Текст книги "Барин (СИ)"

Автор книги: Юрий Уленгов

Соавторы: Алекс Хай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 14

От Калинина я направился к исправнику.

Управа располагалась рядом – через площадь, в каменном двухэтажном здании с колоннами, которые, впрочем, были скорее декоративными, нежели архитектурными, и навевали мысли не о Парфеноне, а о купеческих амбициях предыдущего владельца. Впрочем, что мне до колонн. Мне – к Щукину.

Которого на месте, впрочем, не оказалось.

В приёмной за столом, заваленным бумагами, сидел помощник – молодой чиновник с прилизанными волосами и чернильным пятном на манжете. Увидев меня, он привстал.

– Чем могу-с?

– Дубравин, Александр Алексеевич. К его благородию Антону Владимировичу.

– Их благородие-с отбыли, – помощник развёл руками. – Ни свет ни заря умчались на набережную. Там то ли утопленников выловили, то ли ещё чего…

Утопленников? Я сохранил на лице выражение вежливого безразличия, хотя внутри что-то неприятно дёрнулось.

– Понятно, – сказал я. – А когда будет?

– Не могу знать-с. Как вернутся. Но вы, позвольте-с, как ваша фамилия-с? Дубравин? – помощник полистал бумаги на столе, вытянул один лист и оглядел его. – Дубравин, Дубравин… А, вот! Насчёт вас уже распорядились, Александр Алексеевич. Антон Владимирович утром оставили, перед тем, как отбыть. Вот, пожалуйста.

Он протянул мне лист. Я взял и прочёл.

«Выдать Дубравину А. А. из специального фонда пороху – один пуд, на оборонные нужды. Свинцовых пуль разных видов – десять наборов. Капсюлей и кремней – по одной коробке».

Дата. Подпись. Печать.

Печать была ещё свежая. Вообще, я сейчас очень зауважал исправника. После вчерашних «Трёх Щук» не только к работе приступил с полной отдачей, ещё и про меня не забыл. Кремень-человек, ничего не скажешь. Может, резковат на слово, может, манера его вести разговор и не самая приятная, но дело делает. И слово держит.

Причём не просто сдержал – сверху насыпал. Порох-то, как обещано, а вот про пули, капсюли и кремни ни одного слова не было сказано. С таким набором уже жить можно, не зажимая каждый выстрел, как нищий зажимает последний сухарь…

Настроение, и без того неплохое после Калинина, подпрыгнуло ещё на пару ступенек.

– Благодарю, – сказал я помощнику, аккуратно складывая бумагу и убирая во внутренний карман. – К интенданту – это куда?

– В крепость, в арсенал-с. Через главные ворота и налево, там указатель. Караульным бумагу покажите – пропустят.

– Благодарю, – повторил я и двинулся к двери.

– Александр Алексеевич! – окликнул помощник. – Их благородие ещё просили передать на словах: «Использовать исключительно для мертвяков, не для дуэлей».

Я хмыкнул и обернулся. Помощник смотрел на меня с совершенно невинным лицом.

– Передайте их благородию мою искреннюю признательность, – сказал я. – И за порох, и за совет.

Я вышел на площадь. Солнце припекало, по мостовой громыхала телега, у собора толклись бабы с корзинами. Обычное утро уездного города, в котором всё на своих местах: исправник ловит утопленников, секретарь оформляет бумаги, а ссыльный барин с некромантическим камнем в кармане идёт получать казённый порох.

Утопленники, значит… Я вздохнул и прибавил шагу.

* * *

У интенданта я провозился не меньше часа – пока нашли, пока отсчитали, пока выписали расписку. Пудовый бочонок пороха, десять наборов свинцовых пуль в промасленной бумаге, жестяная коробка капсюлей с казённым клеймом, такая же – с кремнями.

Всё это добро интендант – сухонький старичок в мундире, сидевшем на нём, как на вешалке, – выдал с таким выражением лица, будто у него вырывали зуб. Причём последний. Каждую коробку пересчитал, осмотрел, а бочонок с порохом передавал, как первенца, – двумя руками и с напутственной речью о том, что казённое имущество следует хранить в сухом, проветриваемом помещении и вдали от источников огня. Я пообещал, поблагодарил и вытащил всё это на крыльцо, где ждал Буян.

