Текст книги "Барин (СИ)"

Автор книги: Юрий Уленгов

Соавторы: Алекс Хай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Я вскинул бровь.

– С чего это вдруг?

Петри перестал мяться и заговорил – медленнее, обстоятельнее, глядя мне в глаза.

– Мы ведь люди подневольные, ваше благородие. Крепостные, себе не принадлежим. Барин наш помер, царствие небесное, а стало быть, имение его казне отойдёт, а нас кому определят, тому и определят. Може, хорошему барину достанемся, а може – такому, что шкуру сдерёт и не поморщится. Как карта ляжет. – Он помолчал. – А тут я огляделся – и вижу, что вы, ваше благородие, не из таких. Я, признаться, немало господ повидал, и хороших, и дурных, – но таких, чтоб свой дом барский для чужих баб и детишек открыл… Таких я не видал, ваше благородие. Не бывает так. А у вас – вот оно, бывает.

Я молча кивнул.

– Ну и мужики наши потолковали тут с вашими, – продолжил Петри. – Говорят – барин справедливый. Строгий, но не зверь. Кормит, оружие даёт, сам впереди идёт, ежели мертвяков бить надо. Такого поискать ещё. Вот мы и решили – лучше попросимся к вам, чем ждать, куда нас судьба закинет.

Я побарабанил пальцами по столу. Люди, тридцать душ. Мужиков из них – с десяток. Мне люди были нужны позарез. Подарок судьбы, если уж на то пошло. Руки, которых так не хватает. Правда, в комплекте с бабами, детьми и стариками… Но…

– Значит, так, Петри, – сказал я. – Врать не буду – люди мне нужны. Это ты и сам видишь. Но и ты пойми: жизнь тут – не сахар. Работы до чёрта, и будет ещё больше. Расслабляться некогда.

– Мы работы не боимся, ваше благородие, – Петри выпрямился. – Люди у нас привычные. Скорняк есть. Мужики, тоже из мастеровых, крепкие. Бабы рукодельные, шить-прясть умеют. Ничего не просим – дайте только место, избы сами отстроим, и деревню защищать будем. С мертвяками-то сталкивались уже…

Я помолчал. Соблазн был велик – кивнуть, сказать «договорились» и закрыть вопрос. Но если бы всё было так просто…

– Одно дело – хотеть, Петри. Другое – как это оформить. Чужих крепостных к себе просто так не перепишешь, тут бумаги нужны, разрешение, канцелярия уездная, казённая палата – мороки на полгода, и это если никто палки в колёса не вставит. А вставят непременно.

Петри кивнул – видно было, что он об этом думал.

– Понимаю, ваше благородие. Но покуда бумаги те делаются – мы бы тут жили. И работали. А там, глядишь, и утрясётся как-нибудь.

Утрясётся…

Я вздохнул.

Вообще, его предложение звучало разумно. И по совести говоря, вариантов у меня было не так чтобы много. Отказать – и остаться с неполными двумя десятками мужиков и шестью поджигами против шестисот мертвяков? Арифметика не в мою пользу.

– Ладно, – решился, наконец, я. – Живите. Ерофеича слушайте, он тут за старосту, как ты уже понял. Глупостей не творите. Избы ладим – селитесь, обживайтесь. Мужиков завтра ко мне пришли, познакомиться хочу, посмотреть, кто на что годен. А я пока подумаю, как лучше всё обставить. Но – сам понимаешь. Закон есть закон. Если вдруг в уезде заупрямятся – я против них не попру, придётся выдавать вас. Не в беглые же вам идти. Пока так, а там… Там, может, и видно будет.

Петри поднялся и просиял, словно у него с души камень свалился. И я его понимал. Тревожила людей неизвестность. А тут хоть что-то понятно. Хотя на деле – ничегошеньки.

– Спасибо, ваше благородие. Не пожалеете.

– Посмотрим, – сказал я. – Иди, Петри. Поздно уже. А с людьми твоими я завтра поговорю, скажу, когда собрать их надо будет. Так и передай.

– Скажу, ваше благородие. Непременно скажу, – он поклонился и вышел, тихо притворив дверь.

Я посидел минуту, глядя на закрытую дверь. Снизу было тихо – дети уснули, бабы угомонились. Только ветер гудел за окном да где-то за стеной шуршали мыши.

Вздохнув, я убрал книгу в ящик.

