Текст книги "Барин (СИ)"

Автор книги: Юрий Уленгов

Соавторы: Алекс Хай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 9

Я сидел в кабинете, самым что ни на есть бесстыднейшим образом забросив ноги на стол. В руке дымилась сигара, рядом стоял бокал крымского. На коленях у меня лежала «Некроника».

Внизу было тихо – бабы давно уложили детей, мальчишки угомонились… За окном тоже было темно и тихо, даже мужики, праздновавшие победу и поминавшие погибших у костров на лобном месте, разошлись и угомонились.

Самогон у Ерофеича, видно, водился в количествах неисчерпаемых – это притом, что если старосте верить, так запасов отродясь не бывало. А что мужики пьяные – так это они сами, видать, где-то нашли, барин, ей-богу, вот те крест…

Пока они не разошлись, я слышал гомон, долетавший до моих окон. Рыжий из Валуек, наверное, в четвёртый раз пересказывал, как ловко он снёс мертвяка обратно в пролом ударом бревна, а дед Игнат – как лично упокоил десятерых, причём половину рогатиной, четверть – фузеей, а остальных – исключительно своим словарным запасом. Я не стал запрещать. Пусть пьют, пусть поминают, пусть хвастаются. Это роднит и объединяет.

Насчёт дозоров я не волновался: Григорий с Егором приняли по чарке, а дальше зорко следили за ополчением, и тем, кому заступать, многого не позволяли. В общем, на моих командиров можно было положиться.

Праздновать, впрочем, хотелось не всем. Вдова Митрошки – двадцатитрёхлетнего мужика с щитом, которого сожрали в варнице, – сидела в своей избе с бабами и выла тихо, на одной ноте. Особенной горечи ситуации добавляло то, что баба его была уже на сносях. Ерофеич, рассказывая мне про Митрошку, впервые на моей памяти дал петуха голосом – знал парня с пелёнок.

Второй, Ефим, мужик с вилами, – жил один. Тихий, нелюдимый. Я его толком не знал, и от этого было ещё поганее. Третий был из пришлых, валуйковских, и вызвался добровольцем. Что, впрочем, не умаляло общей печали.

Перед баней – Ерофеич натопил от души, и я провёл на полке добрых полчаса, выколачивая из себя копоть и вонь, – я стоял у костра, держа в руках чарку с вонючим самогоном, и думал, что должен сказать мужикам.

Что-то правильное, что-то важное. Про жертву, про долг, про то, что мужики погибли не зря. Но правильные слова не шли, и я сказал только одно: вдове поможем, ребёнка не оставим. Мужики кивнули, дед Игнат снял шапку, и на этом всё кончилось, ибо что тут ещё скажешь. Правда, кажется, эти мои обещания сказали мужикам больше, чем любое пустословие. По крайней мере, в глазах мужиков я увидел уважение.

А потом – баня, чистая рубаха, крымское… И «Некроника», в которой я уже который час искал хоть слово про камень и не находил ни хрена.

Камень лежал на столе, рядом с бокалом. После сегодняшнего дня он ощущался иначе – не чужой, не враждебный, а привычный, как рукоять сабли, которая притирается к ладони. Нужно было понять, как им пользоваться. Не на ощупь, не наугад, а осознанно.

Сегодня камень спас мне жизнь, усилив дар настолько, что я смог ударить по водителю. Без камня – лёг бы там вместе с мужиками. Но вместе с тем камень и привлекал нежить – по крайней мере, болотная тварь рвалась именно на него. Так что нужно понять правила, прежде чем играть дальше.

Я листал рукопись, вчитывался в вязь старого языка и ломал голову, пытаясь разобрать написанное… Страница за страницей – какие-то молитвы, непонятные наговоры, рецепты отваров, описания видов нежити, способы вразумления… Про камни, позволяющие усиливать способности – ни строчки.

Сигара дотлела до половины. Крымское убывало. Я перевернул очередную страницу, прищурился, глядя на мелкий почерк, и вздохнул.

– Не там ищешь, – послышалось рядом, и я вздрогнул.

Голос был женский – тихий, с лёгкой хрипотцой. И я его, определённо, уже слышал.

Я вскочил. Стул качнулся, бокал звякнул о чернильницу, сигара полетела на пол – я неуклюже наступил на неё и уставился на стоявшего подле окна призрака.

