Текст книги "Барин (СИ)"

Автор книги: Юрий Уленгов

Соавторы: Алекс Хай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Я изогнул бровь.

– Что ты об этом знаешь?

Отец Никодим тут же сменил выражение лица. Хитрость и любопытство как ветром сдуло, и на их место заступило нечто совсем другое – серьёзное, тяжёлое, упрямое. Я уже видел это выражение. Совсем недавно. На лице Ерофеича.

– Знаю много, барин, – сказал призрак тихо. – Да говорить не могу, не обессудьте. Клятва мною дадена такая, что даже в посмертии обойти возможности нету.

Я стиснул зубы. Второй раз за сутки! Та же песня, тот же куплет. Клятва, тайна, не могу, хоть стреляйте. Только на этот раз – призрак. Которого даже за ворота не выгонишь.

– Да вы сговорились, что ли? – не выдержал я. – Все надо мной, что ли, издеваетесь? Один – клятва, молчу. Другой – клятва, молчу. Может, мне ещё Буяна спросить? Он тоже, небось, клятву давал?

– Никак нет, барин, – отец Никодим развёл руками. – Не издеваемся. Просто так вышло. Вот если вы мне правильные вопросы зададите – тогда, может, кой-чего и смогу рассказать. А вот так, напрямую – уж простите, никак.

– Правильные вопросы – это какие?

– А вот до этого, барин, вы сами дойти должны, – призрак всплеснул руками с видом искреннего сожаления. – Не серчайте. Рад бы помочь, да руки связаны. Вернее, – он глянул на свои полупрозрачные ладони, – то, что от них осталось.

Я смотрел на него и пытался решить, злиться мне или смеяться. Покойный поп, застуканный за подглядыванием в бане, рассуждает о тёмном даре и правильных вопросах. День, который начался с неожиданной яичницы и цикория, заканчивался разговором с призраком о клятвах, которые действуют даже после смерти. Нормально. Обычный вечер в Малом Днище, ни дать ни взять.

– Ладно, – сказал я. – Ладно уж.

– Вы, если чего надумаете, – отец Никодим поднял палец, – в церквушку приходите. Там и пообщаемся. Без лишних глаз, так сказать. – Он покосился на баню и добавил тише: – И без лишних… эт самое…

– Без лишних щелей, – подсказал я.

– Вот-вот, – призрак закивал и начал бледнеть, растворяясь в сумерках. – Приходите, барин. Буду ждать. Всенепременно буду…

Голос растаял вместе с фигурой. Воздух чуть дрогнул – и всё. Только запах ладана остался, слабый, мимолётный, и тот через секунду растворился в банном пару.

Я постоял, почесал затылок и пошёл домой.

Мысли путались. Не деревня, а бардак какой-то! Все знают больше меня, и все молчат, как рыба об лёд! Будто в игру какую-то со мной играют! «Правильные вопросы» – это какие? Ну, судя по всему не «расскажи мне всё, что знаешь о моей матери и наследственном некромантическом даре». Видимо, клятва работает так, что прямо рассказать нельзя, а вот ответить на конкретный вопрос – можно? Или не так?

Нужно посмотреть в «Некронике». Вдруг там есть что-нибудь про призраков и клятвы. А если нет… Если нет, остаётся один вариант – идти к Настасье. Не факт, что девушка знает, о чём речь, но советоваться мне больше не с кем.

При мысли о Настасье настроение почему-то поднялось, и я поймал себя на том, что насвистываю. Но тут же оборвал. Нашёл время. Первым делом – оборона. Девушки – потом. Если на них время останется.

Я толкнул дверь барского дома, поднялся по лестнице, и уже на пороге кабинета услышал за спиной торопливые шаги.

– Барин! Барин, ужинать-то будете? – Раскрасневшаяся Глафира стояла внизу, придерживая передник. – У нас каша с грибами, и пироги тётка Матрёна напекла…

– Буду, – угрюмо буркнул я – Неси в кабинет.

Каша с грибами и пироги – это прекрасный ужин. Особенно – если добавить к нему бутылочку «Крымского». Праздновать мне было нечего, но я всем нутром ощущал, что если немедленно не выпью – сорвусь и кому-нибудь нагрублю. А ведь вокруг меня – достаточно милые люди… Вон, накормить хотят…

Давая волю раздражению, я хлопнул дверью так, что с потолка посыпались опилки, сел за стол, зажёг свечу и вытащил из ящика «Некронику».