Достав из седельной сумы ремни, я принялся вязать вьюк. Затянул, подвязал, проверил – сидит крепко, не съедет. Повесил за седло. Буян обернулся, покосился на вьюк и фыркнул – неодобрительно, но без лишней драмы, на которую мой конь был мастер. Не та ноша, чтобы прямо тяжело стало, но своё мнение выразить считал необходимым.

– Потерпи, – сказал я ему. – Скоро домой вернёмся, сахару тебе дам.

Буян фыркнул ещё раз и отвернулся.

Я сел в седло и поехал искать Сабурова. Вчера тот обмолвился, где остановилась ватага – постоялый двор на Мельничной, у северных ворот. Нашёл без труда – двор, собственно, и трудно было не найти: у коновязи стояло полтора десятка коней, а из ворот доносился знакомый собачий лай.

Во дворе у поилки, двое сабуровских мужиков чинили сбрую. Увидев меня, один поднял голову.

– Дня доброго, – поздоровался я. – Мне б Дмитрия Александровича увидеть.

Мужик ухмыльнулся.

– В «Трёх Щуках» с утра заседает. Как ушёл – так и не возвращался. Езжайте туда, ваше благородие, не ошибётесь.

Я покачал головой. Нет, определённо, Сабуров – человек невероятной стойкости. Или невероятной привычки. Или и того и другого. Железо! После вчерашнего – и снова в «Три Щуки», надо же…

Я оставил Буяна у коновязи – рядом с сабуровскими конями, которые приняли его в компанию с лошадиным равнодушием, – подхватил из седельной сумы ранец с Лепажами и кобурами, испрошенными Сабуровым в записке, и пешком отправился в «Три Щуки». Дорогу я уже знал.

* * *

В кабаке с утра было пусто. Только пара помятых гусар, невесть как оказавшихся в Порхове, да за дальним столом, у того самого окна, где мы вчера сидели с исправником и Калининым, обнаружился Сабуров. Перед ним стояла кружка пива, а на столе красовалось блюдо с варёными раками, которых Дмитрий Александрович поглощал с таким видом, будто кроме этого занятия более увлекательных в его жизни не существовало.

Рядом с ним сидел незнакомый мне мужик. Был он довольно молод, лет тридцати, крепко сбитый, с загорелым лицом и белёсыми, выгоревшими на солнце бровями. Военная косточка видна была за версту: посадка, разворот плеч. Но при этом какой-то расхлябанный, весёлый, с расстёгнутым воротником мундирной куртки и кружкой пива, в которую он то и дело нырял носом.

– О! – Сабуров увидел меня первым. – Дубравин! Вот, лёгок на помине! Иди, иди сюда. Пиво будешь?

– Нет, – сказал я и сел. Пива с утра мне не хотелось ни вчера, ни сегодня, и, надеюсь, такого утра, когда захочется, у меня не будет долго.

– Знакомься, – Сабуров ткнул раком в сторону соседа. – Яков Петрович Ситников, поручик. Командует экспедиционным отрядом здешнего гарнизона. Разведка, вылазки, зачистки – всё на нём. Яша, это Дубравин. Тот самый, про которого я тебе рассказывал.

Поручик протянул руку. Рукопожатие его было крепкое и будто бы дружеское. Глазами он смотрел на меня живыми, весёлыми, и, кажется, никакого подвоха в том взгляде не было.

– Наслышан, – кивнул Ситников. – Дмитрий Александрович тут про вас такого наговорил, что я уж думал – привирает, как обычно.

– Я никогда не привираю! – оскорбился Сабуров. – Я приукрашиваю. Это разные вещи, понимать надо! Ну! – он повернулся ко мне. – Принёс?

– Принёс, – я поставил ранец на лавку. – Объяснил бы ещё, на кой с ними таскаться…

– А ты не спрашивай, а надевай, – Сабуров махнул рукой. – Покажи Якову Петровичу. А то я ему на словах обрисовал, а он никак в толк взять не может.

Я хмыкнул, достал из ранца кобуры и ремень, снял сюртук, надел кобуры. Вложил пистолеты, затянул ремешки на бёдрах и замер, сложив руки на груди. Сабуров наблюдал с выражением антрепренёра, представляющего публике новый аттракцион.