Походило на то, что завтрашний день снова обещает быть трудным. Впрочем, с того момента, как уехал я из Петербурга, каждый день был не из простых, а самый лёгкий – вчера. Пожалуй, стоит к этому привыкнуть, тогда, глядишь, и жить станет попроще – если заранее не ждать ничего хорошего.

Кажется, я начинал понимать, почему у моих мужиков лица такие угрюмые.

Ещё раз вздохнув, я закрыл ящик с книгой на ключ, забрал со стола свечу и отправился спать.

Глава 3

Утром я встал затемно, спустился во двор, привычно облился ледяной водой из колодца, оделся и засел за стол в кабинете.

На столе лежали лист бумаги, чернильница и огрызок пера. Свечу я зажигать не стал – за окном уже серело, и света хватало, чтобы рисовать. А рисовать я собирался схему обороны Малого Днища, и для этого мне нужна была ясная голова и никаких отвлекающих шумов снизу, где бабы ещё спали вповалку вместе с детьми.

Я макнул перо в чернила и начал.

Деревня… Вытянутый овал частокола, внутри – улица, избы по обе стороны, барский дом на холме, церквушка. Мельница стояла отдельно, за частоколом, ближе к запруде. Заводик – ещё дальше, на отшибе. Слева было озерцо, справа – поле, а за полем – лес. За лесом лежала дорога, если можно назвать дорогой колею, по которой я когда-то приехал сюда из Петербурга. С востока не было ничего. Мёртвая земля, леса и болота почти что до самых Валуек, которых уже нет.

Я обвёл частокол жирной линией, поставил несколько чёрточек, потом пририсовал два квадратика – один у ворот, второй с противоположной стороны. Подумал, добавил полукруг перед частоколом. Ещё подумал, нарисовал за рвом щетинистую линию. Отложил перо и посмотрел на получившееся. Для планов Суворова не годилось, но для деревенского барина, который последний раз чертил схемы на уроках фортификации в кадетском корпусе, вполне сносно.

Оставалось убедить в этом остальных.

* * *

К восьми утра в моём кабинете было не протолкнуться.

Григорий, входя, как обычно, задел макушкой притолоку – даже здесь, и поморщился. Встал у стены, привалившись плечом, и скрестил руки на груди. На плече висел неизменный штуцер, за поясом – подаренный пистоль. Лицо у егеря тоже не изменилось и выражало нечто среднее между скукой и равнодушием. Однако я знал, что охотник слушаел внимательно, анализировал и делал выводы.

Ерофеич суетился у двери, пытаясь одновременно и сесть поудобнее, и быть наготове, если барин прикажет бежать куда-нибудь. В итоге староста застрял в полуприсяде на краю принесённой лавки, как курица на насесте.

Степан – хмурый, тощий, с топором за поясом, представлявший у нас трудовой люд как главный плотник, – сел в углу и уставился на меня исподлобья. Тоже не из многословных – если не слышать, как он костерит, на чём свет стоит, подручных во время работы. Но сейчас он был хмур и молчалив.

Кузьма пришёл с чернильными пятнами на пальцах и свежим ожогом на запястье – видно, с утра уже поработал в кузне. Очки, как обычно, держались на бечёвке и божьем промысле, на голове – вторчащие во все стороны вихры. Наш кузнец постоянно озирался и видно, что чувствовал себя неловко: впервые участвовал в сборе, будучи ещё и лично приглашённым.

У окна, привалившись к стене, стоял Егор – спокойный, сосредоточенный и внимательный. Ему тоже было неловко, что его выделили из всего люда и позвали к барину на военный совет, и эту свою неловкость он старательно маскировал.

Последним пришёл Петри. Вошёл, снял шляпу, кивнул присутствующим и встал у двери – не садясь, не напрашиваясь, но и не прячась.

– Ну, – сказал я, оглядев собравшихся. – Все в сборе, так что давайте к делу. Времени у нас мало, обойдёмся без длинных предисловий.

Я развернул на столе свой лист. Мужики подались вперёд – все, кроме Григория, который только покосился из-за чьей-то спины, и Степана, который продолжал хмуриться.

– Значит, так. С северо-востока на нас идёт орда мертвяков. Голов шестьсот, может, больше. Это не десяток бродяг из канавы – это та самая орда, которая Валуйки за одну ночь сожрала. Петри это видел своими глазами и может подтвердить.