Глава 19

Однако, вопреки моим чаяниям, ни на следующий день, ни через день, ни даже через три, свободного времени у меня не оказалось. Рабочих рук ощутимо не хватало, и мне не оставалось ничего, кроме как переодеться в робу и присоединиться к мужикам.

Пот заливал рубаху, рукоять топора набила мозоли на ладонях – поверх тех, что уже были, – но тело, как ни странно, радовалось работе. Наверное, потому, что работа – это простое, понятное дело: замахнулся, ударил, дерево упало. Не то что тайны, клятвы и призраки, подглядывающие за бабами.

Я рубил, чистил от веток и таскал, а голова тем временем была занята другим.

Кое-что в «Некронике» тем вечером я всё-таки нашёл. Упоминание о призраках там имелось. Куцее, вскользь, будто автор считал тему не стоящей подробного разбора. Но одна фраза зацепила меня и не отпускала. Звучала она так:

«Безвинно убиенные по чьей злой воле оставляют по себе духовное воплощение, суть эманацию духа своего, и тот, кто даром вразумления наделён, способен оных духов зрети и беседу с ними вести. Освободити же духа возможно лишь двумя путями: обретши кости его и предавши оные огню, либо же отмстивши убийце его…»

Я перечитал этот отрывок раз пять, прежде чем до меня дошло.

Безвинно убиенные. По чьей злой воле. То есть – не те, кого сожрали мертвяки, не те, кто помер сам, от старости или пьянства, как, собственно, и полагалось помереть отцу Никодиму по версии Ерофеича. Безвинно убиенные – это те, кого убили. Намеренно. Со злым умыслом.

И тогда получается, что и отца Никодима, и мою мать убили. Намеренно, с умыслом, с какой-то целью. Понять бы только, кто и зачем…

Не с этими ли обстоятельствами связана клятва? Не потому ли молчат и Ерофеич, и Никодим – что знают, кто убийца? Но почему? Кому они дали клятву? С чего им покрывать убийцу? Чтобы обезопасить его от меня… Или меня от него?

Вопросов с каждым днём становилось всё больше, а ответов не прибавлялось. И с каждым днём я убеждался, что разобраться в этом будет очень и очень сложно. По крайней мере – самостоятельно.

– Барин! Водички не желаете?

Я поднял голову. Передо мной стоял один из михайловских, протягивая ковшик. Я взял, отпил холодной и оттого невероятно вкусной колодезной воды, и сел на пенёк, оглядывая место работы.

Почти закончили. За эти несколько дней мы проделали работу, от объёма которой у меня самого голова шла кругом. Вырубка тянулась вдоль всего лесного края деревни – деревья лежали навалом, крест-накрест, в три-четыре слоя, образуя такой бурелом, что через него и здоровый мужик продерётся не сразу, а уж мертвяк и подавно. Оставался дальний край, но там работы на пару часов, до темноты как раз управятся.

Мужики работали на совесть. Михайловские охотники рубили наравне с моими, валуйковские тоже не отставали. Может, потому, что барин работал с ними бок о бок – в старой рубахе, с топором, мокрый как мышь, и матерящийся не хуже деда Игната, когда очередная берёза падала не туда, куда надо. А может, просто понимали, для чего всё это. Когда орда на пороге, дурака валять желания не возникает.

Кое-какие сюрпризы для непокойцев мы тоже подготовили. Горшки с огнём испытания прошли на ура, и даже многоствольная поджига, которую мужики, не сговариваясь, окрестили Большой Дурой, пальнула пару раз и не развалилась. В итоге решили её задействовать: если уж испытания выдержала, так и в бою не подведёт. Главное с порохом не переборщить.

Фальконет пристреляли, места для стрелков определили и пометили, артиллеристов выделили… Ну и ещё всякого по мелочи придумали.

С Григорием, Петри и Егором мы ещё несколько раз обсудили и утвердили план обороны. Можно сказать, что к приходу орды мы были готовы. Если к такому вообще можно быть готовым.

Я встал, отряхнулся и посмотрел на садящееся солнце. Косые лучи пробивались сквозь оставшийся лес и ложились длинными полосами на срубленные стволы. Пора и честь знать. То, что осталось, мужики доделают сами.

