Текст книги "Барин (СИ)"

Автор книги: Юрий Уленгов

Соавторы: Алекс Хай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

– Допустим, – кивнул я. – А почему именно ко мне? Других деревень вокруг нет, что ли?

Михаил замялся, покрутил шапку в руках и опустил глаза.

– Ну, говори давай, – сказал я. – Не бойся.

– Да говорят, барин… – он помялся ещё секунду, потом махнул рукой, будто решившись. – Говорят, фартовый вы. На мертвяков сами ходите, и не по одному, а помногу зараз, и ничего вам не делается. Смертушка вас стороной обходит. А иные шепчутся, что и вовсе заговорённый вы от мертвяков, будто боятся они вас, едва ли не разбегаются…

Я чуть не поперхнулся чаем.

– Это кто ж такое говорит?

Михаил стыдливо опустил глаза.

– Говори, – чуть жестче повторил я.

– Да слухи, барин, они ж как птицы – сами летят, не остановишь. – Мужик развёл руками. – Кто-то коробейнику словечко обронил, тот дальше понёс, на ярмарке пересказали, в трактире подхватили… Глядь – уже по всему уезду гуляет. Ещё, – он чуть помедлил, – ещё говорят, что вы добрый и справедливый. Что людей своих не бросаете. Что беженцев приняли, когда другие ворота перед ними заколачивали. Ну мы и подумали – может, и нас не прогоните…

Слухи, значит. Заговорённый от мертвяков. Фартовый. Добрый и справедливый. Я медленно повернул голову и посмотрел на Ерофеича. Тот стоял у двери и очень старался стать незаметным. Получалось у него примерно так же, как у медведя, спрятавшегося за берёзу. От моего взгляда он втянул голову в плечи и замер, как кот, которого застукали за кражей сметаны.

Я повернулся обратно к Михаилу.

– Ладно, допустим. Но ты-то, Михаил, мужик неглупый, должен понимать: вы – чужие крестьяне. У вас барин свой был. Если кто-нибудь из уезда прознаёт, что я вас у себя держу, меня первого за укрывательство беглых к ответу потянут. А то и за сманивание чужих крепостных. Оно мне надо?

Михаил кивнул. Спокойно, без суеты, словно заранее знал, что разговор свернёт в эту сторону.

– Знаем, барин. Да только, пока орда идёт, кому до нас дело? Не до того сейчас властям, уж простите. А потом… Если не поляжем – как скажете, так и будет. Велите в уезд идти, каяться – пойдём. Велите остаться – останемся. А если поляжем, – он пожал плечами, – так и спрашивать будет не с кого.

Логика была железная. Спорить здесь было не о чем. Я посмотрел на него и тяжело вздохнул:

– Ладно, оставайтесь покамест. Утро вечера мудренее. С ночлегом тяжело у нас пока, не обессудьте. Баб с детьми найдём куда приткнуть, а вам самим либо на сеновале придётся ночевать, либо в избе заброшенной – сами выбирайте. Ну и охраняйте себя ночью тоже сами, значит. Как надумаю – кликну завтра. Годится?

Михаил кивнул, поднялся и поклонился.

– Благодарствуем, барин.

Он уже шагнул к двери, когда я окликнул его:

– Постой, Михаил.

Тот обернулся.

– А вот ружьё это твоё, – я кивнул на двустволку у него на плече. – Оно у тебя откуда? Штука дорогая, у мужиков такие нечасто встретишь.

Михаил машинально, привычным движением поправил ремень на плече.

– Это мне ещё отец барина нашего подарил. Пётр Семёнович, царствие ему небесное… Я ж, – он чуть помедлил, – вроде как за главного добытчика в деревне был. Ну и… молодого барина от медведя спас. Давно, ещё когда тот мальчонкой был.

При слове «молодой барин» лицо у Михаила изменилось, будто лимон сожрал. Кровь прилила к щекам, скулы окаменели. Он выдохнул и добавил, едва слышно:

– Будь он неладен. Кто ж знал, что вот так оно обернётся…

– Ясно, – сказал я. – Ну, иди. Располагайтесь.

Михаил кивнул, надел шапку и вышел, мягко прикрыв за собой дверь.

В избе стало тихо. Марфа застыла у печи, Ерофеич – у двери. Я допил чай, поставил кружку на стол и повернулся к старосте.