Петри возле двери молча кивнул.

– Деревня была побольше нашей, – продолжил я. – С хорошим забором, с егерями, с собаками… Ничего не помогло. Пришли тихо, с тыла, через лес – даже дозорные проспали. В итоге Валуек нет.

– Батюшки, – прошептал Ерофеич, будто слышал эту историю впервые, и тут же замолк.

– Орда движется в нашу сторону. Я думаю, что идут они на Порхов, но и нас не минуют. И потому что мы по пути, и потому что, поглощая малые деревеньки, орду свою они преумножают. Так что придётся ждать в гости.

Лица окружающих потемнели. Одно дело – догадываться и даже знать, другое – услышать дурную весть своими ушами, как свершившийся факт.

– Теперь хорошие новости, – продолжил я. – Первая: мы знаем, что они идут. Петри нас предупредил, и за это ему отдельное спасибо. Валуйковские не знали – и их смели. А мы – знаем. А предупреждён – значит вооружён. Вторая: мы не собираемся сидеть и ждать, пока они придут. Будем строить оборону. Вот, – я ткнул пальцем в схему, – смотрите, что я тут намозговал.

Мужики снова подались вперёд. Даже Степан привстал, вытягивая шею.

– Вот это – частокол, – я обвёл пальцем овал. – Вот эти рисочки – бойницы. Небольшие окошки, чтобы фузею или поджигу высунуть, прицелиться и пальнуть. Со ставенками, чтобы закрывались, когда не стреляешь. Размер – вот такой, – я показал руками, – чтобы ствол прошёл и мушку видно было. Это самое простое, что нам нужно сделать. Думаю, даже мальчишек отрядить можно.

– Дык мальчишки-то у нас рукастые, – подал голос Ерофеич, оживляясь. – Тот же Прошка с пилой управится, да и Васятка Анисьин, и…

– Вот и отлично, – перебил я, пока Ерофеич не перечислил поимённо всех мальчишек деревни с родословной до третьего колена. – Вот ты их и организуй. Дальше. Вот это и вот это, – я показал на два квадратика, – вышечки. Нужно поставить их так, чтобы стрелок видел поверх частокола и мог бить по мертвякам на подходах, вдаль. На одну вышечку ставим фальконет. Кузьма, нужен вертлюг. Помнишь, говорили с тобой?

– Вертлюг готов будет, барин, – негромко вставил Кузьма. – Мне б ещё пару дней, и…

– Вот к тому моменту, когда первая вышечка встанет, вертлюг должен быть готов. Степан, – я повернулся к плотнику. – Вышечки на тебе. Материал – тот, что пошёл с разобранных изб. Там дерево крепкое, сгодится. Брёвна под опоры из лесу притащим. Возьми себе помощников, кого надо. Пары мужиков тебе хватит?

Степан поскрёб подбородок, посмотрел на схему, потом на меня и кивнул.

– Хватит, – буркнул он и снова замолк. Но по лицу было видно – мозги у него уже заработали, он прикидывал размеры, брусья, крепёж. Степан за своё дело брался крепко и делал так, что не придерёшься.

– Хорошо, – сказал я. – Теперь самое простое, но и самое трудозатратное. Вот здесь, – я провёл пальцем по полукругу перед частоколом, – нужно выкопать ров. Полукругом – с той стороны, где озерцо нас не прикрывает.

Мужики переглянулись.

– Воду мертвяки не любят, в массе своей, – добавил я, потому что исключения, как выяснилось, бывают, и они мне до сих пор снились. – Ров надо сделать чем глубже, тем лучше. На дно поставим колья, заострённые. Из земли, которую выкопаем, соорудим вал. Вот здесь, за рвом, чуть дальше. И весь его тоже надобно утыкать ветками да кольями, чтобы мертвяки путались, пока взбираются.

– Это сколько ж копать-то, барин… – пробормотал Ерофеич, глядя на полукруг. – Народу-то нашего…

– Много нужно, Ерофеич. Потому и говорю – начинать надо сегодня. Ты земляные работы на себя берёшь. Организуй мужиков, раздели на смены, чтоб не падали. И поясни им, что это не блажь барская, а дело общее. Выкопаем ров – глядишь, живы останемся. Не выкопаем – так нас самих и прикопать будет некому.