Прихватив топор, я зашагал в деревню.

* * *

Вымывшись и переодевшись в чистое, я стоял посреди кабинета и думал. Наконец-то выдался свободный вечер. Первый за три дня, когда не нужно валить лес, крутить патроны или выслушивать доклады Ерофеича о том, сколько муки осталось и на сколько ртов хватит. Мысль о том, чем заняться, пришла в голову сама по себе.

Нужно сходить к Настасье. Не давала мне покоя эта история с призраками и клятвами, а девушка, при всём её «я простая деревенская травница», явно знала больше, чем говорила. И кроме неё мне спросить не у кого – Ерофеич замкнулся, Никодима и мать я больше не видел, а «Некроника» отвечала на один вопрос и тут же порождала десять новых.

Ну и вообще, интересно было поглядеть, как живёт травница. Ни разу у неё не бывал – всё как-то она ко мне приходила, а не я к ней.

Решено!

Я прицепил саблю, сунул в карман терцероль и вышел из дома.

Изба Настасьи стояла на отшибе, в стороне от остальных, за неприметной тропинкой, которая сворачивала с деревенской улицы и терялась в зарослях бузины. Я шёл по ней, отводя ветки, и думал о том, что место выбрано не случайно – травнице, которую в любой момент могут объявить ведьмой, лучше жить подальше от чужих глаз.

Вскоре показалась изба за невысоким забором. Изба, кстати, крепкая, ладная – небогатая, но ухоженная. Крыша перекрыта явно недавно, наличники на окнах резные, крыльцо подметено. Чистенько и аккуратно. Приятно.

Дойдя до невысокого заборчика, я остановился и присвистнул.

Садик за забором производил впечатление. Не чета тому запущенному клочку земли у барского дома, куда Настасья ходила за травами. Здесь грядки были вскопаны и укрыты рогожей, кое-где уже пробивалась ранняя зелень. Вдоль забора росли кусты смородины, голые ещё, но подрезанные, подвязанные. У южной стены избы – низенький парничок из жердей и промасленной холстины, под которым, видимо, подрастала рассада. И всё расчерчено по грядкам с такой тщательностью, что впору было заподозрить немецкую кровь в хозяйке. Земля ещё не отошла толком, а Настасья уже вовсю готовилась к сезону.

Хм, выглядит так, будто садик у барского дома был не столько необходимостью, сколько поводом. Может, там и впрямь росло что-то, чего здесь не было, но глядя на это великолепие, сомнения закрадывались.

Я толкнул калитку, прошёл по дорожке из плоских камней, поднялся на крыльцо и постучал.

Из-за двери донёсся раздражённый окрик:

– Закрыто! Сюда нельзя ходить, сколько раз говорила! Кто там? Что случилось?

Я хмыкнул. Вот тебе и тихая, лукавая Настасья с бойкими глазами. Оказывается, может быть и вот такой – злой, колючей, как ежиха, которую разбудили не вовремя. Забавно. И, пожалуй, даже располагает.

– Ну раз нельзя – тогда я как-нибудь в другой раз, – сказал я и сошёл с крыльца.

За спиной лязгнул засов, скрипнула дверь.

– Ваше благородие?

Я обернулся. На пороге стояла Настасья. Рукава рубахи закатаны до локтей, руки перепачканы чем-то жёлто-зелёным – то ли пыльца, то ли растёртые листья… Волосы собраны в узел на затылке, из которого выбились пряди. На щеке – мазок того же жёлтого. И выражение лица – от раздражённого к смущению и обратно, и всё это за одну секунду.

– Простите, барин. Я думала, это опять кто-то из деревенских. Повадились ходить, то зуб болит, то дитё не спит, то корова не доится… Случилось чего?

– Да нет, – сказал я. – Просто минутка свободная выдалась. Первая за три дня, если честно. Решил зайти, спросить у тебя кое-что, но, вижу, не вовремя…

– Да вы проходите, – она отступила в сторону.

– Так ведь нельзя же, – я кивнул на дверь.

– Вам, – она сделала ударение на этом слове, – можно.

Мне не осталось ничего, кроме как развести руками, усмехнуться и войти.

Внутри было… интересно. Вот, пожалуй, самое точное слово. Не бедно, не богато – интересно. Печь, лавки, стол – всё как в любой избе. Но на этом сходство заканчивалось.