– Ну что, Ерофеич? Иди сюда, присаживайся. А то маячишь там, как неродной… А ты, Марфа, пойди подыши пока свежим воздухом. У меня сейчас с мужем твоим разговор серьёзный будет.

Марфа тенью выскользнула из избы, а Ерофеич, бледный, как привидение, уселся на лавку с видом человека, которого только что приговорили к смертной казни.

Чует кошка, чьё сало съела! Ладно, сейчас мы узнаем, что там за слухи такие…

И кто их распускает.

Глава 16

Ерофеич сидел на лавке, сцепив руки на коленях, и старательно разглядывал потолочную балку. Смотрел на неё так, будто видел впервые в жизни. Тридцать лет в этой избе живёт, а тут – надо же – балку обнаружил.

– Ну, – сказал я. – Рассказывай.

– О чём, барин? – Ерофеич поднял на меня честнейшие, преданнейшие глаза.

– О барине, конечно, – хмыкнул я. – Какой он фартовый. Какой заговорённый. Как его мертвяки боятся и, того гляди, стороной обходят. С поклонами.

Ерофеич тут же вскинулся, как кот, увидевший собаку.

– А я-то тут при чём, батюшка? Это ж люди про вас говорят, не я! Вы выйдите как-нибудь на улицу да послушайте. Вы ж им надежду дали, барин! Вы ж для них – как… как…

– Ерофеич.

– … как свет в окошке, вот! – победно закончил тот, решив, видимо, что удачное сравнение всё спишет.

– Ерофеич, – повторил я терпеливо. – Допустим, люди говорят. Допустим, свет в окошке. Но в других-то деревнях про это откуда узнали? Михайлов Погост – это двенадцать вёрст по лесу, через мертвяков. Как слухи туда добрались?

– Дык вон Мишка-то пришлый верно сказал, барин! Слухи – они ж как пташки! – Ерофеич всплеснул руками. – Вылетели – и поди поймай! Разве ж за ними углядишь?

– Красиво, – кивнул я. – А вот мне интересно: как эти пташки наш частокол перепорхнули? Из-за ворот-то кто их выпустил?

Ерофеич захлопал глазами. Кажется, на этот вопрос заготовленного ответа у него не нашлось.

– Ерофеич, – сказал я. – Давай проще. Без пташек. Как слухи дальше деревни ушли?

– Ну… – он замялся. – Мож, через коробейника. Мож, ещё как…

– Какого ещё коробейника? – я непонимающе посмотрел на Ерофеича.

– Дак есть у нас один, Гордей. Из вольных. Катается между деревнями с сынками, значится, на свой страх и риск, скупает всякое, меняет на разное. Мы ему шкурки сдаём, что Григорий добывает. Ну и соли берём, когда есть, иголок, ниток, того-сего…

Интересно. То есть, в разгар мертвяцкого мора между деревнями катается вольный торговец. Либо отчаянный, либо безумец, либо заработки настолько хороши, что стоят риска. Впрочем, кто-то же должен – без такой вот мелкой торговли деревни не то чтобы умерли, но жить в них стало бы значительно тяжелее.

– А почему я его никогда не видел? – спросил я.

– Дак он к нам обычно и не заезжает, барин. На перекрёстке ожидает, что по дороге в паре вёрст. Ему к нам ехать – крюк, да и прибыли мало, деревня-то маленькая. Проще на перекрёстке обождать, мы сами к нему выходим. Когда мальчишек посылаем, когда из баб кого с ними отправляем…

Я на секунду прикрыл глаза.

– Мальчишки с бабами, значит, да? Пара вёрст, за частоколом. Через лес, где мертвяки бродят. Правильно понимаю? Ничего не упустил?

– Ну мертвяки, ну бродят. Дык что ж теперь, барин? – Ерофеич, кажется, даже обиделся. – Не жить, что ли? Вы уж не обессудьте, но мы и до вас так жили и сейчас продолжаем. Крутиться-то как-то надо. Соль сама себя не купит. Да и Гордей днём ездит, на дороге-то днём не так опасно, мертвяки днём вялые, вы и сами знаете…

Я знал. Ещё я знал, что «не так опасно» и «безопасно» – это две очень разные вещи, и что любого мертвяка, даже вялого, мальчишке двенадцати лет от роду хватит за глаза. Но ещё я понимал, что Ерофеич был прав: до моего приезда деревня как-то жила, торговала, крутилась, и если я сейчас всё это запрещу – лучше от этого никому не станет. Только злее будут. Но порядок навести придётся. Хотя бы мужика приставить вооружённого, или мальчишкам поджигу выдавать… Впрочем, это потом. Сейчас разговор не об этом.

