходили? – голос Еремея Захаровича остался ровным, но что-то в нём изменилось.

– Звали на разговор. Повар отказал. – Осип помялся. – Бугая в грязь уронил, когда тот руки распустил.

При других обстоятельствах Белозёров бы усмехнулся. Бугай был лучшим кулачным бойцом Посада, здоровенным детиной, который ломал челюсти одним ударом. И какой-то повар уронил его в грязь. Забавно.

Но сейчас было не до забав.

– Что ещё?

– Демид, похоже, собирается ехать сам. – Осип произнёс это быстро, словно хотел отделаться от плохой новости. – Наши люди в Посаде говорят – он злой как чёрт. Повар его оскорбил отказом.

Белозёров молчал.

Он знал Демида много лет. Его отца, который держал три скотобойни и деда, который мял кожи в вонючей мастерской на окраине Посада. Три поколения Кожемяк карабкались наверх, копили деньги и влияние, подминали под себя артели и обозы. И вот теперь Демид сидел на этой горе и смотрел на город голодными глазами.

Но Демид захотел большего. Ему уже мало его скотобоен и обозов. Он хочет войти в город.

Он почуял слабину, – понял Белозёров. – Не повара он хочет. Он хочет плацдарм.

Если Кожемяка закрепится в Слободке – это конец равновесию. Сегодня трактир, завтра лавки, послезавтра склады. Посадские начнут просачиваться в город как вода сквозь трещину в плотине и остановить их будет уже невозможно.

– Демид видит возможность, – сказал Белозёров вслух. – Не повара. Возможность.

Осип молчал. Он был достаточно умён, чтобы не встревать, когда хозяин думает вслух.

– И все из-за этого Александра, – продолжал Белозёров. – Все из-за того, что мы не можем его придушить. Демид увидел это и решил, что мы ослабли.

Белозёров взял со стола тонкую, изящную фарфоровую чашку с золотым ободком, взглянул на своё отражение в остывшем чае и увидел старика, который проигрывает войну.

– Еремей Захарович… – начал Осип.

Белозёров швырнул чашку в стену.

Звон. Осколки разлетелись по комнате. Тёмная струйка потекла по дубовым панелям.

Осип отшатнулся. За двадцать лет службы он ни разу не видел хозяина таким.

– Вон, – прошипел Белозёров.

– Что делать с…

– Вон! – рявкнул он.

Осип выскользнул за дверь.

Тишина вернулась в кабинет.

Белозёров стоял посреди комнаты, глядя на осколки фарфора у стены. Чай впитывался в ковёр, оставляя тёмное пятно. Непорядок. Он ненавидел беспорядок.

Но убирать не стал. Вместо этого подошёл к окну и отдёрнул штору.

Вечерний город лежал внизу – крыши, дымы, редкие огоньки в окнах. Где-то там, за стенами, темнел Посад. Где-то там Демид Кожемяка потирал свои огромные ладони и предвкушал победу.

А где-то в Слободке повар праздновал свой маленький триумф. Пережил пожар. Выстоял. Наверняка думает, что худшее позади.

Белозёров прислонился лбом к холодному стеклу.

Ярость ушла так же быстро, как пришла. Осталась пустота – и ледяная ясность, которая всегда приходила после. Он умел это: вспыхнуть, выгореть и снова стать собой. Расчётливым и опасным.

Думай, – приказал он себе. – Эмоции – для дураков. Думай.

Итак. Расклад.

Экономически душить – поздно. Вексель аннулирован, пени списаны. Мокрицын оказался слабым звеном, сломался под первым же нажимом. Теперь повар чист перед законом, а если Демид даст денег – станет ещё и богат.

Запугивать – бесполезно. Пожар должен был сломать мальчишку, показать, что с Гильдией шутки плохи. Вместо этого он только разозлил осиное гнездо. Угрюмый выставил патрули, Слободка ощетинилась. Тихо теперь не подобраться.

Судиться – не с кем. Мокрицын больше не союзник. После того, как он отменил пени, возвращаться к нему бессмысленно. Да и опасно – посадник следит. Любое движение против повара сейчас привлечёт внимание.

Белозёров смотрел на своё отражение в тёмном стекле. Он выглядел старым и уставшим.

Ты загнал себя в угол, Еремей. Сам. Своими руками.

Мальчишка оказался крепче, чем выглядел или удачливее – что в конечном счёте одно и то же. Каждый удар, который наносила Гильдия, делал его только сильнее. Долги – нашёл способ списать. Пожар – выстоял, да ещё и симпатии города получил. Теперь он жертва, страдалец, маленький человек, которого обижает большой и злой.