Полупрозрачный силуэт, сквозь который проступали переплёты оконной рамы. Светлые волосы, убранные назад, простое платье. Лицо – молодое, мягкое, спокойное.

Я стоял и смотрел. И вдруг увидел то, что должен был увидеть давным-давно, когда глядел на себя в зеркало и удивлялся – откуда у потенциального наследника дубравинского шнобеля вдруг взялся такой нос? Тонкий, прямой, совсем не дедов, и даже не отцов… Прищур – да, папенькин. Но глаза из-под прищура – другие. Тёмные, внимательные. Двадцать с лишком лет я принимал их за свои собственные. А они были…

Они были её…

– Матушка? – спросил я севшим голосом.

Призрак чуть наклонил голову.

– Сходил, значит, в дом, – сказала она, и в голосе прозвучала грусть – светлая, тихая, давняя. – И камень приручить, вижу, смог. Значит, и правда тебе дар наш по наследству передался… Я-то надеялась, что стороной обойдёт…

Я смотрел на неё – на ту, чьего облика до недавнего времени даже не знал, и в голове моей роились вопросы. Как у них с отцом всё вышло? Узнал ли дед? Почему мне никто ничего не рассказывал? Что с ней случилось? И почему я вижу именно её призрак?

Словно услышав мои мысли, мать подняла полупрозрачную руку:

– У меня мало времени. Надо о главном. Вопросы – потом. Когда-нибудь.

Я захлопнул уже открывшийся рот и кивнул.

– В книге ты о камне ничего не найдёшь, – продолжала мать. – Он младше книги и тщательно скрывался. Запомни – в нём твоя главная сила и главная слабость. Когда ты с камнем, ты сильнее. Но и слабее тоже. Тебя слышат мертвецы. Они слышат зов камня и идут на него. И не только мертвецы. Другие, такие, как ты – тоже…

– Другие?

– Ну ты же не думаешь, что ты один живёшь с таким даром? – она горько улыбнулась. – Хотя правильнее назвать это проклятием… Но об этом потом. Времени мало, – повторила она. – Тебе нужно набраться сил. Научись пользоваться камнем. Научись питать его. Научись перемещать в него огарочки!

Огарочки? В камень?

– Как? – всё ещё не до конца понимая, о чём речь, спросил я.

– Поймёшь сам. Ты способный, – призрак матери помолчал, и лицо его вдруг стало строже. – Но помни: большая сила – это и большая ответственность. Чем сильнее становится камень, тем громче он будет звать тебя, и тем выше будет соблазн пойти по тёмной тропе. Но как только ты сделаешь первый шаг по тёмному пути, ты уже не сможешь с него свернуть…

– Какая тёмная тропа? Что за соблазн? Поясни!

– Пробуй. Учись, – голос стал тише, мерцание слабело. – Когда научишься – поймёшь. А я приду ещё… Если смогу…

– Подожди! – я шагнул к ней. – Не уходи! Мне нужно…

За окном запели петухи. Один, второй, третий – хриплая перекличка, раздирающая предрассветную тишину.

Призрак матери улыбнулся и исчез.

Я стоял посреди кабинета. Бокал остался на столе, сигара валялась на полу, «Некроника» была раскрыта на бесполезной странице. В предрассветной серости за окном горланили петухи.

Подобрав сигару, я посмотрел на неё и бросил в камин. Сел за стол, одним глотком допил вино и взял в руки камень. Поднеся его к глазам, я посмотрел сквозь него на догорающую свечу. Свет преломился, и внутри будто мелькнуло что-то – искра, блик, тень.

Питать камень. Делать его сильнее. Что ж. Кажется, мой путь – путь экспериментов. Главное – чтобы не завёл на тёмную тропу.

Я выругался и налил себе ещё. Сплошные загадки. Вот хоть кто-нибудь нормально бы пояснил!

Одним махом опустошив бокал, я поставил его на стол и пошёл спать. До утра осталось совсем немного.

* * *

Следующий день ознаменовался тем, что приехал Сабуров. Приехал к полудню, со своей ватагой… И выглядел, что он, что его люди, так, будто их прожевало и выплюнуло.