– Ладно, – я отодвинул кружку. – С коробейником потом разберёмся. Сейчас мне другое интересно. Вот эти песни, что мне Мишка сейчас пел, про фартового, заговорённого, про то, что мертвяки боятся… Это он откуда взял? Что именно люди говорят?

Ерофеич помолчал. Потом, будто решившись, выпрямился на лавке и посмотрел мне в глаза – прямо, без обычного своего юления.

– А вы и вправду хотите знать, барин? Или мне лучше помолчать?

– Говори.

– Ну так, а вы сами посудите, – Ерофеич заговорил иначе – тише, серьёзнее, без причитаний и без своего постоянного «дык». – Вы на мертвяков ходите, как на охоту. Рубите их, стреляете, а они вас тронуть не могут. Мельницу зачистили. Заводик – там троих потеряли, царствие им небесное, но вы ж сами-то целёхоньки вышли, а там тварь была такая, что у мужиков до сих пор ноги трясутся, как вспомнят. Люди видят, барин. Люди не дураки. – Он помолчал, набрал воздуху и добавил: – И ещё я вам больше скажу.

Он снова помолчал, будто собирался с духом.

– Вы думаете, я не знаю, куда вы ходили давеча? Думаете, не догадаюсь, откуда все в грязище вернулись, когда к нам Петри людей привёл? Знаю, барин. На Комариную плешь вы ходили. На Ведьмин остров. И люди знают – не все, но кто поумнее, те сложили. И говорят, – тут Ерофеич сглотнул, но голос его стал ещё тише, – говорят, что вы наследие вашей ма…

Он осёкся и прикусил язык. Дёрнув щщекой, Ерофеич торопливо поправился:

– … что вы наследие колдовское на том острове приняли, – закончил он другими словами, глядя в стол. – И что теперь вам мертвяки нипочём.

«Вашей ма…»

Староста не договорил, оборвал себя, но слово уже повисло между нами, тяжёлое, как камень на дне колодца.

Я молча смотрел на Ерофеича, а тот сидел, уставившись в столешницу, и пальцы его подрагивали на коленях от напряжения. Вывел я его на откровенность всё-таки, и староста сболтнул больше, чем собирался. И, кажется, сейчас об этом сильно жалел.

– Ерофеич! Что ты знаешь о моей матери?

В горнице повисла тишина. Даже печь, кажется, перестала потрескивать. Ерофеич медленно поднял голову, и лицо у него было такое, какого я ещё ни разу не видел. Физиономия обычно улыбчивого старосты будто окаменела.

– Барин, – сказал он глухо. – Хоть секите…

– Ерофеич.

– Тайна не моя, и клятву я дал, – голос его стал ровным и твёрдым. – И нарушать я её не стану. Хоть она и покойнику уже дана. Не сочтите за своенравие, барин, но есть обещания, которых нарушать нельзя. Хотите – стреляйте. Хотите – за ворота гоните. А только ничего я вам говорить не буду.

Я сидел и молча смотрел на него. Ерофеич – суетливый, угодливый, причитающий Ерофеич, который ни разу мне не перечил, который бегал, кланялся, юлил и выкручивался, – сидел сейчас передо мной, как камень. Ни один мускул не дрогнул. Глаза смотрели прямо, без вызова, но и без уступки.

Он не врал и не блефовал. Он действительно скорее позволит выгнать себя за ворота, чем скажет хоть слово. Клятва покойнику – для такого, как Ерофеич, это свято. Тут не продавишь.

Знать бы ещё, что это за покойник…

Я помолчал ещё секунду, потом досадливо махнул рукой.

– Чёрт с тобой.

Я встал, подхватил ранец с пола и двинулся к двери. На пороге остановился и, не оборачиваясь, распорядился:

– Бочки, что я привёз, отнести к Кузьме в кузницу. Порох и принадлежности – ко мне в чулан. Дозорам не спать, за новыми мужиками присматривать. Чуть что – будить меня.