А Гильдия – в роли злодея. Без доказательств, но кому нужны доказательства? Люди верят в то, во что хотят верить. Посадник верит и Ломов, и весь проклятый город.

Хуже того – Демид верит, что Гильдия ослабла. Что можно наконец влезть в город, отхватить кусок пирога. Долгое время Кожемяка ждал этого момента и вот он настал.

Из-за одного повара.

Белозёров отошёл от окна. Медленно прошёлся по кабинету, обходя осколки на полу. Остановился у книжного шкафа, провёл пальцем по корешкам. Законы, уложения, торговые кодексы. Вся его жизнь – в этих книгах. Он строил империю по правилам, играл по закону, душил врагов параграфами и статьями.

И вот – проиграл мальчишке, который плевать хотел на все правила.

Нет, – оборвал он себя. – Ещё не проиграл. Ещё есть выход.

Всегда есть выход. Вопрос только в цене.

Белозёров вернулся к столу, сел в кресло. Сложил руки домиком, упёрся подбородком в кончики пальцев. Привычная поза для размышлений.

Повар – пешка. Мелкая фигура, которая вдруг стала проходной. Ещё шаг – и превратится в ферзя. Этого допустить нельзя.

Демид едет к нему. Если они договорятся – всё кончено. У Кожемяки появится плацдарм в городе, а у Гильдии – враг, которого уже не задавить.

Значит, они не должны договориться.

Белозёров прикрыл глаза.

Вариантов было немного. Точнее – один. Тот, который он отвергал до сих пор. Который считал грубым, неэлегантным, недостойным человека его положения.

Убийство.

Он открыл глаза и посмотрел на пустое место, где раньше стояла фарфоровая чашка.

Убить повара. Просто и окончательно. Нож в переулке или яд в вине. Ну или несчастный случай. Способов много, исполнителей найти несложно.

Да, будет шум. Да, Ломов будет рыть землю ещё глубже и посадник будет недоволен.

Но повара не станет, а без повара – не будет трактира и плацдарма для Демида. Не будет угрозы для Гильдии.

Один человек. Одна жизнь. Против всего, что Белозёров строил тридцать лет.

Выбор очевиден.

Он встал из кресла и подошёл к окну снова. Город спал, не зная, что над ним только что вынесли смертный приговор, подписанный без чернил и бумаги.

Ты сам виноват, повар, – подумал Белозёров. – Нужно было знать своё место. Нужно было сломаться, когда я давил и принять правила игры.

А ты не принял и вот результат.

Он смотрел на тёмные крыши и чувствовал, как возвращается привычное спокойствие. Решение принято. Дальше – дело техники.

Завтра он найдёт нужных людей. Послезавтра – обсудит детали. Через неделю – повара не станет.

А пока – пора спать. Утро вечера мудренее.

Белозёров отвернулся от окна и позвонил в колокольчик. Через минуту в дверях появился слуга.

– Уберите здесь, – Белозёров кивнул на осколки. – И принесите свежего чаю.

Голос его был спокойным. Как всегда.

Глава 6

«Золотой Гусь» встретил меня ароматом лукового супа и свежего хлеба.

Я остановился у входа, оглядывая зал. Добрая половина столов занята – для утра буднего дня очень неплохо. Не аншлаг, но стабильный поток. Трактир работал, приносил деньги, кормил людей.

Рука саднила под повязкой, напоминая о вчерашнем пожаре. Семь дней до сноса. Пять дней максимум, чтобы закончить «Веверин».

Кирилл заметил меня из угла, где проверял что-то в толстой книге, и поднялся навстречу. В руках – папка с бумагами, на лице – улыбка до ушей.

– Саша! – Он подошёл, понизил голос. – Пойдём в подсобку. Есть новости.

Мы прошли мимо столов, кивая постоянным гостям, и скрылись за дверью кухни. Оттуда – в крохотную каморку, где Кирилл вёл счета.

– Ну? – спросил я. – Чего сияешь?

– Мы чисты. – Он хлопнул папкой по столу. – Последний взнос отнёс час назад. Вексель погашен полностью.

Я молча смотрел на него.

– Ты понял? – Кирилл ткнул пальцем в расписку с печатью ростовщика. – Всё, Саша! Никаких долгов! Теперь работаем в чистый плюс!

Десять дней назад долг висел над головой Кирилла и моей, раз уж я в это вписался, как дамоклов меч.