Ватага подъехала к деревне молча, без обычного гогота и собачьего лая. Кони шли понуро, головы их были опущены, и всадники в сёдлах горбились не лучше. Шинель у Сабурова была заляпана грязью до самого воротника, роскошные усищи обвисли, а физиономия приобрела тот землистый оттенок, который бывает у людей, несколько дней не спавших, не евших и видевших при этом такое, что лучше бы не видеть. Из седла он спустился так, будто ему не сорок с чем-то, а все шестьдесят, – тяжело, с кряхтением, держась за луку.

Я, к тому времени, оповещённый дозорными и успевший прийти к воротам, пересчитал всадников. Восемнадцать. А от меня два дня назад уезжало двадцать. Да и собак, кажется, поменьше стало. А те, что остались, больше не хорохорились, скалясь на деревенских барбосов, а, поджав хвосты, жались к всадникам.

– Здорово, Дмитрий Александрович, – сказал я, подходя к ватажнику. – Вижу, поездка удалась.

– Не смешно, Дубравин, – Сабуров пожал мне руку – вяло, без обычных тисков, – Совсем не смешно. Не знаю, скучал ли ты тут, но нам совсем не до скуки было.

– Вижу, – кивнул я. – Нарвались?

– А-а-а… – Сабуров вяло махнул рукой. – Позже расскажу. Жрать хочу, как собака. И выпить тоже. Желательно – чего-нибудь покрепче, чем крымское. Уважишь?

– Тебя уважить мне только в радость, – серьёзно ответил я. – И поесть, и выпить найдётся. А вот твоих орлов… Ты не пойми превратно, Дмитрий Александрович, да только у меня самого восемьдесят рыл, и всех кормить нужно. А нечем особо.

– На этот счёт не переживая, – отмахнулся Сабуров. – У меня, так-то, обоз с собой, нетронутый почти. Ещё и ваших накормить можем. Вот только готовить сил никаких нет.

– С этим проблем не будет, – уверил я его и кликнул старосту. – Ерофеич! Принимай гостей! И кого-нибудь из баб позови – пусть готовку организуют. Гости со своим, – оговорился я, предвосхищая справедливый бубнёж рачительного старосты. – Приготовить только надо.

– Приготовить – это мы легко! – забормотал сразу же повеселевший Ерофеич, поняв, что на деревенские припасы никто не покушается. – Приготовить – это мы завсегда…

– И коней обслужите. Воды, сена, овса… Или что там мой Буян вместо него жрёт… – буркнул я, и Ерофеич сразу поскучнел. Не зря, ох, не зря его старостой выбрали!

Ерофеич убежал распоряжаться. Сабуровские молодцы сползали с коней и разбредались по деревне – кто к колодцу, кто к обозным телегам, кто просто садился на землю и сидел, глядя перед собой.

Мужики наши, побросав лопаты, глазели на ватагу с тем тревожным любопытством, с каким глазеют на солдат после боя: вроде свои, а вид такой, что лучше не спрашивать…

Впрочем, нашим мужикам лопаты бросить – был бы повод. Особенно учитывая, что многие из них после вчерашнего выглядели также помятыми, будто вместе с Сабуровскими из боя вернулись.

А в том, что Сабуровская ватага побывала в бою, я не сомневался. Но пока не расспрашивал. Сам расскажет. Видно, что тяжело было человеку, и хотелось тяжесть эту с души выпустить.

Учитывая, что Сабурова нужно было накормить, домой я его не повёл – там в чулане мышь повесилась, не её же гостю предлагать? Мы двинулись к избе Ерофеича.

Марфа, едва завидев гостей, без лишних вопросов метнулась к печи. Подоспевший Ерофеич опасливо глянул на жену, потом – на мрачного Сабурова, и с видом человека, принявшее судьбоносное решение, которое непременно приведёт к его смерти, приволок из-за печи бутыль мутного самогона. Выставил на стол, поставил две кружки и замер, глядя будто бы в сторону. Я вздохнул, едва заметно кивнул, и староста тут же сорвался с места, чтоб через миг вернуться с третьей.

Я самолично разлил самогон, мы чокнулись и выпили. Сабуров крякнул, утёр усы и некоторое время молчал, глядя в стол.