Не дожидаясь подтверждения, я захлопнул двери и вышел из избы.

Дверь за мной скрипнула и закрылась.

Снаружи было темно и холодно. Пахло дымом и навозом, где-то за частоколом ухнул филин, и ему из лесу ответил второй. На соседнем крыльце кто-то из валуйковских баб укачивал ребёнка, тихо напевая колыбельную – простую, заунывную, в три ноты, от которой почему-то защемило в груди. Я постоял, вдохнул сырой ночной воздух и пошёл к барскому дому.

* * *

Злой и раздосадованный, я шагал по тёмной деревенской улице, и мысли мои беспорядочно кружили, как мухи над навозом. Клятва Ерофеича, колдовское наследие, слухи, расходящиеся, как круги на воде от брошенного туда камня…

Я вздохнул. Как-то слишком быстро всё это происходит. Так, глядишь, не успеешь моргнуть – а в ворота уже церковники с солдатами стучатся. Так дело не пойдёт, но сделанного уже не воротить. Так, глядишь, рано или поздно, и до Порхова слухи доберутся. А что потом будет… Одному богу известно.

Возле садика меня что-то насторожило, и я сбавил шаг, а после и вовсе остановился, пытаясь понять, что мне показалось странным. Принюхавшись, я понял.

Запах. Тонкий, цветочный, едва уловимый – мята, ромашка и ещё что-то, чему я не знал названия, но что уже однажды чуял. И даже помнил, при каких обстоятельствах.

Я облокотился о низенький заборчик и стал ждать. Между яблонями, едва различимыми в темноте, мелькнула тень – и замерла.

Некоторое время ничего не происходило. Тень стояла за деревом и, видимо, надеялась, что я пройду мимо.

– Будет тебе прятаться, – сказал я в темноту. – Выходи, я тебя видел.

Пауза. Потом из-за яблони шагнула Настасья – и даже в темноте было заметно, что ей неловко.

– Доброго вечера, барин.

– Доброго вечера, Настасья. Чем обязан?

– Вы говорили, что я могу в ваш садик наведываться, – она чуть приподняла корзинку, накрытую тряпицей. – Вот, пришла кое-что посадить. Там, у дальней стенки, место хорошее, солнечное…

– Говорил, – кивнул я. – И слов своих назад не забираю. Вот только не говорил ли я тебе, что по ночам по деревне одной лучше не ходить?

– Говорили, барин, – Настасья быстро овладела собой и заговорила смелее. – Да только заработалась я. Пока отвары поставила, пока зелья перебрала – глядь, уже и стемнело. А что, проводить хотите?

Я усмехнулся. Кажется, в прошлый раз она о подобном и слышать не хотела. Даже фыркнула, когда я предложил – мол, не хочу, чтоб деревенские видели да судачили. А тут вдруг такое? Ну-ну.

И тут меня вдруг захлестнуло бесшабашной удалью. Может, от раздражения на Ерофеича, может, от усталости, а может – от того, что после всех этих тайн, клятв и недомолвок захотелось чего-то простого и живого.

– Хочу, – сказал я. – Но сначала хочу на добро добром ответить. Пойдём со мной. В прошлый раз ты меня угощала – в этот я тебя угощу.

– В гости, что ли, приглашаете? – в голосе её мелькнула улыбка.

– А почему нет?

– А что скажут в деревне завтра? У вас же нынче полон дом гостей.

Я устало вздохнул.

– А не плевать ли, что завтра скажут? Обо мне и так, как выяснилось, многое говорят. Да и спят они давно уже. Пойдём. Мне твоя помощь нужна.

– Никак поранились? – голос девицы тут же зазвучал обеспокоенно, по-деловому.

– Нет. Другого рода помощь, – я понял, как это прозвучало, и поспешил добавить: – Показать тебе кое-что хочу. Разобраться никак не могу.

– Ну, раз помощь – как я откажу?

Настасья вышла из полумрака, и я, наконец, разглядел её как следует. Белая рубаха, расстёгнутая на пару пуговиц, сверху – цветастый сарафан, перехваченный пояском. Тёмные волосы рассыпались по плечам, в руке – неизменная корзинка.