Успели и деньги теперь пойдут на Веверин. Это очень хорошо.

– Покажи.

Кирилл раскрыл папку. Расписка, печать, подпись. «Долг погашен полностью, претензий не имею». Всё честно.

Груз, который я таскал на плечах последние дни, вдруг исчез. Я глубоко вдохнул – и выдохнул.

Свободен.

– Молодец, – сказал я. – Хорошая работа.

Кирилл расплылся в улыбке.

– Так это ты молодец. Без тебя я бы точно трактир потерял. – Он кивнул в сторону кухни. – А дела идут. Народ привык, ходят стабильно. Вчера вечером почти все столы заняты были. Петух в вине разлетается, луковый суп вообще на ура.

– Вижу.

Из кухни доносился стук ножей и голоса – повара готовили обед. Работали слаженно, без суеты. Научились за эти дни.

– Кирилл, – сказал я. – Мне нужны ребята.

– Какие?

– Матвей и Тимка. Забираю их обратно.

Кирилл поморщился, будто лимон надкусил.

– Саша, ну ёлки… Матвея-то зачем? Он у меня половину кухни тянет, а новенькие только-только соображать начали, Настя вон соус вчера первый раз не запорола…

– Понимаю, но мне он нужнее. Скоро прогон и открытие. Сам должен понимать.

– А Тимку? Тимку-то оставь хоть!

– Тимка тоже со мной.

Кирилл страдальчески закатил глаза.

– «Веверин» открывается дней через пять, – сказал я. – Новые блюда, новые рецепты. Там не повторение заученного, там думать надо на ходу. У тебя Иван и Прохор есть, они мужики опытные, справятся. А остальных подтянешь, они толковые.

– Прохор старый уже, ворчит на всё…

– Зато руки помнят и новеньких твоих погоняет, им полезно.

Кирилл помолчал, почесал затылок.

– Через пять дней, говоришь? После пожара?

– После пожара.

– Леса же сгорели, да и окна попортило…

– Чиним. Люди работают день и ночь. Успеем.

Он покачал головой, но уже без надежды отспорить парней.

– Ненормальный ты, Саша. – В его голосе мелькнуло что-то похожее на уважение. – Ладно, забирай, но если Матвей не будет иногда навещать мою кухню – я тебе это припомню и в кружку с элем плюну.

– Договорились, – я рассмеялся и хлопнул Кирилла по плечу. – Ты говорил, что у тебя бутылочка есть отметить?

Кирилл просиял: – А то! Такое вино, закачаешься.

– Сохрани ее еще пять дней. Как открою «Веверин» отметим.

– Договорились!

Я прошёл на кухню. Матвей стоял у плиты, помешивая соус уверенными движениями. Рядом Тимка быстро и ловко разделывал курицу. В углу Прохор что-то втолковывал Гришке, тыча пальцем в котёл.

– Матвей, Тимка, – позвал я. – На минуту.

Они подошли, вытирая руки.

– Собирайтесь. Возвращаетесь в гвардию.

Матвей не изменился в лице, только глаза блеснули.

– «Веверин»?

– Он самый. Сегодня тестируем новое меню. Паста, фокачча, ещё кое-что. Готовы?

Тимка переглянулся с Матвеем.

– А Кирилл как же?

– Кирилл справится. У него Прохор, Иван, Леня, новенькие. Меню отработано, рецепты все знают. – Я хлопнул Тимку по плечу. – Давайте, пять минут на сборы.

Они закивали и рванули за вещами. Прохор проводил их взглядом, хмыкнул в усы, но промолчал – понимал, куда ветер дует.

Я вышел через зал, краем глаза отмечая лица за столами, пар над горшочками с супом, негромкий гул разговоров.

«Золотой Гусь» работал.

А скоро заработает «Веверин».

* * *

Кухня «Веверина» ещё пахла гарью, но печи стояли целые – и это главное.

Я постучал ножом по доске, привлекая внимание. Матвей и Тимка замерли, с интересом глядя на меня.

– Значит так, парни. Забудьте всё, что вы видели в других трактирах. В «Веверине» будет короткое меню для знати. Шесть позиций для начала, но каждая должна быть такой, чтобы за неё хотелось душу продать.

Я начал загибать пальцы, озвучивая список, от которого у парней округлялись глаза:

– Фокачча – горячий хлеб с маслом и травами. Карпаччо – сырая говядина под кислым соусом…

– Сырая? – Тимка поперхнулся. – Шеф, нас же побьют.