– Дошёл я до Валуек, – заговорил, наконец, Сабуров. – Страшное зрелище. И ещё более страшно – тел почти нет. Не жрать шли – обращать будто бы.

Он выжидающе посмотрел на меня, и я плеснул по новой. Снова чокнулись, снова выпили. Марфа, осуждающе глянув на мужа, плюхнула перед гостем плошку с солёными грибами – закусите, мол, пока готовится.

Что характерно, ни я, ни Ерофеич такой чести не удостоились. Ерофеич – понятно, а я, кажется, переместился в Марфиной личной табели о рангах с позиции «дорогой гость» до позиции «проклятый собутыльник», что грозило мне вскоре быть вовсе от Марфиных щей отлучённым. Надо бы поостеречься, не хочется подобного допустить.

– Ещё три хутора нашли, – продолжил Сабуров. – Выжранные подчистую. А орда рассеялась и в лес ушла. Сунулись было за ними – и едва выбрались. Двоих потерял. Мишку Рябого и Федотова. С конями вместе… И собак с десяток, наверное…

Он снова сделал паузу, которой я воспользовался, чтоб налить по третьей. Сабуров благодарно кивнул и опрокинул кружку в себя, не чокаясь. Он глушил самогон, будто воду колодезную, пытаясь растворить ту тоску, что плескалась на дне его глаз, и было видно, что настолько хреново у него на душе, что не хватило бы Ерофеичевой бутыли…

Марфа поставила перед ним щи. Сабуров посмотрел на миску, кивнул ей благодарно и принялся есть – жадно, молча, обжигаясь. Я сидел, крутил кружку в руках и ждал. Торопить его не хотелось – пусть поест, отогреется, почувствует себя в безопасности. Вопросы никуда не денутся.

– Вот что меня беспокоит, – снова заговорил он, отодвинув пустую миску и утерев усы рукавом. – Орда не идёт напрямик. Она петляет. К ближайшему жилью идёт. Выжирает всё живое в округе – хутора, одинокие дворы, охотничьи заимки. Расходится по лесам, жрёт, потом собирается обратно. И каждый раз после этого больше становится. Будто нарочно силы копит.

– Перед Порховом? – посмотрел я на него.

– Перед Порховом, – Сабуров кивнул. – Я тоже так думаю. Но перед тем, как к стенам выйти, будто специально массу набирает. Чтобы к стенам выйти в силах тяжких. Будто разумная. Будто управляет ей кто-то… Откуда она только взялась, мать её?

Я едва заметно хмыкнул и отхлебнул самогону. Откуда? У меня был ответ на этот вопрос. Проспали где-то. Зародился водитель. Сил набрался, отожрался, слугами обзавёлся… Голод рос, орда росла, и чем больше жрала – тем умнее становился водитель и тем сильнее орда. Проморгали бы мы здесь, в Днище, водителя – и ещё одна появилась бы. Вот так это, как выяснилось, и случается.

Рассказывать об этом Сабурову я, конечно, не стал. Слишком много ненужных мне вопросов это породило бы. Отвечать на них совсем не хотелось. Слово за слово, хреном по столу – и вот уже в ворота церковники въезжают. А за некромантию у нас, знаете ли, штрафом да ссылкой не отделаешься…

– Бог знает откуда, – пожал я плечами. – Может, с болот пришла. Может, в лесах зародилась. Мертвяки плодятся – ты сам видел, как.

– Это верно, – Сабуров покачал головой и потянулся к кружке. – Ну и дела. Ладно, Дубравин, вот что я тебе скажу. Ближайшие дни нападения на тебя, думаю, ждать не стоит – орда далеко, кружит южнее. Но дотянется. Это вопрос времени. Неделя, две – и придёт. И когда придёт – твои рвы и поджиги её не остановят. Солдаты нужны, настоящие. Кавалерия, артиллерия и всё, что прилагается… Надо ехать в Порхов и трясти уездное начальство, пусто гарнизон присылают. Иначе – конец. И тебе, и мне, и Козодоеву, и всей округе. Поедешь со мной в Порхов, Дубравин? Тебе ж оно тоже надо.

Я помолчал. Подумал, да налил ещё по одной.