Ерофеич проглотил это и угрюмо кивнул. Мрачноватая причина, конечно, но до мужиков такое доходит лучше, чем призывы к гражданскому долгу.

– Дальше, – я показал на топорщащуюся линию вокруг деревни, нарисованную за рвом и валом. – За рвом у нас будет засечная полоса. Рогатки повбивать, на них заструги положить, обратные концы вкопать, чтобы выдернуть нельзя было. С этим и бабы наши справятся, если показать, что делать. Наша задача – замедлить и рассеять орду. Если шестьсот голов навалятся на нас скопом, в одном месте – быть беде. А если мы их на подходах рассеем, растащим по кустам и рогаткам – тогда, может быть, и выстоим. Стреляй себе из-за частокола через бойницы – и считай попадания.

Мужики переглянулись. Кузьма что-то чертил ногтем по колену, прикидывая. Григорий смотрел на схему с выражением человека, который видел крепости и посерьёзнее, но, кажется, в целом находил замысел разумным.

– Можно слово, ваше благородие? – подал голос Петри от двери.

– Говори.

– Ежели бы меня спросили, – сказал Петри, помяв шляпу, – я бы за застругами ещё верёвки да сети натянул. Это просто, даже бабы с малыми детьми справятся, а мертвяки путаться будут. Ну и веток под ноги накидать, кустарника нарубить. Чем больше хлама на пути – тем медленнее они идут. Ещё можно силков да капканов понаставить. Один попал, запутался, другие в него уткнулись, замедлились – всё толк.

Я кивнул – толково. Взял перо и пририсовал на схеме ещё одну черту, между засечной полосой и рвом. Точками накидал силки, капканы… Да, выглядело неплохо.

– Добро. У нас, Петри, правило простое – кто предложил – тот и выполняет. Верёвки, сети, силки – на тебе. Ещё что?

– Ну и да, ваше благородие, – Петри чуть выпрямился. – Вы на наших мужиков тоже рассчитывайте. Уж коли мы пока здесь у вас осели, грех будет не поучаствовать. Мужики все крепкие, копать умеют, парочка с топорами управляются не хуже, чем с ложкой. Да и бабы сиднем сидеть не будут.

– Слышал, Ерофеич? – сказал я. – Принимай рабочее пополнение.

Ерофеич лишь молча кивнул.

– Теперь, – я снова ткнул в схему, – смотрите внимательно. Вот здесь, после рва и вала я в засечной полосе специально оставил проход. Его нужно так и сделать, как нарисовано. Понятно?

– Это ещё зачем? – спросил Григорий, впервые за весь разговор подав голос.

– А затем, чтобы те мертвяки, кто пролезет через засеку и через ров, – а они пролезут, потому что их тьма целая, – не растеклись по всему периметру, а полезли в одно место. Туда, где проход. Тварь тупая, она идёт, где легче. Увидит щель – полезет в щель. А за щелью, вот тут, – я показал на квадратик вышечки, – стоит фальконет, заряженный картечью. И один залп накрывает всю толпу разом. Пока новые соберутся – перезаряжай и жди.

Мужики переглянулись. Кузьма аж привстал, чтобы лучше видеть схему, и очки у него съехали на кончик носа.

– Стало быть, мы их, как в воронку… – пробормотал он.

– Именно.

На некоторое время в кабинете воцарилась тишина – но хорошая, рабочая. Ерофеич загибал пальцы, считая что-то, Степан смотрел на квадратики вышечек, и, кажется, уже прикидывал, сколько бруса понадобится… В общем, кажется, мои «офицеры» серьёзностью момента прониклись и отлынивать от работы не собирались.

– Настоящая фортеция получается, барин, – уважительно сказал Ерофеич.

– До фортеции нам далеко, – сказал я. – Но уж постараемся сделать так, чтобы нас не сожрали. Теперь дальше. Григорий.

Тот оторвался от схемы.

– На тебе ополчение, – сказал я. – Всё наше славное воинство, которое до сих пор стреляет куда-то в направлении вороны. Возьми Егора в помощники – он обращение с оружием знает, и мужики его слушают. Сделайте мишени нормальные – не доску с углём, а что-нибудь приличное – и учите всех обращаться с поджигами. Кузьма двенадцать штук сделал, хватит на первое время. Кто будет стрелять лучше других – тому будем дедовы фузеи раздавать. Почти всех вооружить получится.