– Прошу, – я пропустил её вперёд.

В доме было тихо. Валуйковские бабы уложили детей, и с первого этажа доносилось только мерное сопение да изредка сонное бормотание какого-то малыша.

Мы пробирались по лестнице, как двое заговорщиков, замирая каждый раз, когда ступенька скрипела под ногой. Настасья обернулась, прижала палец к губам и беззвучно рассмеялась. Я закатил глаза. Ссыльный барин крадётся по собственному дому, чтобы не разбудить чужих детей. И смех и грех.

В кабинете я бросил ранец на пол, зажёг свечи и растопил камин. Пока огонь разгорался, достал из шкафа два фужера, откупорил бутылку крымского и разлил в оба густое, тягучее вино. Из ранца вытащил купленные у трактирщика ветчину, сыр, хлеб, расстелил на столе чистое полотенце, нарезал. Усевшись, принялся разжигать сигару – душа желала отдыха.

Настасья сидела в кресле, держала фужер двумя руками и принюхивалась. Носик её чуть сморщился.

– Что не так? – спросил я.

– Не обращайте внимания, барин, – она отмахнулась. – Я просто больше к натуральному привыкла. К ягодному, к медовому… А это, – она покрутила фужер, – кислое какое-то. И голова от него назавтра болит, говорят.

Я хмыкнул. Деревенская целительница оказалась утончённее иных петербургских дам, которым крымское заходило за милую душу.

– Так в чём вы ждёте помощи, барин? – Настасья отпила глоток, поставила фужер и выжидающе на меня посмотрела.

Я затянулся сигарой, выпустил дым к потолку и некоторое время молчал, раздумывая. Потом отпер ящик стола, достал «Некронику» и положил перед Настасьей.

Та поморщилась от дыма, но книгу взяла. Аккуратно, бережно. Раскрыла, провела пальцем по странице, перевернула, ещё одну, ещё…

– Интересная книга, – сказала она задумчиво. – И старая. Очень старая. Этому переплёту лет сто, не меньше. А бумаге – и того больше.

Я прищурился.

– В смысле – старая? Мор-то когда пришёл? Десять лет назад? Девять?

Настасья подняла на меня глаза и усмехнулась – грустно, как усмехаются над ребёнком, который спрашивает, почему небо синее.

– И что же вы думаете, барин, раньше такого никогда не было?

Я уставился на неё.

– Не первый раз мёртвые по земле идут, – продолжила она спокойно, листая страницы. – Не первый раз от живых едят. Только раньше справлялись проще и прятать проще было. Деревня поднялась – деревню сожгли. Село вымерло – списали на мор, на чуму, на гнев божий. Кто проверять станет? А сейчас… – она помолчала. – Не справились церковники, вот оно и выплеснулось.

Я затянулся сигарой и некоторое время переваривал услышанное. То есть, мертвяцкий мор не впервые идёт по этой земле? Получается, мертвяки поднимались и раньше. Просто масштаб был другой, и прятали концы лучше. Если это правда – а, судя по тому, как Настасья об этом говорила, по ровному, обыденному тону, каким говорят о вещах давно известных и много раз обдуманных, – это была правда, – то картина мира менялась довольно существенно.

– А ты откуда знаешь?

– Мать рассказывала. А ей – её мать. А ей – бабка. Дар – что мой, что ваш – он давно по земле ходит. Давно искушает. Кто-то оказывается сильнее, не ступает на тёмную тропу. А кто-то – поддаётся.

– Что ты имеешь в виду? – услышав про «тёмную тропу», я вскинулся.

– Не спрашивайте, барин, – она покачала головой. – О чём мне говорили – то я вам передаю. Я простая девка деревенская, откуда мне тайны такие знать?

Угу, простая девка. Вот только про мор знает больше, чем весь Петербург. Ну-ну. Я подумал, что она слегка темнит, но давить не стал. Налил себе ещё. Настасья своё всё ещё пила маленькими глотками.

– А от вас, – заметила Настасья, отхлебнув вина и глянув на меня поверх фужера, – уже не искры летят. Пламя тень отбрасывает. Ровное, сильное. Занимаетесь, стало быть?

Я замялся.

– Ну… так. Пытаюсь.

– И топоры, что за деревней по ночам стучали, – ваших рук дело?