Под потолком висели пучки трав – десятки пучков, сотни, перевязанных бечёвкой и развешанных на жёрдочках так густо, что потолка было почти не видно. Пахло сложно и пряно, и с каждым шагом менялся запах – мята сменялась полынью, полынь – чем-то цветочным, сладким, отчего слегка кружилась голова, этот запах переходил в терпкий, почти мускусный…

На полках вдоль стен были расставлены глиняные горшочки с деревянными крышками, каждый был подписан аккуратным почерком. Рядом – мешочки из грубого полотна, перевязанные разноцветными нитками. Стеклянные бутылки с тёмными и светлыми жидкостями. Сушёные грибы на нитке, связка чесноку. И книги – три или четыре потрёпанных тома на отдельной полочке, прикрытые чистой тряпицей.

Я невольно вспомнил подвал на Ведьмином острове, где хранились материнские вещи. Похоже, очень похоже – та же логика расположения, тот же принцип: всё под рукой, всё на своём месте, каждый горшочек знает своё имя. Только там было заброшено и пыльно, а здесь всё живое, рабочее, тёплое…

– Присаживайтесь, барин, – Настасья кивнула на лавку у стола. – Чаю?

– Не откажусь.

Она засуетилась у печи – привычно, ловко, без лишних движений. Сняла с крюка глиняный чайник, плеснула кипятку в кружку, бросила щепоть чего-то из одного мешочка, щепоть из другого… Отвар зашипел, запахло цветами, целым букетом, и от этого букета в голове как-то сразу прояснилось, будто протёрли мутное стекло.

– Цветочный, – сказала Настасья, ставя кружку передо мной. – Бодрит, голову чистит и настроение поднимает. Это если совсем коротко.

Я благодарно кивнул и отпил из кружки. Чай был горячий, чуть горьковатый, и с приятными медовым послевкусием. Хорошо…

Пока пил, я огляделся. На рабочем столе у окна были нож, каменная ступка, горстка засушенных лепестков жёлто-зелёного цвета. Рядом – банка, в которой таких лепестков было ещё с полфунта. И немного порошка, в который Настасья, видимо, уже успела часть растолочь, прежде чем я её прервал своим визитом. Вот этой пыльцой у неё и были перепачканы руки.

Было в этом что-то… правильное. Смотреть, как кто-то занимается своим делом – настоящим, не из-под палки, а потому что умеет и любит. Как Кузьма у наковальни. Как Григорий в лесу. Как Настасья – здесь, среди своих горшочков и трав.

– Так зачем пришли, барин? – спросила она, присев напротив и обхватив ладонями свою кружку. – Чего спросить-то хотели?

Я помолчал, собираясь с мыслями. Потом решил – а чего тянуть? – и рассказал.

Всё без утайки. Про призрака матери, что указала мне дорогу на ведьмин остров. Про Никодима. Про клятвы, что связывали и живых, и мёртвых. Про то, что написано в «Некронике» – что призраками становятся только невинно убиенные, и это означало, что и Никодима, и мою бедную мать, которую я не знал и не помнил, кто-то убил…

О том, что совсем не понимаю, что с этим всем делать – тоже рассказал, хоть и было это необязательно. Просто хотелось облегчить перед кем-то душу. Перед кем-то, кто поймёт, о чём я говорю. Устал я весь этот груз в себе тягать, если честно…

Настасья слушала, не перебивая, и по мере моего рассказа лицо её менялось. При упоминании матери она нахмурилась, при слове «убита» – сжала губы. Когда я дошёл до клятв, медленно опустила кружку на стол. Когда я замолчал, она тоже молчала – долго, с минуту, может больше.

– Про призраков я вам ничего не скажу, барин, – произнесла она наконец. – Мой дар – другой природы. Я их чувствую – как сквозняк, что ли, или как холодное пятно в тёплой комнате. Но не вижу и не слышу. Так что тут я вам не помощница. Да и с клятвами не помогу. Я ж не знахарка, не ведунья. Простая деревенская травница. Знаю, как отвар смешать, чтоб бодрил и спать не давал. Знаю, как здоровье вернуть. Знаю даже, как мертвяцкую порчу вытянуть. Но это…

Она покачала головой.

– Слыхала, что такое бывает. Мать упоминала. Но подробностей не знаю.