Григорий поморщился. Гонять мужиков по плацу – это не в лесу мертвяков выслеживать, и было видно, что удовольствия от назначения он не испытывал. Но спорить со мной он не стал и молча кивнул.

– С этим, значит, решили, – сказал я. – Кузьма, фальконет на вышку нам нужен кровь из носу. Как первая вышечка встанет – вертлюг должен быть. Понял?

– Понял, барин. Там осталось-то – цапфы подогнать да вилку выковать. День, ну два, может, ежели железо не подведёт. – Кузьма уже смотрел мимо меня, пальцы шевелились – считал, прикидывал, собирал в голове чертёж.

– Вот и славно. Постарайся поскорее, ты мне ещё по другим вопросам нужен будешь. – Я поднялся. – Ладно, господа, расходимся. Каждый знает, что делать. Вопросы – ко мне, Ерофеич распределяет. За работу.

Мужики загомонили, засуетились, направились к двери. Ерофеич уже на ходу что-то втолковывал Степану, который слушал молча и хмуро. Кузьма выскочил первым, едва не сбив Петри с ног. Григорий протиснулся в дверь последним, снова задев макушкой притолоку, и выругался – тихо, но выразительно.

Петри задержался в дверях и обернулся.

– Толково придумано, ваше благородие, – сказал он. – Если всё поставим, как нарисовали, – может, и устоим.

– Может, – сказал я. – Иди, Петри. Работы много.

Он кивнул и вышел.

Я остался один. За окном покрикивал Ерофеич, что-то голосили бабы, и тихим, уверенным голосом гудел Григорий. Пошла работа. Успеть бы только её закончить…

Сев в кресло, я посмотрел на свою схему. На бумаге всё выглядело складно – ров, вал, засека, бойницы, вышечки, фальконет… Настоящая фортеция, как сказал Ерофеич. Вот только фортеции обороняли гарнизоны с артиллерией и запасами пороха на месяцы осады. А у меня – двадцать пять мужиков, двенадцать поджиг, один фальконет без станка и бочонок козодоевского пороха, которого хватит… А бог знает на сколько. Надо бы рассчитать. Но порох – это одна беда. Меня больше беспокоила другая.

Мне не хватало людей. Не хватало отчаянно. Копать ров, насыпать вал, строить вышки… А ведь помимо обороны нужно ещё и жить.

Надо по ручью подняться, найти запруду и разрушить её – мельница без воды не работает, а без мельницы нет муки, а без муки нет хлеба. Надо пахать – заморозки кончились, земля просохнет через неделю-другую, а если пропустим сев, то к осени будет голод, и мертвяки покажутся меньшей из бед.

Огороды крестьянские тоже сами собой не вскопаются. И всё это – теми же двадцатью пятью мужиками, которые одновременно должны копать ров, ставить вышечки, учиться стрелять и нести дозоры.

А ещё – заводик. Селитряный заводик, в котором сидела нежить и который нужно зачистить, чтобы наладить собственное производство пороха. Без пороха фальконет – просто бронзовая тумба, а поджиги – палки с дыркой. Козодоевского бочонка надолго не хватит, а снова ехать к Козодоеву… Опять поклоны, условия, семьдесят процентов или тройная цена…

Я потёр виски.

Ладно, сначала – орда. Если её не пережить, то пахать и сеять будет некому. А значит – бросаем все силы на оборону. Ров, вал, засека, вышечки. Потом, когда стены будут стоять и дозоры расставлены, – можно будет думать о заводике, о пахоте, о Козодоеве и его сере. Не раньше.

Потом. Всё – потом.

Я сложил схему, убрал в ящик стола, поднялся и вышел из кабинета.

Внизу, на первом этаже, валуйковские бабы уже возились по хозяйству – кто-то мыл полы, кто-то штопал какие-то тряпицы, двое мальчишек дрались из-за деревянной лошадки и были немедленно разняты подоспевшей бабой, которая огрела обоих полотенцем с точностью, выдающей многолетнюю практику. Дети заткнулись, баба невозмутимо вернулась к печи.

На улице суетились мужики. Ерофеич уже распределил работы – и куда подевалась его вечная нерасторопность? – мимо меня протащили длинное бревно, кто-то звенел пилой, кто-то долбил местами мёрзлую ещё землю лопатой у частокола. Степан стоял возле будущей вышечки, задрав голову, и что-то прикидывал, щуря один глаз. Рядом уже лежали отобранные брусья – шустрый мужик, всерьёз задачу принял.