– Вот! – он ткнул надкусанным раком в мою сторону. – Видишь, Яша? Обычно пистоли у тебя где? В седле, в чушках. Слез с коня – и всё. Стоишь с фузеей или штуцером, да перезаряжаешь после каждого выстрела. А мертвяк-то ждать, пока ты перезарядишься, не станет. Он не хочет ждать, Яша, он жрать тебя хочет. А тут – у тебя ещё два выстрела, всегда при себе. На скаку не выпадут, ходить не мешают, выхватить – одна секунда. Ещё и смотрятся так, что дамы в обморок падать станут. Ну?

Ситников привстал, обошёл вокруг меня, присел, посмотрел, как сидят кобуры. Потянул за петлю, достал пистоль. Попробовал вложить обратно, накинул петлю… Присел ещё раз, оглядел ремешки на ногах, подёргал.

– Годится, – сказал он, выпрямившись. – Ладно скроено. Кто делал?

– Да скорняк один, – ответил я. – Руки у него, как видишь, откуда надо растут.

– Тут не поспоришь, да, – Ситников кивнул. – И что, ты на весь отряд себе взял? – повернулся он к Сабурову.

– Как есть, – Сабуров откинулся на стуле и заложил руки за голову. – Двадцать штук. Жду не дождусь, пока сделают.

Ситников посмотрел на кобуры, почесал в затылки и сел.

– На весь отряд я, пожалуй, брать не стану… А вот, как ты, двадцать штук закажу. Сколько?

Сабуров глянул на меня с выражением, которое я уже начинал узнавать. Кажется, оно означало «молчи, Дубравин, и не мешай».

– Двенадцать рублей за комплект, – сказал Сабуров. – Две кобуры и ремень.

Ситников поперхнулся пивом.

– Ты ошалел, что ли? За двенадцать рублей пистоль купить можно!

– Ага. И носить его в кармане. Или в седельной чушке, откуда ты его, когда мертвяк на тебя прыгнет, доставать будешь до второго пришествия. Нет, Яша, двенадцать – цена честная.

– Двенадцать – грабёж, – Ситников скрестил руки на груди. – Восемь. И без ремня, ремень мы свой приладим.

– Десять. И то только потому, что без ремня.

– Девять.

– Девять? – Сабуров сделал паузу, будто мучительно размышлял, потом кивнул. – Но только из уважения к тому, что сразу большой заказ. По рукам?

– По рукам.

Они ударили по рукам – буквально, хлопнув ладонями над столом так, что кружки подпрыгнули. Ситников полез в карман, отсчитал монеты – задаток, половину суммы, – и ссыпал на стол. Сабуров не считая, сгрёб кучу в сторону.

– Присылай, как будут готовы, – сказал Ситников, поднимаясь. – Мне к казарме пора, у меня через час построение. Рад знакомству, Александр Алексеевич, – кивнул мне. – Надеюсь, увидимся ещё. Если мертвяки не сожрут, – он ухмыльнулся, откозырял Сабурову и вышел.

Я стоял посреди трактира, в кобурах и с Лепажами на бёдрах, и пытался осмыслить то, что только что произошло.

– Дмитрий Александрович, – сказал я медленно. – Это что сейчас было?

Сабуров, уже вернувшийся к ракам, посмотрел на меня поверх кружки и широко ухмыльнулся.

– Это, Александр Алексеич, была выгодная сделка. Я ж тебе говорил, что мы с тобой здесь новую моду устроим? Вот так и будет. А когда Яшкины стрельцы в таких кобурах щеголять начнут – ух, что начнётся! Их ещё на балы надевать станут, помяни моё слово! Это ж вещь, Дубравин, вещь!

– Подожди, – я сел и поднял руку. – Это всё прекрасно. Но мой скорняк – один человек. Он твоих двадцать… Ну осилит. Ещё двадцать – ну допустим, если баб ему в помощь дать. А остальное? У меня ж не мануфактура!

Сабуров допил пиво, вытер усы и встал.

– А это тоже вопрос решённый. Допивай своё… А ты что, так ничего и не заказал? Ну ладно. Забирай деньги и пойдём.

– Куда?

– Увидишь, – Сабуров подмигнул и двинулся к двери.

Я собрал со стола монеты, ссыпал в карман, убрал в ранец свою сбрую и пошёл следом. Что бы Сабуров ни задумал, спорить с ним было бесполезно. Это я уже усвоил.

Сабуров вёл меня по городу уверенно и не оглядываясь. Свернули раз, другой, прошли мимо лавки мыловара, от которой несло щёлоком, мимо сапожника, мимо скобяной и, наконец, остановились перед вывеской: «Оружейная лавка Брюхова. Ружья, пистоли, принадлежности».