– Не побьют, если правильно подать. Дальше. Пицца из печи – две, Красная и Мясная. Зимний суп рыбаков – густой, с вином. И, наконец, паста. Три вида. Карбонара, Паппарделле и Равиоли.

Парни молчали, переваривая странные слова.

– Карбонару и Карпаччо пока отложим, – продолжил я. – Там нужен твердый сыр, ждем обоз Ярослава. А вот остальное начнем прямо сейчас. Первым делом – Рагу. Запомните: это сердце нашей кухни.

Я подошел к плите. На раскаленную сковороду полетело масло. Раздавленный плоской стороной ножа чеснок зашипел, моментально отдавая пряный дух, следом полетел мелко нарезанный лук и морковь.

– Мы делаем базу. Овощи должны карамелизоваться.

Когда зажарка стала золотистой, я добавил говядину, рубленную мелким кубиком. Мясо радостно зашкворчало, схватываясь корочкой.

– Теперь характер.

Я плеснул в сковороду красного вина. Оно зло зашипело, выпариваясь, а следом отправились перетертые вяленые томаты – густая красная каша.

– Видите цвет? Темно-красный, насыщенный. Теперь огонь на минимум. Рагу должно не кипеть, а дышать. Часа два, не меньше. Чтобы мясо таяло во рту.

Пока соус побулькивал, наполняя кухню ароматом вина и пряностей, я высыпал муку на стол, формируя кратер.

– Соус доходит сам. Теперь тесто. Оно у нас одно на всё – и на лапшу, и на равиоли. Я разбил четыре яйца в углубление, наслаждаясь видом ярких, оранжевых желтков.

– Никаких ложек, – я начал подгребать муку с краев, вмешивая её в яйца. – Только руки. Тесто любит тепло. Месить надо до тех пор, пока оно не станет упругим… как женская попка.

Тимка хрюкнул от смеха. Матвей даже бровью не повел – смотрел на мои руки, запоминая каждое движение.

– Теперь вы. Тимка – мука, Матвей – яйца.

Тимка схватил мешок и сыпанул с энтузиазмом – белое облако накрыло и стол, и его самого.

– Тише ты, не снег кидаешь! – рыкнул я. – У тебя уже брови белые.

Матвей работал чище, аккуратно смешивая ингредиенты. Когда два желтых шара отправились отдыхать под влажную тряпку, я снова взял скалку.

– Сначала Паппарделле.

– Пап… чего? – язык Тимки снова запнулся.

– Широкие ленты. Они идут под наше мясное рагу.

Я раскатал тесто, свернул в рулет и нарезал ножом широкие, в два пальца, полоски. Встряхнул – и на стол легли длинные золотистые петли.

– Широкая лапша держит на себе густой соус, – пояснил я. – Узкая не удержит, всё стечет. А тут – гармония.

– Теперь Равиоли, – я взял второй кусок теста. – Равиоли это нежность.

Раскатал пласт так тонко, что сквозь него просвечивал рисунок стола.

– Начинка у нас зимняя: жирный творог, соль и сухая мята. Твердого сыра пока нет, работаем с тем, что есть.

Я показал, как выкладывать шарики начинки, накрывать вторым листом и выгонять воздух ребрами ладоней.

– А резать как? – спросил Матвей.

– Ножом. Тут нужна твердая рука.

Острое лезвие скользнуло по тесту, расчерчивая его на ровные квадраты.

– А чтобы было красиво и начинка не убежала, – я перевернул нож, – тупой стороной лезвия прижимаем края. Вот так. Делаем насечки.

– Ух ты… – Тимка взял один квадратик, разглядывая рифленый край. – Как игрушечные.

Так и пошла учеба. Парни тренировались, я их поправлял. Благодаря полученным в Гусе навыкам она схватывали на лету.

Вскоре на столе дымились два блюда. Одно – гора золотистых лент пасты, щедро политая густым, темно-красным мясным рагу. Второе – аккуратные подушечки равиоли с творогом, блестящие от растопленного масла. Я вытер руки.

– Ну что. Суп рыбаков сварим завтра, а пока… давайте пробовать то, чем будем кормить городскую знать.

Тимка сглотнул, глядя на пасту.

Я намотал на вилку широкую ленту с кусочком мяса, протянул ему. Он отправил в рот, прожевал – и глаза у него округлились.

– Это ж просто тесто с мясом! Почему так вкусно-то⁈

– Потому что продукты хорошие и руки правильные. – Я хлопнул его по плечу. – Простые вещи, сделанные как надо. В этом весь секрет южной кухни.