Двое мальчишек – Прошка и ещё кто-то – пилили бойницу в частоколе под присмотром деда Игната, который руководил процессом исключительно при помощи мата. Пила визжала, опилки летели, дед Игнат стоял, подбоченясь, и крыл пацанов такими конструкциями, которые и на ярмарке не каждый извозчик бы выдал.

У дальнего конца частокола валуйковские мужики уже копали. Петри в неизменной шляпе размечал колышками линию будущего рва, отмеряя шагами расстояние от стены. Дело он своё знал – колышки стояли ровно, через равные промежутки, будто по нитке.

Работа шла.

На всё это бесстрастно взирала коза, меланхолично жующая засохший прошлогодний стебель.

Я постоял на холме, оглядел всё это, вздохнул, и, поправив саблю на поясе, медленно пошёл в деревню. У меня тоже были дела. Много. На десятерых. А я – один. И за меня их никто не сделает.

Под сапогом чавкнула грязь. Я спустился с холма и пошёл работать.

Глава 4

Прошло часа два. Я успел обойти ров, который мужики начали копать перед воротами, поругаться с Ерофеичем из-за того, что колья для дна рва получились слишком короткие, поговорить с Кузьмой, оценить заготовку для вертлюга и даже немного помочь мужикам, строившим вышечку, когда в ворота заколотили наши лесорубы.

Запыхавшиеся, красные, все с выпученными глазами. За главного в этой партии был Митяй – мужик лет тридцати, кудлатый, с бородой до груди. С ним – ещё четверо. Четыре лесоруба и охранение с поджигой, стало быть.

– Барин! – заорал Митяй, ввалившись в ворота. – Барин, там мертвяки! В лесу!

Я отставил кружку с водой – денёк выдался тёплый, и я успел основательно запыхаться, даже сюртук снял. Посмотрев на Митяя, я почувствовал, как сердце медленно уходит в пятки. Не успели. Орда пришла. Теперь-то нас всех и…

– Так. Стой, – то ли Митяю, то ли самому себе, скомандовал я. – Дыши. Сколько их?

– Пятеро, барин, – Митяй согнулся пополам, упираясь руками в колени. – Мы это… как вы учили – увидали, да дёру. Еле ушли!

– Еле ушли? – я, моментально успокоившись, вскинул брови. – От пяти мертвяков? С поджигой и топорами?

– Так точно, барин, – подтвердил Митяй, всё ещё не поняв моего тона. – Как вы и говорили…

– Ну да, ну да… – пробормотал я. – А стрелять хотя бы пробовали?

– Конечно! – воодушевлённо подтвердил мужик. – Стреляли – да не попали. А перезаряжать уж не стали, драпанули, что было ног, – широко улыбнулся невероятно гордый собой лесоруб.

– Поня-я-ятно… – протянул я и оглядел не сулившим ничего хорошего взглядом пятерых здоровых мужиков с топорами и огнестрельным оружием, сбежавших от пяти бродячих мертвяков, которые, судя по всему, даже не были откормленными, – и почувствовал, как в затылке начинает пульсировать раздражение.

– Значит, получается, – стараясь говорить как можно спокойнее, начал я. – Вы, пятеро мужиков при оружии, не смогли сладить с пятью мертвяками. Которые, ходят медленнее, чем пьяный дьячок с обедни. Стрелок, значит, промазал. А остальные что? Топорами помахать забыли? Или побоялись, что топор затупится?

Перед воротами повисло густое молчание. Митяй шмыгнул носом. Кажется, до него стало доходить, что барин не то, чтоб не гордится тем, как выполнили его наказ, а очень даже наоборот.

– Ладно, – вздохнув, сказал я. – Сейчас вы идёте к Ерофеичу. Все пятеро. Скажете ему, что я велел поставить вас на ров. Копать, пока не стемнеет. Завтра – опять копать. Послезавтра – тоже. Пока не научитесь отличать мертвяка от пугала. Ясно? Ну и хорошо. Свободны.

Мужики понуро поплелись искать Ерофеича. Митяй, уходя, оглянулся – видно, хотел что-то сказать, но передумал. И правильно. Иногда лучше молчать, чем говорить. Посмотрев им вслед, я тяжело вздохнул, допил воду, и, подхватив сюртук, двинулся к дому.