Заведение было основательное – каменный первый этаж, деревянный второй, решётки на окнах. Через мутное стекло виднелись стволы, ложа, ремни, и на прилавке, прямо у окна – табличка крупными буквами: «ПОРОХУ НЕТЪ!» Ниже было приписано помельче, другой рукой: «Совсемъ нетъ!»

Сабуров толкнул дверь и вошёл, я – следом за ним. Звякнул колокольчик. Внутри пахло ружейным маслом, кожей и деревом. По стенам были развешаны фузеи, мушкеты, штуцера, на стендах стоял пистоли разных калибров и фасонов, на полках были разложены расходники: пули, фляги, пороховницы, шомполы, кремни. На отдельном прилавке – сбруя: чушки седельные, перевязи, ремни, ножны. Лавка для серьёзных людей, не для мальчишек с рогатками.

Из-за стойки выскочил вихрастый мальчишка-подмастерье в кожаном фартуке.

– Чего изволите, ваше благородие?

– Хозяина зови, – сказал Сабуров.

Мальчишка юркнул за занавеску. Через полминуты из глубины лавки вышел старик. Невысокий, сухонький, но одет был с иголочки: жилет, накрахмаленная рубашка, начищенные сапоги. На носу монокль в золотой оправе, из жилетного кармана, что характерно, торчала рукоять терцероля.

Увидев Сабурова, старик расплылся в улыбке.

– Ба! Какие люди! Дмитрий Александрович! Пополнять припасы пришли?

– Нет, Тихон Кузьмич, – Сабуров ухмыльнулся. – Куда интереснее. Показать тебе кое-что хочу.

Он повернулся ко мне и кивнул. Я достал из ранца кобуры, ремень, вложил Лепажи – и протянул старику. Тот принял, надел монокль поплотнее и начал рассматривать – молча, внимательно, обстоятельно. Повертел, подёргал ремешки, достал пистоль, вложил обратно, попробовал ещё раз.

– Работа неплохая, – сказал он наконец. – Но можно было бы и лучше сделать. Кожа сыромятная, а надо бы дублёную – дольше прослужит. И заклёпки латунные поставить бы, а не железные – не заржавеют. Пряжки вот тут – грубоваты, натирать будут. Я бы по-другому скроил.

– Вот за тем и пришли, – Сабуров усмехнулся.

Старик посмотрел на него поверх монокля.

– Индивидуальный заказ будет стоить… – он прикинул. – Дорого. Кожа хорошая нынче дорога, латунь тоже, да и работа…

– Нет, Тихон Кузьмич, ты не понял. Платить будем не мы. Платить будешь ты.

Брови у старика взлетели к лысине.

– Это что ж за речи такие, Дмитрий Александрович?

Сабуров сел на прилавок, отодвинув задницей коробку с кремнями, и сложил руки на груди.

– Я к тебе с деловым предложением, Тихон Кузьмич. Слушай внимательно. Через пару недель в таких штуках, – он ткнул пальцем в кобуры, – будет ходить вся моя ватага. Двадцать человек. А заодно и Яшкины стрельцы. Смекаешь, чего потом будет?

– Не смекаю, – мрачно ответил тот.

– Дальше будет то, что каждый, кто в портках чего-то имеет, захочет выглядеть так же, как бравые охотники на мертвяков. И начнётся что? Правильно. Начнётся ажиотация.

– И? – старик всё ещё смотрел настороженно.

– И ты начнёшь эти штуки делать и им продавать. Почём – это уж насколько совести хватит, тут не мне тебя учить. Но с каждого заказа ты будешь четыре рубля откладывать в отдельную кассу. И передавать мне раз в месяц.

Старик снял монокль, протёр, надел обратно.

– И за что ж такое я тебе платить буду, Дмитрий Александрович, если сам всю работу делать буду?

– За то, чтоб не нарушить манифест «О привилегиях на разные изобретения и открытия в ремёслах и художествах», – Сабуров ухмыльнулся так, что усы встопорщились. – На эту вещицу привилегия оформлена.

Привилегия? Я с большим трудом сохранил лицо.

– А что, и впрямь привилегия имеется? – старик покосился на кобуры с новым интересом.

– Не сомневайся, – кивнул Сабуров. – Сейчас с собой не захватили, но в следующий раз принесу, покажу. Тогда и соглашение оформим по всей форме. А пока – на словах. Четыре рубля с комплекта.