Матвей молча подцепил равиоли, отправил в рот, прикрыл глаза. Потом кивнул сам себе – понял что-то важное без слов.

Хорошие у меня ученики. Из них выйдет толк.

* * *

К вечеру зал преобразился.

Тяжёлые дубовые столы были расставлены вдоль стен, стулья придвинуты. Под потолком на толстых цепях висели массивные кованые люстры – только чернёное железо, хищные изгибы прутьев и широкие чаши, выбитые вручную местными кузнецами.

Выглядело грубо, мощно и под стать каменным стенам. Пламя свечей в них дрожало, отбрасывая на стены причудливые, ломаные тени, придавая залу таинственность.

Я замер на пороге, впитывая атмосферу. Получилось даже мощнее, чем я задумывал. Привычным убранством трактира здесь даже не пахло.

Получилась строгая, тяжеловесная трапезная, словно перенесённая сюда из старинной крепости. Массивный дуб столов впитывал свет, хищные изгибы кованых люстр дополняли образ.

Здесь царил благородный полумрак – тот самый, в котором хочется не орать пьяные песни, а говорить тихо, решая дела за кубком вина.

Даже след от пожара – чёрная, маслянистая подпалина в дальнем углу, которую мы решили не затирать, – вписался в интерьер идеально. Теперь это была не грязь, а боевой шрам. Печать, подтверждающая, что Дракон прошёл крещение огнём и выстоял.

– Нравится?

Угрюмый вырос рядом, тоже оглядывая зал. Весь день он гонял работяг, и голос у него осип от крика.

– Нравится.

– Стёкла вставили, крышу подлатали. Остальное – мелочи.

За окнами ещё стучали молотки – плотники заканчивали снаружи поправлять крыльцо. Работа кипела с рассвета, и люди вымотались до предела. Самое время их накормить.

– Зови всех, – сказал я. – Ужин готов.

Угрюмый резко, пронзительно свистнул. Стук молотков стих. Через минуту в зал потянулись наши работники: плотники, каменщики, мужики и подростки из Слободки, которые убирали весь день и доделывали то, что нужно было доделать.

Человек двадцать, не меньше. Они рассаживались по стульям, переглядывались, принюхивались.

– Чем это так пахнет? – спросил Бык, устраиваясь в торце стола. – Аж слюни текут.

– Сейчас узнаешь.

Я кивнул Матвею и Тимке. Они вынесли из кухни два огромных глиняных блюда, исходящих паром.

На одном возвышалась гора золотистых лент – тех самых паппарделле, – щедро укрытая тёмно-красным мясным рагу.

На другом лежали ровные ряды равиоли. Они блестели от растопленного сливочного масла и были присыпаны щепоткой сухой мяты.

Блюда с тяжелым стуком опустились на стол. Пар взвился к потолку. Запах ударил в ноздри густой волной – томленое мясо, вино, чеснок и терпкие нотки вяленых томатов.

– Это чего? – Волк подозрительно ткнул вилкой в ленту пасты. – Лапша?

– Паста. Южная кухня.

– Паста, – повторил он с сомнением. – Лапша и есть.

– Ты сначала попробуй, потом умничай.

Волк пожал плечами, неумело намотал ленту на вилку – половина соскользнула обратно, – и отправил в рот. Прожевал. Замер.

– Ну? – Бык подался вперёд. – Чего молчишь?

Волк молча потянулся за второй порцией. Это было красноречивее любых слов.

Через минуту все уже сосредоточенно и в полной тишине ели. Слышалось только довольное сопение. Лука сидел в углу, прижимая к себе миску, будто боялся, что отнимут. Он сегодня пришел снова и принялся вырезать прямо здесь какой-то новый декор.

– Саш, – окликнула Варя. – А это что за подушечки?

– Равиоли. Тесто с начинкой, как пельмени, только тоньше и нежнее. Внутри творог с травами. Попробуй.

Она осторожно подцепила одну, надкусила. На лице появилось странное выражение – будто она хотела что-то сказать, но забыла слова.

– Вкусно? – Антон заглядывал ей в рот.

– Очень.

Лука отложил вилку, оторвал кусок хлеба – фокаччу, которую я испёк днём – и обмакнул в остатки соуса на дне миски. Прожевал, прикрыл глаза.

– Вот умеешь ты, Сашка, – сказал он тихо. – Из простой муки праздник сделать.

– Это не праздник, а ужин.