Я тяжело вздохнул. М-да. Кажется, мой секрет – не такой уж и секрет…

Настасья продолжала смотреть на меня. Спокойно, без осуждения, без страха. Просто ждала ответа.

– Ты слышала?

– Да все слышали, барин. Вы бы поосторожнее. Люди разное говорят, да в одном сходятся: мол, даже если барин колдунством каким овладел на Ведьмином острове, так лучше уж с ним, чем от мертвяков полечь. Не серчайте – это не мои слова, это что в деревне говорят.

Я выругался про себя, но лицо удержал. Спросил с каменным лицом:

– И много говорят?

– Немного. Те, кто поумнее, между собой переговариваются. Те, кто поглупее, и не заметили ничего. Да только слухи всё равно расползаются. И лучше бы вам к этому готовым быть. – Она помолчала, потом вдруг спросила: – А что у вас в кармане лежит?

– В смысле?

– В сюртуке. В правом кармане. Будто уголёк тлеет.

Я хмыкнул. Полез в карман сюртука, висевшего на спинке стула, достал камень и положил на стол.

Настасья вскочила. Фужер качнулся, вино плеснуло на полотенце, но она этого не заметила – отпрыгнула от стола на два шага и прижалась спиной к стене.

– Спрячьте, – выдохнула она. – Спрячьте немедленно!

Я ничего не понял, но камень убрал – быстро, не раздумывая. Что-то в её голосе было такое, что заставило послушаться раньше, чем голова успела сообразить.

– Не так спрячьте, – Настасья стояла у стены, и руки её, которыми она только что спокойно листала «Некронику», мелко подрагивали. – Лучше, надёжнее. Если это церковники почуют – гореть нам всей деревней. И вам поперёд всех.

– Да что это такое? Поясни! – едва ли не взмолился я.

Настасья помолчала, собираясь с духом, потом сцепила пальцы перед собой и заговорила – тише, глуше, будто слова давались ей с трудом:

– Что это такое – мне неведомо. Да только чую я силу в камне этом. Злую. Чёрную. Старую, как… – она поискала слово и не нашла. – Не знаю. Да только лучше б вам эту штуку закопать где-нибудь. А ещё лучше – в болоте утопить.

– Да в чём дело-то? Ты можешь мне хоть что-нибудь объяснить?

– Нет у меня объяснений, барин, не серчайте, – она, наконец, отлепилась от стены и села обратно в кресло, но на стол, где только что лежал камень, старалась не смотреть. – Я уже говорила – я простая деревенская травница. Но зло чую. Будьте осторожны с камнем. И если почувствуете, что не то, что-то чужое, – избавьтесь. Не раздумывая.

Я сидел, молча курил сигару и смотрел на огонь в камине. Настасья допила вино одним нервным глотком и поставила пустой фужер на край стола.

– Пойду я, барин, – сказала она, поднимаясь. – Поздно уже. Не провожайте, мне тут близко, и зла по дороге нет, я знаю.

Она подхватила корзинку, шагнула к двери, остановилась на пороге и обернулась.

– Вы хороший человек, Александр Алексеевич. Не хотелось бы, чтоб вы по чёрной тропе на тёмную сторону пошли. Лучше бы вы этот камень не находили.

Она бросила на меня быстрый взгляд и вышла, прикрыв за собой дверь. Ни скрипа, ни шороха – будто её и не было.

Я сидел в кресле, докуривал сигару и смотрел, как огонь в камине обгладывает полено. Сегодняшний день породил очень много вопросов – а ответов взять и неоткуда. В ящике стола лежала древняя книга, написанная, когда мертвяки впервые ходили по земле. В кармане сюртука лежал камень, который усиливал мой дар, помогал управлять мертвяками и дважды спас мне жизнь… И от которого, по словам Настасьи, лучше избавиться. Камень, который достался мне от матери.

И будто бы все вокруг меня знали больше, чем говорили – один я, как неразумный слепой котёнок тыкался по углам в поиске ответа – и не находил. Просто замечательно!

Выругавшись, я бросил недокуренную сигару в камин, допил вино и отправился спать.

Утро вечера мудренее? Не факт. А вот вымотался я за сегодня капитально – и морально, и физически. Так что подумаю обо всём этом завтра.

Если время на размышления будет.