Старик покачал головой.

– Четыре – много, Дмитрий Александрович. Им красная цена – рублей двенадцать, это если с ремнём. А кожу купи, скорняку заплати, латунь, заклёпки… Три рубля – и то с натяжкой.

– Давай ни по-твоему, ни по-моему. Четверть.

Старик посчитал в уме и радостно кивнул, решив, по всей видимости, что считает Сабуров значительно хуже, чем бьёт мертвяков. Зря, как выяснилось.

– Четверть – это можно. Четверть – это справедливо, – закивал он.

– Но – от всего, – уточнил Сабуров, и в голосе его послышался звук, с каким захлопывается капкан. – От кобур с ремнями, и от кобур без ремня, и от индивидуальных заказов, и от массовых.

Радость на лице старика увяла. Он открыл рот, закрыл, пожевал губами. Понял, что сам себя загнал в ловушку: согласившись на «четверть», не уточнил – от чего. А «четверть от всего» – это совсем другие деньги, чем «четверть от двенадцати рублей». Потому что индивидуальный заказ может стоить и двадцать, и тридцать, а «четверть от тридцати» – это уже не три рубля.

Но – слово сказано.

– Ладно, – проговорил старик. – Но только чтоб в уезде один я ими торговал. Больше – никто.

– Только ты и будешь, – кивнул Сабуров. – Тут тебе слово даю.

– По рукам?

– По рукам. И, Тихон Кузьмич, – Сабуров кивнул в мою сторону, – вот Александр Алексеевич Дубравин. Деньги забирать будет он. Ему – как мне самому доверяй.

Старик перевёл взгляд на меня, кивнул. Потом посмотрел на кобуры.

– Кобуры-то оставишь зарисовать? Мне ж мерки снять, прикинуть, как лучше скроить… Полчаса где-то…

– Оставлю. Позже зайдём.

Сабуров глянул на меня – я кивнул. Старик подхватил кобуры и исчез в подсобке, бормоча что-то про дублёную кожу и пряжки. Сабуров подхватил меня под руку и повлёк на улицу.

За дверью я повернулся к ватажнику.

– Дмитрий Александрович, – сказал я негромко. – Нет у меня никакой привилегии.

– А тебе она и не нужна, – Сабуров поморщился. – Там заплатить – полторы сотни, ещё и завернуть могут. Скажут, ничего нового не придумал, кожаных мешков для пистолей и до тебя было полно. Да и всё равно через полгода их в каждом подвале шить будут. За всеми с привилегией бегать станешь, что ли? Нам сейчас сливки снять – а дальше, глядишь, Федька твой ещё чего-нибудь придумает.

– А твой интерес во всём этом какой? – прищурился я.

Сабуров посмотрел на меня и усмехнулся.

– Сказал бы, что нравишься мне, Дубравин, да ты ведь не поверишь. Я тебе задаток внёс – сделает твой скорняк мне кобуры, и квиты. Мне делов-то было – языком помолоть минут десять, а экономии – сотня рублей. Да пивом ты меня сейчас угостишь перед отъездом. Ты когда ехать собрался?

– Сегодня. Только на базар бы заскочить, закупить кое-чего для обороны.

– И повезёшь это как? На Буяне? – Сабуров хмыкнул. – Давай так. Мы сейчас вернёмся в «Три Щуки», дашь список служке – он тебе всё закупит в лучшем виде. А домой я тебя отправлю с сопровождением. Телегу да пару конников дам. Времена нынче неспокойные, по дорогам в одиночку ездить – дело такое… Вон, сегодня, говорят, мертвяка прям в городе из реки выловили, представляешь? Сожрут тебя в пути, и кто тогда от орды отбиваться будет? Всё на мои слабые плечи упадёт.

– А что, думаешь, отобьюсь? – посмотрел я на него.

– Думаю, отобьёшься, – сказал Сабуров, и голос у него стал серьёзнее. – Есть в тебе что-то… эдакое. – Он помолчал, потом тряхнул головой и ухмыльнулся. – Ладно, пошли уже. Пиво – оно, брат, ждать не любит.

Мы вышли из лавки и зашагали к «Трём Щукам». Солнце стояло высоко, по улице грохотала телега, у собора звонили к обедне. Обычный день уездного городка, в котором торгуют, молятся и пьют пиво. Даже уезжать как-то не хотелось. Но уезжать надо. Потому как ждут меня там. И крестьяне, и орда, будь она неладна.