Я вздохнул. Чего-то подобного я и ожидал, но всё равно было досадно.

Настасья молчала, глядя в стол. Потом подняла голову, и я увидел, что лицо у неё изменилось. Раздражение, с которым она открыла дверь, и деловитость, с которой заваривала чай, – всё это ушло. Осталось что-то другое. Тихое. Грустное.

– Значит, вашу мать убили, – сказала она медленно, будто пробуя слова на вкус. – Значит, правда. Я… подозревала. Слухи-то ходили разные. Старики шептались, что не своей смертью ушла. Но одно дело слухи, а другое… – она помолчала. – Я ведь её помню, барин. Смутно, совсем мала была. Но помню. Добрая была, приветливая. Меня по голове гладила, пряник дала как-то. И улыбалась так… тепло. А потом – раз, и нету. И никто ничего не говорит, только шепчутся по углам.

Она не договорила. Помолчала, потом заговорила – тише, другим голосом:

– Моя мать тоже… Не так, конечно. Её не убивали. Она просто… не смогла. Столько людей вылечила – от лихорадки, от морового поветрия, от укусов мертвяцких. Когда лихоманка ходила, полдеревни спасла. Дни и ночи напролёт, от постели к постели, и ни одного не потеряла, ни единого! А потом у соседки коровы передохли, – голос Настасьи стал жёстче. – А кто виноват? Травница, конечно. Ведьма. Порчу навела, не иначе. Побежали к батюшке, батюшка побежал к исправнику… Пришлось уходить. Ночью, с узелком, как тати… Мне семь лет было. Дед ваш приютил, царствие ему небесное. Единственный, кто не побоялся. А мать… она после того побега уже не оправилась. Будто надломилось что-то. Всех лечила, а себя – не смогла. Сгорела, как свечка…

В избе было тихо. За окном догорал закат, и последний свет ложился Настасье на лицо, высвечивая скулы и тёмные ресницы. Печь негромко потрескивала, пахло травами и цветочным чаем, и вся обстановка – тёплая, тесная, уютная – была такой, что хотелось остаться и никуда не уходить. По щеке Настасьи покатилась одинокая слезинка, разделяя щеку на две равные части…

Неожиданно для себя самого я протянул руку и стёр слезу кончиком пальцев. Кожа у неё была тёплая и гладкая, и палец мой, за последние дни покрывшийся мозолями и ссадинами, на этой коже смотрелся грубо и неуместно.

Настасья повернулась ко мне. Глянула тёмными, блестящими глазищами – и я утонул. Она смотрела прямо на меня, и во взгляде этом было столько всего, что я, повидавший за свою короткую жизнь немало женских взглядов, вдруг оробел и дрогнул.

Я потянулся к ней – за цветочным ароматом, к приоткрытым губам. Она подалась навстречу. Между нами оставалось ладонь, не больше, я уже чувствовал на своём лице её дыхание, и запах её – мяты, цветов, юности и невинности…

И в этот момент внутри меня что-то лопнуло.

Будто натянутая струна дёрнулась и оборвалась. Я не сразу понял, в чём дело, но уже через секунду от осознания произошедшего мне стало не по себе. Огонёк – один из четырёх, тот, что тлел в лесу у тракта, – вспыхнул ярко, судорожно, и погас. Как задутая свеча.

Я дёрнулся и отпрянул.

Настасья распахнула глаза.

– Что?..

Ответить я не успел. Потому что в ту же секунду, разорвав вечернюю тишину, загрохотал колокол. Тяжёлый, хриплый, частый звон – не благовест, не набат, а именно тревога, бешеный звон, от которого дрожали стены.

Отец Никодим бил в колокол так, будто от этого зависело посмертие его души.

А с вышки, перекрывая колокол, донёсся крик дозорного:

– ТРЕВОГА!

Глава 20

Я выскочил из избы, на бегу поправляя саблю. Колокол бил, не переставая – частые, тяжёлые удары, от которых, казалось, дрожал воздух. Отец Никодим старался вовсю – и дай бог ему здоровья, хотя здоровье призраку, строго говоря, ни к чему.

Настасья выбежала следом, на ходу вытирая руки о передник.

– В дом! Запрись и не выходи! – рявкнул я через плечо.

– Барин, у меня раненых принимать можно, если что, у меня всё готово…

– Потом! Сейчас – в дом!