– Давай так, Дмитрий Александрович, – сказал я. – Ты только не обижайся. Ты сейчас с коня свалишься, не доехав. Не потому, что выпил, а потому что вижу я, как вымотался ты. И мужики твои тоже. Полдня уже прошло, пока соберёмся, пока выедем – стемнеет. А ночью по здешним дорогам…

Сабуров нахмурился, но возражать не стал. Он и сам понимал, что я прав, – только признавать не хотел, потому как офицерская натура требовала действия, а не отдыха.

– Ты сам говоришь, орда далеко, – продолжил я. – Отдохните пока. Коней покормим, людей разместим. Выедем завтра, свежие и сытые. Если гарнизон решать высылать, ему сюда идти два дня максимум с обозом вместе. Успеем, если всё так, как ты говоришь. Полдня погоды не сделают.

Сабуров побарабанил пальцами по столу. Посмотрел в окно, где его мужики уже разгружали обоз и таскали мешки. Посмотрел на кружку с самогоном. И вздохнул.

– Ладно, Дубравин, убедил. Тем более что я от седла задницу отсидел до полной бесчувственности.

– Вот и славно, – сказал я. – А пока можешь баньку опробовать. У Ерофеича она диво как хороша.

Сабуров посмотрел на меня, и впервые за весь разговор физиономия его разгладилась.

– Банька, – сказал он. – Банька – это ты хорошо придумал. Банька – это аргумент!

– Ерофеич! – я повернулся к старосте. – Слыхал?

Из-под густой бороды донеслось что-то вроде «дык, барин, дрова-то…», но спорить староста не стал. Ежели останутся гости дорогие, так может и ещё пара чарочек проскочат, прежде чем Марфа коромыслом по горбу перетянет…

Вскочив, староста побежал исполнять приказ.

– Единственное, – проговорил я, – Как размещать вас, голову ломаю. Тебя-то я к себе в гостевую поселю, а вот бойцов твоих… Сам видел, что у меня творится. Тот случай, когда семеро по лавкам – не фигура речи.

– Ай, оставь, Дубравин, – махнул рукой слегка осоловевший Сабуров. – Ребятам моим и сеновала достаточно будет. По деревне-то у тебя мертвяки ещё, чай, не шоркаются по ночам?

– Когда как, Дмитрий Александрович, когда как, – без тени улыбки проговорил я, породив у Сабурова приступ воистину конского гогота.

– Ну, если пожалуют – то сами виноваты, – резюмировал он. – Наливай, Дубравин! Выпьем ещё по чарке, да пойду посмотрю на своих остолопов. За ними тоже, знаешь ли, глаз да глаз нужен.

Спорить с ним я не стал. Если уж господин офицер скомандовал «наливай», то уж кому-кому, но не мне ему возражать.

На том и порешили.

Глава 10

– Ну, давай! Пошла, пошла!

Серая худая кобылка мотнула головой и потащила телегу по раскисшей тропе. В телеге, прикрытые рогожей, лежали мешки с селитрой – той, что удалось наскрести в сушильне и на складе. Сколько её годной – бог знает. Может, половина сгнила и выветрилась, а может, и ничего. Может, Кузьма разберётся и вытянет из этой трухи хоть что-то полезное. Хотелось верить, что у нашего «собретателя» что-то получится. Потому как варница снова заработает явно нескоро.

Рядом с телегой шли два мужика, за ними присматривал Егор с фузеей. Прежде чем отправиться к деревне, он повернулся ко мне.

– Барин, а вы точно не с нами? Может, прислать кого? Или самому остаться?

Такая забота трогала, но для того, что я задумал, лишние глаза и уши были совсем ни к чему. Я и встал ни свет ни заря, оставив Сабурова похрапывать в гостевой, чтобы успеть до того, как поедем, и мужиков за селитрой организовал, потому как в ближайшие дни мне было совсем не нужно, чтоб кто-то появлялся на заводике.

– Я справлюсь, Егор, спасибо, – кивнул я. – Мне тут ещё кое-что сделать нужно, а вы езжайте. Не переживай, я за себя постоять умею.

– Знаю, барин, – ответил тот, – Но будьте всё ж аккуратнее.

Телега заскрипела и поползла по тропе в сторону деревни. Я смотрел вслед, пока она не скрылась за поворотом, и ещё с минуту слушал удаляющийся скрип колёс. Потом стало тихо. Лес, утренний туман, запах гари от пожарища, и – тишина. То, что нужно.