* * *

В кабинете я пару минут постоял, глядя в стену и думая о том, что нагрешил я в этой жизни не так уж и много. По крайней мере, расплата за грехи мои, коей, несомненно, стало Малое Днище с его населением, казалась мне несколько несоразмерной.

Пять обычных, дохлых, медленных мертвяков, от которых любой здоровый мужик с топором отобьётся, если не будет стоять столбом от страха, – и мои лесорубы от них сбежали. А ведь таких мужиков у меня двадцать пять. И Григорию их ещё в ополчение превращать… Эх. Удачи охотнику…

Впрочем, злиться на мужиков было бессмысленно. Они не солдаты. Они крестьяне, которые до моего приезда прятались за частоколом и молились, чтобы мертвяки прошли мимо. Их нужно учить. Но учить – это время, а времени у меня не было.

Зато у меня была идея.

Я открыл нижний ящик стола, отпер шкатулку и достал камень. Зелёный, тяжёлый, он лежал на моей ладони. Холодный, гладкий и тихий. Ни вспышек, ни зова, ни зелёного свечения – просто камень. Пока не наденешь.

Что ж, кажется, настало время его испытать.

Я сунул камень в карман, взял штуцер, перевесил саблю поудобнее, и, проверив в жилетном кармане терцероль, вышел из кабинета. Зашёл в кладовку, прихватил там пустой мешок и двинулся на выход.

У ворот, ожидаемо, я столкнулся с Ерофеичем.

– Барин, а вы куда это? – староста с подозрением уставился на мешок.

– В лес, Ерофеич. Ненадолго. У меня там дело есть.

– Один? Да нашто? Мужиков возьмите!

– Нет, Ерофеич. Мужики мне пока только мешать будут.

Ерофеич открыл рот, закрыл, потоптался – и отступил. Спорить с барином, когда у того такое лицо, было бесполезно, и Ерофеич уже успел это выучить. Я дождался, пока за мной закроют ворота, и неспешно двинулся по дороге.

До места, где лесорубы рубили деревья, я добрался за полчаса. Посреди поляны валялись три срубленных бревна, вокруг были следы. То ли мужики натоптали, то ли уже мертвяки – неясно. Да и неважно. Сунув руку в карман, я достал камень, надел на шею и огляделся.

Мертвяков я учуял раньше, чем увидел. Не носом – даром. С камнем на шее мир изменился, и холодные, тусклые огоньки мёртвых разумов проступили в темноте леса, как угольки в остывшей золе. Пять штук, россыпью, шагах в ста от поляны. Бродили меж деревьев, бессмысленно, как скотина в загоне.

Без камня я бы их на таком расстоянии не почувствовал. А с камнем видел – ясно, отчётливо, будто кто-то протёр запотевшее стекло. Каждый огонёк – отдельный, хорошо различимый, со своим размером и яркостью. Четыре совсем тусклых, еле тлеющих. Один – чуть ярче, чуть крупнее. Не откормленный, нет – просто посвежее, поплотнее, не так давно поднявшийся.

Я проверил штуцер, вытащил саблю и пошёл к ним.

Первого нашёл у поваленной берёзы. Обычный деревенский мертвяк – в лаптях, в дырявой рубахе, кожа серая, зубы оскалены. Стоял и покачивался, будто задремал на ходу. Я подошёл сзади и рубанул по шее, вложившись всем телом. Голова отлетела в кусты, тело ещё постояло секунду – и осело, как мешок с отрубями.

Второй и третий обнаружились рядом, шагах в двадцати. Эти меня почуяли, шли навстречу, парой, вяло переставляя ноги и цепляясь за корни. Одного я достал саблей – рубанул дважды, голова повисла на лоскуте кожи, пришлось добивать. Второй развернулся на шум, потянулся ко мне руками – медленно, лениво, как спросонья. Терцероль грохнул, голова мертвяка дёрнулась и лопнула, брызнув бурым по стволу берёзы. В ушах зазвенело.

Четвёртый вылез из-за сосны – видно, шёл на звук. Этот был посвежее: кожа ещё не совсем серая, одежда целая, мундир – то ли солдатский, то ли егерский, не разберёшь. Двигался он бодрее других, хотя следы разложения были явно видны. Я прицелился и всадил ему пулю в лоб с десяти шагов.

Остался пятый.