Пиво, впрочем, тоже ждать не любит. Сабуров прав. Так почему бы тогда и не выпить кружечку на дорогу, коли такое дело?

Глава 15

Малое Днище показалось на закате. Как ни пытался я вырваться раньше, мне это не удалось. И дело было даже не в Сабурове и его желании выпить пива.

Придя в «Три Щуки», я попросил у трактирщика перо и бумагу и по-быстрому набросал список того, что мне было нужно. Потом вдумчиво посчитал и показал Сабурову. Тот взглянул, вскинул брови и выразительно хэкнул.

– Да у тебя тут рублей на восемьдесят, братец… А зачем тебе всё это? Ты что, задумал «греческий огонь», что ли смешивать?

Я лишь пожал плечами:

– А какие у меня варианты?

Сабуров почесал в затылке, позвал мальчонку и отправил его на постоялый двор, где расположились его бойцы. Дождавшись, пока пацан убежит, повернулся ко мне:

– С такой суммой, братец, служку уже не отправишь. Или сам сбежит, или объегорят, или скажет, потерял часть… Не, брат, тут люди серьёзные нужны…

В итоге, пока мы с Сабуровым пили пиво, его люди кружили по Порхову, разыскивая и закупая нужные мне ингредиенты. И в итоге я сейчас ехал впереди телеги, в которой были уложены три бочки дёгтя, две бочки смолы, бочка льняного масла, несколько больших бутылей скипидара и целый воз разнокалиберных горшков и кувшинов из глины.

Изначально я не планировал так закупаться – да и денег у меня особых не было, но, раз уж хлопотами Сабурова я разбогател, да ещё он мне и телегу обещал выделить – так чего ж кочевряжиться?

Мелькнула было мысль купить пороху, но едва я озвучил её Сабурову, как тот расхохотался в голос. Весь порох в городе был определён под казённые нужды, торговать им запрещали под страхом каторги, и ведал им исключительно исправник. И, как заверил меня Сабуров, я должен был быть благодарен всем богам за то, что мне выделили этот несчастный бочонок. Потому что о продаже частным лицам не могло быть даже и речи.

В этот момент я немного призадумался насчёт своих планов по предстоящей торговле порохом, но до этого было ещё далеко, и размышления я отложил. Даст бог день – даст бог пищу. Про изготовление в своих целях я пока ничего не услышал, а что не запрещено – то разрешено. Так что дай бог пока что хотя бы себе что-то изготовить. А долг Козодоеву… О нём тоже будем позже думать, когда с ордой разберёмся.

Памятуя о необходимости как-то пояснить своим крестьянам внезапное появление строительных материалов, которые, как я надеялся, мои верные лесорубы уже успели заготовить в достаточном количестве, направил я нашу процессию в объезд, дорогой через лес, так, чтоб мимо заводика проехать.

Деревня отсюда не просматривалась – за годы запустения подлесок разросся так, что нам в прошлый раз пришлось в обход полями идти. Завидев целый штабель брёвен у варницы, я усмехнулся. Отработали, значит, как положено. Конечно, если кто из крестьян углубится в лес и обнаружит свежую вырубку на том месте, где я оставил мертвяков, вопросы возникнут, но там я что-нибудь придумаю. В конце концов, других способов повысить производительность труда в деревне я не видел.

Стиснув в кармане камень, я потянулся зелёными ниточками – и тут же наткнулся на своих лесорубов. Четыре ярких, ровных огонька горели в отдалении. Мертвяки чётко исполнили мою команду, отданную перед отъездом – работать только по ночам, убираясь в лес ещё до первых петухов. И за две ночи, что были в их распоряжении, заготовили столько стройматериала, сколько мои мужики за неделю не заготавливали. На то, чтоб поставить над варницей хотя бы навес, полагаю, хватит.

Потянувшись к мертвякам нитями, я отдал команду:

«В лес. Спрятаться. Не выходить, не шевелиться, пока не позову», – и постарался чётко визуализировать картинку в голове. В ответ пришло что-то вроде упругой волны, огоньки заворочались и начали удаляться.

– Поехали, – скомандовал я, и тронул Буяна шпорами.

* * *

То, что мы увидели, когда свернули на дорогу к деревне, меня порадовало.