Она хотела сказать ещё что-то, но я уже бежал по тропинке, перепрыгивая через корни, и слышал только колокол, колокол, колокол… Бузина хлестала по лицу, сапоги скользили на мокрой траве, а о бедро билась сабля.

Погас огонёк мертвяка, что следил за трактом. Значит, я оказался прав: мертвяки идут по пути наименьшего сопротивления – по дороге. То есть оттуда, откуда мы их и ждали. Это – хорошие новости. Какие будут плохие? Сложно сказать. Доберусь до вышки – увижу.

Добежав до деревенской улицы, я увидел, что всё уже пришло в движение. Мужики выскакивали из изб, бабы тащили детей. Кто-то орал, кто-то матерился. Мимо меня пронёсся Алёшка с поджигой наперевес и чуть не сбил с ног деда Игната, который шёл к частоколу с рогатиной на плече и фузеей в руке, бурча что-то непечатное.

Я подбежал к воротам и взлетел на вышечку. Наверху уже стоял дозорный – один из михайловских, с фузеей наперевес, бледный как мел.

– Что видишь?

– Вон, барин, глядите! По дороге чешет!

Я посмотрел в указанном направлении. По дороге в облаке пыли неслась четвёрка лошадей, запряжённая в нечто, что при всём воображении было трудно назвать определённым словом. Не карета, не телега, не кибитка – а какая-то помесь всего сразу. По бокам – ящики, притянутые верёвками, сзади болтался отвязавшийся бочонок, подпрыгивая на ухабах, как мячик. На козлах, нахлёстывая коней, сидел мужик и орал:

– Отворяй! Ворота отворяй, мать твою!

С обеих сторон от кибитки неслись два всадника. Кони были в мыле. Ходуном ходили бока, из ноздрей валил пар, глаза – бешеные, белые… Так загоняют лошадей, когда за спиной – смерть.

– В ружьё! – заорал я с вышки. – Всем в ружьё! Ворота отворить!

Внизу загрохотало – мужики вскакивали с мест, хватали оружие, переругивались. Створки ворот поехали в стороны, и кибитка влетела в деревню на полном скаку, едва не снеся левым колесом столб коновязи. Кони захрапели, встали, роняя пену с удил. Мужик на козлах бросил вожжи и сидел, согнувшись, хватая воздух ртом. Рядом остановились всадники – два молодых парня со штуцерами в седельных кобурах.

Я спустился с вышки и подошёл к нему, по пути внимательно рассмотрев его повозку. Не кибитка – настоящий фургон. Длинный, сидящий невысоко над землёй, добротные борта обшиты металлом, а со всех сторон торчали металлические же шипы. Интересный транспорт…

– Ты кто такой? – спросил я, подойдя ближе.

Мужик поднял голову. Было ему лет сорок пять, может, больше. Лицо красное, обветренное, борода лопатой, глаза навыкате. Одет добротно – тулуп хороший, крепкие сапоги. На козлах, рядом с ним, – ружьё.

– Гордей, – выдавил он, всё ещё задыхаясь. – Коробейник. Гордей Силыч. А это сынки мои.

Ага. Коробейник, значит. Тот, о котором рассказывал Ерофеич. Что ж, теперь понятно, почему его фургон так выглядел. Когда зарабатываешь тем, что бродишь по замертвяченным сёлам, очень удобно иметь настоящую крепость на колёсах, в которой можно пересидеть, если что.

Как бы сейчас не вышло, что весь шум-гам из-за того, что он моего мертвяка подстрелил с перепугу…

– А чего мчишься так, будто за тобой черти гонятся? – спросил я, хотя в глубине души уже знал ответ. И – да. Моим надеждам сбыться было не суждено.

Гордей посмотрел на меня, и в глазах его было то, что я видел у валуйковских беженцев, у михайловских охотников, у всех, кто столкнулся с ордой и выжил.

– Орда идёт, барин, – сказал он хрипло. – Орда.

Вот и всё. Дождались.

Меня пробило дрожью – короткой, злой, от затылка до поясницы. Я так долго готовился к этому, так долго ждал, копал рвы и валил деревья, крутил патроны и расставлял дозорных, – и в глубине души надеялся, что всё обойдётся. Что орда пройдёт мимо, свернёт, рассеется. Что пронесёт…

Не пронесло.