– Для нас – праздник. – Он обвёл взглядом зал, людей за столами, свечи под потолком. – Мы ж тут вчера чуть не сгорели. А сегодня сидим, как бояре какие, и едим… как это называется?

– Паппарделле с рагу. И равиоли.

– Во-во. С по-пер. Тьфу, срамота какая вкусная. – Лука усмехнулся в бороду. – Сроду таких слов не слыхал, а теперь жру и добавки хочу.

– Добавка будет. Ешь, не стесняйся.

Угрюмый сидел во главе стола, ел молча, но я видел – ему нравится. По тому, как он вычищал тарелку хлебом и щурился на каждом куске. Доел, отодвинул миску.

– Значит, так кормить гостей будешь?

– Примерно.

– Богато. – Он помолчал. – За такое и заплатить не жалко.

– За такое и заплатят.

Бык поднял голову от тарелки.

– А ещё есть?

– Есть.

– Тащи.

Матвей с Тимкой переглянулись и пошли на кухню за добавкой. Я смотрел, как они несут вторую порцию, как люди тянутся к блюду, как Антон выпрашивает у Вари ещё одну равиолину – и думал о том, что осталось дня четыре.

Четыре дня до открытия и до того, как в этот зал придут настоящие гости. Купцы, дворяне, может даже кто-то из Совета. Люди, которые платят серебром и ждут, что их удивят.

Сегодняшний ужин – репетиция. Проба пера, как я сказал ребятам.

Но глядя на сытые, довольные лица за столом, я понял: черновик вышел неплохой.

Разговоры за столом стали громче, когда первый голод отступил.

Бык рассказывал, как чуть не свалился с крыши, когда подгнившая доска треснула под ногой. Волк ржал, вспоминая, как Бык висел на стропилах и орал благим матом. Плотники спорили о том, какой породы дерево лучше держит огонь – лиственница или дуб. Лука, осоловевший от сытости, объяснял кому-то из подмастерьев, почему морёный дуб стоит дороже серебра.

Обычный вечер после тяжёлого дня. Усталые люди, горячая еда, тепло камина. Я стоял у стены, наблюдая за залом, и думал, что именно так оно и должно быть.

Варя собирала пустые миски, Антон помогал – таскал их на кухню, стараясь не расплескать остатки соуса. Матвей с Тимкой гремели посудой где-то в глубине. Угрюмый сидел во главе стола, слушал разговоры вполуха и крутил в пальцах кусок фокаччи.

Всё было хорошо.

А потом дверь распахнулась с таким грохотом, что Варя выронила миску.

На пороге стоял пацан лет двенадцати – один из тех, кого Угрюмый использовал как разведчиков. Глаза круглые, грудь ходит ходуном.

– Дядь Угрюмый! – выдохнул он, хватая ртом воздух. – Там… там…

Смех за столами стих, будто кто-то задул свечу. Все повернулись к двери.

Угрюмый поднялся медленно, без суеты. Лицо у него окаменело, глаза сузились.

– Отдышись, – сказал он ровно. – И говори толком.

Пацан сглотнул, ухватился за дверной косяк.

– Окружают! Посадские! Со всех сторон идут!

– Сколько?

– Много. Дядька, там все улицы черные от народу. И телеги пригнали, выезд перекрыли.

В зале стало очень тихо. Так тихо, что было слышно, как потрескивают свечи в люстрах.

Угрюмый вытер рот тыльной стороной ладони – жестом, который я видел у него только в моменты, когда дело пахло кровью.

– Кто ведёт?

– Не знаю. Здоровый мужик на возке, в богатой шубе. Бородатый.

Угрюмый переглянулся со мной. Одного взгляда хватило – мы оба поняли.

Демид. Медведь вылез из берлоги и пришёл за своим.

– Волк, – Угрюмый говорил негромко, но его слышал весь зал. – За нашими бегом. Бык, тут остаешься.

Волк кивнул и выскочил на задний двор. Остальные замерли на местах, переглядываясь. Кто-то потянулся к поясу, где висел плотницкий топор.

Бык отодвинул ставню, выглянул.

– Мать честная… – выдохнул он.

Я подошёл к окну, встал рядом.

Площадь перед «Веверином» была чёрной от людей. Не десять, не двадцать – полсотни, может больше. Крепкие мужики в добротных тулупах, с дубинами и цепями в руках. Кое у кого факелы – не зажжённые, но готовые вспыхнуть по первому слову. Стояли молча, полукругом, перекрыв все выходы с площади.