Ров протянулся почти ровной дугой вдоль всей «парадной» стороны частокола и уже завернул за угол. Над ним возвышался вал бруствера, утыканный ветками. Кое-где застругами были прикрыты уже целые участки, между застругами болтались сети и верёвки. Две вышечки возвышались над частоколом, на одной из них гордо смотрел в сторону леса фальконет на вертлюге. В общем, без меня здесь не отлынивали – и это радовало.

– Барин приехал! – донёсся крик с одной из вышек, и ворота тут же отворились.

Я привычно соскочил с коня, бросив поводья на коновязь, и распорядился спешащему навстречу Ерофеичу:

– Телегу разгрузить, коней напоить… Так, а это ещё что?

Я во все глаза уставился на две телеги, перегородившие улицу. Возле них стоял с десяток незнакомых и, что характерно, неплохо вооружённых, мужиков, три бабы и двое детей.

– Дык эта, барин… – запыхавшийся Ерофеич не сразу нашёл слова. – Беженцы это. С хутора лесного.

– В смысле – беженцы? – опешил я.

– Орда опять объявилась. Разорила Михайлов Погост. Это где Алексеевы помещичали… Сейчас-то та деревенька совсем плохая стала, недалече от нашей ушла… Ну, до вашего приезда, конечно. Молодой барин там, говорят, – Ерофеич воровато огляделся и понизил голос, – удержу в питии не знал. Вот деревенька и хирела. За счёт охоты держались, в основном. Вот их орда, значится, и пожрала. Вот только три семьи и спаслись, кто на лесном хуторе на промысле был. Да токмо семьи неполные. Вон у того, коренастого, Михаилом кличут, жену пожрали и двух ребятят. Эх… – Ерофеич тяжело вздохнул. – Говорят, хотел бежать, орду искать, чтоб поквитаться, насилу удержали.

– Понятно, – вздохнул я. Михайлов Погост – это уже значительно ближе к нам. Не критично, но близко. Приближается орда, получается. Торопиться надо…

– И куда они дальше? В Порхов?

– Никак нет, ваше благородие! – почему-то по-военному ответил Ерофеич. – У нас остаться хотят.

– У нас? С какой стати? – нахмурился я. – Они что, не понимают, что мы для орды – следующие?

– О том не ведаю, – Ерофеич отвёл глаза, как делал всегда, когда что-то недоговаривал. – Какие у них резоны, о том уж вы у них сами спрашивайте…

Ну и дела…

– Ясно. Ладно, сейчас разберёмся, – я повернулся к Сабуровским. – Уважаемые, вы, верно, ночевать будете? Стемнеет скоро…

– Нет, спасибо, ваше благородие, – отозвался тот, что был за старшего. – Нам велено сегодня же и возвращаться. Да вы не переживайте, – предупредил он мои возможные возражения. – Мы телегу у вас оставим, и конными втроём до города и доберёмся. Не впервой. Коней только напоим чуток.

– Ну, как знаете, – покачал головой я.

Мне-то так даже удобнее. Хоть об этом голова болеть не будет – и так вон, с пополнением разбираться…

– Хорошо. Ерофеич, скомандуй коней обиходить, да пойдём потолкуем. И зови, кто тут у вновь пришлых за старшего, разговаривать будем.

* * *

В избе у Ерофеича было тепло и пахло кашей – собственно, как всегда. Марфа хлопотала у печи, гремела чугунками и бросала на меня встревоженные взгляды, явно не зная, то ли накрывать на стол, то ли то ли вообще выйти и не мешать.

Она явно жалела о своих словах, сказанных при Сабурове – а может, ещё и Ерофеич провёл беседу с женой. Но мне сейчас было откровенно не до неё. Я сидел за столом, грел руки о кружку с чаем и пытался привести в порядок мысли, которых за последние полчаса набралось столько, что впору было составлять реестр.

Беженцы. Ещё одни. Михайлов Погост – это вёрст двенадцать от нас, если напрямик через лес. Орда движется. Не просто кружит, а целенаправленно жрёт всё на своём пути, наращивая массу, и с каждой сожранной деревней становится ещё крупнее. Весело, ничего не скажешь.

Люди – это хорошо, конечно, особенно учитывая, что из вновь прибывших большая часть – мужики, ещё и вооружённые, вот только есть нюанс. Я и с людьми, которых Петри привёл, только-только разобрался, и то не до конца, а тут – новый сюрприз.