Волевым усилием, стиснув зубы, я подавил дрожь и заорал так, что сам оглох:

– ТРЕВОГА! ВСЕ ПО МЕСТАМ! ОРДА ИДЕТ!

* * *

Деревня, и без того не спавшая, в мгновение ока превратилась в разворошённый муравейник.

Из изб выскакивали мужики – кто с поджигой, кто с фузеей, кто с вилами или топором… Бабы хватали детей и тащили к барскому дому – так было условлено заранее. Каменный фундамент и толстые стены – безопаснее места в деревне нет.

Одна баба бежала, прижимая к себе двоих детей, а третий цеплялся за подол и ревел в голос. Другая пыталась тащить за собой престарелую мать… Старуха стояла посреди улицы, как столб, и крестилась, пока Ерофеич не схватил её за руку и не потащил к дому.

Но сквозь этот хаос я с удовлетворением видел, как готовились мужики, и не мог не отметить: работали они слаженно. Не идеально, не как гвардейский полк на параде, но и не как стадо баранов. Каждый знал, куда бежать и что хватать.

Григорий с Егором не зря гоняли их эти дни – муштра сработала. И, что важнее, – ни один не побежал прочь. Ни один не попытался удрать. То ли потому, что бежать некуда, то ли потому, что поверили – в частокол, в ров, в барина… Хотелось бы верить, что это было основной причиной.

Егор уже стоял у частокола, распределяя стрелков по бойницам. Голос у него был ровный, командный – годы армейской службы никуда не делись.

– Левый фланг, три бойницы – Михаил, Бажен, Тимоха! Центр – я, Алёшка, дед Игнат! Правый – Петри со своими!

Григорий молча занял место на вышечке рядом с фальконетом. Проверил заряд, подсыпал пороху на полку, кивнул сам себе. Готов.

На второй вышечке суетился расчёт Большой Дуры – занимал позицию. Двое михайловских мужиков устанавливали многоствольную поджигу на подпорку, третий разматывал фитиль.

Из-за угла кузни показалась телега – Кузьма с переданными в подчинение мальчишками везли заранее подготовленные горшки с греческим огнём. Я присмотрелся к телеге и нахмурился. В её силуэте мне показалось что-то странное.

На первый взгляд – обычная телега, но поверх неё был смонтирован какой-то механизм, при виде которого я на секунду забыл об орде. Деревянная рама, рычаг, противовес из мешка с камнями, и нечто вроде ложки на конце – здоровенной, плетёной, в которую как раз помещался кувшин или горшок. Позади механизма с бледным, но до неприличия довольным и гордым лицом стоял Кузьма, поправляя очки.

– Это, – сказал я, ткнув пальцем, – что такое?

– Это, барин, не спрашивайте, как называется, – Кузьма погладил рычаг, как гладят любимую собаку, – я того не знаю. Только оно для того, чтоб горшки с огнём прямо на головы мертвякам кидать, когда через ров полезут. На полтора-два десятка саженей должно добивать. А может, и дальше.

– А ты испытывал?

Кузьма замялся.

– Некогда было, барин. В бою испытаем.

«И сожжём к чёртовой матери всю деревню», – мысленно добавил я. Но вслух ничего не сказал. Не время. Если эта штука хотя бы раз сработает, не подпалив при этом самого собретателя – уже хлеб.

– Ладно, ставь, где тебе удобно, – скомандовал я. – Только чтоб не мешала.

Кузьма кивнул, отдал команду своей босоногой армии, и те покатили адскую машину к воротам.

Я повернулся к Гордею, который уже слез с козел и стоял, привалившись к своей кибитке. Рядом с ним стояли двое парней, похожих на него как две капли воды: такие же широкие, красномордые, бородатые, только помоложе. Сыновья, стало быть. И у каждого – ружьё.

– Далеко орда? – спросил я.

– Близко, барин, – Гордей сглотнул. – За поворотом уже, может, в версте. А может, и ближе. Я от них еле оторвался, лошади чуть не пали. Много их там. Голов восемьсот, не меньше, а может, и поболе. Тёмная масса, барин, и прёт, как река в половодье. Я как увидал – так и погнал. Думал, не доеду.