Я нашёл его шагах в пятидесяти, за оврагом. Крепкий был мужик, и одежда добротная – сапоги, армяк, кушак. Лицо перекошено, но не разложившееся – значит, совсем уж недавний. Зубы целые, руки не скрючены. Шёл ровно, не шатаясь, уверенно нацелившись на меня.

Я остановился, убрал саблю в ножны, и сжал камень через рубаху. И почувствовав ровное и тёплое биение силы, «потянулся» разумом к мертвяку.

Огарочек. «Некроника» была права – именно так это и выглядело. Тусклый, мерцающий огонёк на краю сознания, похожий на свечу, которую задувает сквозняк. Только этот огонёк был не тёплый, а ледяной, и от прикосновения к нему по тем, невидимым пальцам, которыми дотягиваешься до мёртвого разума, будто холод прошёл. Словно руку в январский ручей сунул.

Так, ну поехали.

– Стоять, – сказал я. Вслух, хотя, наверное, не обязательно было – в «Некронике», вроде как, о мысленных приказах говорилось. Но вслух мне было привычнее.

Прошла, наверное, секунда – и мертвяк замер. На полушаге, с поднятой ногой, качнулся – и застыл, как столб. Бельма уставились на меня, и в них мелькнул какой-то отголосок былого разума.

Работает. Работает, дери меня черти!

Я подождал. Мертвяк стоял. Не дёргался, не рвался – просто стоял, замерев посреди леса с поднятой ногой. Со стороны это, наверное, выглядело комично. Ага. Сгореть от смеха, если б кто из церковников увидел…

– Иди, – сказал я и мысленно представил: шаг вперёд, ко мне.

Мертвяк опустил ногу и пошёл. Медленно, неуклюже, но – пошёл. Ко мне. Как телок на верёвочке.

– Стоять.

Встал.

– Сядь.

Ничего. Стоял, покачивался. Я представил ярче – задницей вниз, на землю, сесть. Мертвяк дёрнулся, повёл плечом – и тяжело рухнул на колени, а потом завалился набок.

Ну, почти…

– Встань.

Мертвяк неуклюже поднялся. С трудом, коряво, цепляясь руками за землю, – но встал.

Я гонял его минут десять. Стоять. Идти. Стоять. Повернуться. Идти туда. Стоять. Простые команды – как с собакой, которую учишь впервые. Мертвяк слушался, но туго, с задержкой, будто команда доходила до него через болото – медленно и с потерями.

Когда я просил что-то сложнее «иди» и «стой», начинались проблемы: мертвяк путался, дёргался, застывал, а один раз вместо «повернись направо» развернулся кругом и пошёл обратно в лес, и мне пришлось хватать его заново, сжимая огарочек до ломоты в висках.

Однако он меня слушался.

К этому моменту мы с моим подопечным мертвяком уже успели перебраться через овраг и вернуться на место вырубки. Присев на пень, я попытался отдышаться. Виски ломило, но терпимо – камень брал на себя основную тяжесть. Без камня после десяти минут такой работы у меня бы кровь из носа пошла. С камнем – просто ноющая боль, как от долгого чтения при плохом свете.

Так. Ну, попрактиковался я, хорошо. Как бы теперь пользу из этого извлечь?

И тут я увидел топор.

Он валялся в кустах шагах в пяти от меня. Обычный колун с берёзовым топорищем, ничего особенного. Видимо, мои растяпы обронили, когда от ужасных мертвяков драпали. Вот же балбесы…

Так. А что, если…

– Подойди, – скомандовал я мертвяку. – Подними.

Мертвяк подошёл к кустам, постоял, покачиваясь. Я мысленно сжал огарочек крепче и представил: топор, на земле, взять, поднять. Руки мертвяка дёрнулись, пальцы разжались и сжались – раз, другой, третий, – и, наконец, ухватили топорище. Держал мертвяк топор криво, одной рукой, как палку.

– Обеими руками, – сказал я и показал мысленно: двумя руками, крепко, за рукоять.

Мертвяк перехватил. Коряво, но получилось.

– А теперь, – я встал с пня и подошёл к ближайшему дереву, молодой сосенке в руку толщиной, – руби.

И представил: замах, удар, топор в дерево. Сильно, как рубишь дрова. Как живой мужик рубит дрова.

Мертвяк подошёл к сосне. Замахнулся. Ударил…