От размышлений меня отвлёк шум в сенях. За дверью послышались шаги, голос Ерофеича – «сюда, сюда, милый человек» – и в избу вошёл Михаил.

Первое, что я отметил – мужик не тушевался. Шагнул через порог, снял шапку, перекрестился на образа в углу, коротко поклонился в мою сторону и замер в двух шагах от стола. Стоял он спокойно, смотрел прямо, руки держал по швам. Коренастый, широкоплечий, с густой окладистой бородой, побитой ранней сединой. Лет сорока с виду, может, чуть меньше. Лицо тёмное, обветренное, глаза запавшие.

На плече у него висела… Двустволка. Добротная, с латунными приборами, на хорошей кожаной перевязи. Штука рублей в пятьдесят, а то и подороже. Видеть такое оружие у простого крестьянина было примерно так же естественно, как видеть бриллиантовый перстень на пальце у кухарки. Я прищурился.

– Садись, – я кивнул на лавку. – Марфа, налей человеку чаю.

Михаил сел – осторожно, на краешек. Марфа поставила перед ним кружку, плеснула травяного отвара и тут же отступила к печи.

– Как зовут, я знаю. Михаил, верно?

– Верно, барин. Михаил Савельев, – отвечал он ровным, спокойным голосом, что сразу располагало к нему.

– Ну, рассказывай, Михаил Савельев. Откуда, что случилось, как сюда попали.

Мужик кивнул. Говорил он коротко, без причитаний, по-мужицки.

– С Михайлова Погоста мы, барин. Имение Алексеевых. Были на заторе лесном, на промысле – я, Бажен, Василий, да с нами ещё шестеро. С бабами и ребятишками, которых с собой взяли. Зверя в тот день гоняли, далеко забрались. А под вечер прискакал Агафонов сын. Верхом, без седла, в одной рубахе. Кричит – мертвяки, мол, деревню жрут, батька велел нас предупредить.

Михаил помолчал. Пальцы сжали шапку чуть крепче.

– Мы – туда. Ружья похватали – и бегом. Да только куда там… Пока добрались – уж и всё. Частокол порушен, двери в избах поломаны, и столько их там было, мертвяков-то, что… – он осёкся, тяжело сглотнул и замолчал.

Я подождал. Марфа у печи перестала греметь чугунками.

– Слыхал, что твои там были, – сказал я негромко.

Михаил коротко кивнул. Лицо его потемнело, будто тень на него легла, скулы обозначились резче, и на мгновение показалось, что ещё слово – и мужика сломает, прямо тут, за столом. Но он справился. Стиснул шапку, вздохнул тяжело и продолжил ровным, глухим голосом:

– Жена. И двое ребят, мальцы ещё совсем, пяти и семи годков. Не успел я, барин. На час бы раньше – может, и удалось бы чего, да только…

Я промолчал. Что тут скажешь? Что «на час раньше» – это то, что каждый в его ситуации говорит себе до конца жизни, и что от этих слов ничего не меняется? Так он и без меня это знает. И что с ордой он бы ничего не сделал – знает тоже. Так к чему пустые разговоры?

– И чего вы сейчас от меня хотите? – спросил я, выждав паузу.

Михаил поднял голову и посмотрел мне в глаза. Взгляд был тяжёлый, тёмный, и горело в нём что-то такое, от чего мне стало не по себе.

– Слышали мы, барин, что вы с ордой биться собираетесь. Вот и хотим остаться. Помститься за своих.

– А не боитесь? – я откинулся нк стене. – Орда – это не пяток мертвяков из канавы. Это полтысячи голов, а наверняка уже и того больше.

– А чего бояться? – Михаил чуть повёл плечом, и жест этот выглядел так, что я поверил его словам сразу и безоговорочно. – Я и так считай мёртвый теперь. Барин наш, скотина пьяная, – тут голос его хрустнул, и Михаил оборвал себя, сжал зубы, переждал. – Прости Господи, проспал он всё. Пока продрал глаза – уж и деревни нет. А у меня теперь нет семьи. У Бажена батьку пожрали, у Василия – деда с бабкой и брата малого. Нет нам пути другого, барин. Хотим с ордой биться. А если упокоимся – ну, значит, такова на то Божья воля.

Я отпил чаю. Кружка была горячая, обжигала пальцы – и это было хорошо, это было правильно, потому что помогало думать не о том, каково это – оказаться на месте этого мужика, – а о деле.