Восемьсот. Восемьсот голов. Я мысленно пересчитал наши силы. Сорок с лишним стволов, считая поджиги, фузеи и штуцеры. Фальконет на вышечке. Дура на второй. Кувшины с греческим огнём. Ров глубиной в полтора роста, бурелом в три слоя, засечная полоса с кольями и верёвками. Камень в кармане. И фига во втором – чтоб не сглазить.

Негусто. Но и не пусто. Посмотрим, кто кого…

– А чего дальше не поехал? – спросил я. – Ты ж и уйти от них мог. На четвёрке-то. До Порхова бы добрался.

Гордей мотнул головой.

– Кони с ума сходят, барин. Мертвяков чуют – дуреют, храпят, слушаться перестают. Далеко я так не уеду – либо понесут в канаву, либо падут. А посреди ночи в голом поле остаться, одному, без стен… – он покачал головой. – Уж простите, не хочу.

– Ладно, – кивнул я. – Оставайся. Однако смотри: у нас тут даже бабы готовы с ордой биться. Отсидеться не получится. Будем сидеть – всех сожрут.

– Да нешто я не понимаю, барин? – Гордей выпрямился и расправил плечи. Сыновья за его спиной тоже подтянулись – молча, разом, как по команде. – Будем биться. Я да два сына моих – считай, три добрых ствола. Не первый год по дорогам катаюсь, стрелять умею, и мальцов научил. Не подведём.

Широкомордые «мальцы», как один, кивнули.

– Степан! – крикнул я. – Принимай пополнение!

Тот подошёл, оценил Гордея с сыновьями одним взглядом и молча кивнул на правый фланг. Коробейник подхватил ружьё и потрусил к частоколу, сыновья за ним.

Я огляделся. Мужики были на местах. У бойниц – стрелки, на вышечке – Григорий с фальконетом, на второй – расчёт Дуры. У ворот – кузьмовская адская машина, рядом с которой сам «собретатель» что-то лихорадочно подкручивал, а Прошка стоял с кувшином наготове и бледным лицом…

Готовы, вроде как, – в очередной раз подумалось мне.

Подбежал запыхавшийся, красный, как варёный рак, Ерофеич.

– Барин! Все бабы и дети в доме, двери заперты! Кто стрелять может – те на стенах! Запас воды притащили! Я тут остаюсь или?..

– Тут, – сказал я. – На тебе тыл. Подноси припасы, следи, чтоб раненых к Настасье тащили, если вдруг будут. И держи людей в порядке. Паника начнётся – гаси. Как хочешь, хоть ухватом.

– Понял, барин, – Ерофеич кивнул. – Сделаем.

Он убежал, а я на секунду остался один. Мысль была простая и дурацкая: интересно, есть ли у меня время покурить? Нет, наверное. Жаль.

Я поднялся на вышечку к Григорию и выпрямился во весь рост. Ветер ударил в лицо, принёс запах дыма и сосновой смолы. На фоне полной луны угрожающе маячил лес. И где-то за ним, совсем уже рядом, шла орда.

Снизу на меня смотрели лица. Много лиц. Мои крестьяне, валуйковские, михайловские, Гордей с сыновьями. Перепуганные, бледные, с белыми от напряжения пальцами на прикладах. Но – на местах. Никто не побежал. Стояли, ждали. Ждали, что я скажу.

Я вздохнул. Ров, частокол, фальконет, фузеи – всё это хорошо. И всё это бесполезно, если люди, которые должны защищать деревню, сами не верят в свою победу. Чтобы победить, нам не оружие нужно – хотя и без него никуда. Нужна вера. И, кажется, кроме меня, здесь нет никого, кто мог бы сказать этим перепуганным мужикам, что смотрят снизу на вышку, что-то такое, от чего им станет не так страшно. Или хотя бы – от чего страх отодвинется на задний план и уступит место чему-то другому.

– Слушайте меня! – я ударил ладонью по перилам вышки так, что дерево загудело. – Головы подняли! Все сюда смотрите!

Гул внизу стих. Люди жались к частоколу, стискивали фузеи побелевшими пальцами. Я видел их страх. И знал: либо сейчас страх сожрёт их, и мы проиграем, либо они сами сожрут этот страх и станут крепче.

– Сюда идёт орда. Вы все это знаете. Мы все к этому готовились – и, к сожалению, дождались. И вот сейчас вы стоите здесь и дрожите так, что оружие в ваших руках ходит ходуном. Вы боитесь.