Варница ещё дымилась.

Я обошёл пожарище по кругу. Вчера после боя я распорядился собрать все мертвяцкие головы и побросать в огонь. Все, включая башку водителя, которую Григорий лично отделил от того, что осталось после выстрела из фальконета.

Прежде чем бросить её в костёр, я постоял немного, думая, что было бы очень интересно разрезать её и посмотреть, что там внутри, но, по здравому размышлению, бросил эту затею – я даже близко не анатом, и содержимое мертвяцкого черепа мне ничего не скажет. А вот мозги, оставленные без присмотра, – это прокорм для новых тварей. Нет уж. В костёр – и дело с концом.

В остальном зрелище собой варница представляла прискорбное. Стены обрушились внутрь, и от здания остались, по сути, кирпичная печь, медный чан – закопчённый, но целый – и груда головешек, которые лениво курились в утреннем воздухе.

Стропила, балки, доски, навес – всё сгорело, и сквозь пепелище проступал земляной пол, покрытый коркой спёкшейся глины. Но варница – это, по сути, и есть чан и печь. А стены и крыша – это всего лишь дерево, вопрос рабочих рук и времени. А рабочие руки у меня, если всё сложится, скоро появятся. И руки эти не будут уставать, жаловаться и просить жрать.

Я остановился на краю пожарища, стиснул под рубахой камень и потянулся даром в чащу.

Камень отозвался сразу – охотно, мягко, как отзывается хорошо объезженный конь. После вчерашнего он и впрямь стал другим: послушнее, ближе, словно между нами установилось что-то вроде понимания. Мир привычно сместился, посерел, и в этой серости проступили огоньки.

Огоньков было четыре… А нет, пять! В лесу, вокруг заводика, на расстоянии ста-двухсот шагов. Бродили кругами, бесцельно, как скотина, которую выпустили из загона и забыли. Но огоньки были яркие – заметно ярче, чем у обычных бродячих мертвяков. Откормленные. Бывшие слуги водителя. То ли умудрившиеся каким-то образом сбежать во время пожара, то ли вовсе ночевавшие где-то в другом месте… Но это точно были они. Голодные, потерянные, без хозяина.

Ну, что ж, ребятки. У меня хорошие новости: у вас будет новый хозяин.

Отпустив камень, я подобрал холщовый мешок и пошёл в лес.

* * *

Первого мертвяка я нашёл шагах в ста от заводика. Здоровый мужик в остатках армяка, с руками, которые были толще моих бёдер, – откормленный, но ещё не начавший обрастать хитином. Он стоял между двух берёз и раскачивался из стороны в сторону, таращась в никуда слепыми бельмами.

Я сжал камень и потянулся к его разуму – ну, точнее, к тому, что от него осталось.

И – к моему удивлению – мертвяк поддался сразу. Не просто поддался – потянулся навстречу, как пёс, который скулит у двери и ждёт, когда хозяин впустит. Разум, привыкший быть под контролем водителя, сам искал руку, которая его сожмёт. Не огарочек – свечка, яркая, тёплая, послушная. Я обхватил её невидимой ладонью, и мертвяк замер, уставившись на меня с выражением тупого ожидания.

– Стоять, – сказал я. – Ждать.

Тот послушно замер, а я пошёл дальше.

Второй мертвяк нашёлся через десять минут, третий – ещё через пять. Все – бывшие слуги, все откормленные и послушные до оторопи. Стоило протянуть руку, нащупать «свечку» и сжать – и они замирали, покорные, готовые выполнить любой приказ.

То ли камень давал мне столько силы, что для них я был неотличим от водителя, то ли разумы, однажды сломленные и привыкшие быть под контролем, повторно подчинялись без сопротивления. Я не знаю. Но меня это и не интересовало, по крайней мере, сейчас. Главное, что результат был, и он меня устраивал.

Четвёртого пришлось поискать – он забрёл далеко и стоял перед ручьём, с опаской глядя на воду. Этот оказался покрупнее остальных, и на плечах у него уже проступали бурые бляшки. Ещё пара месяцев – и обрастёт хитином, как козодоевские борзые. Я сжал его «свечку» крепче, с усилием – этот сопротивлялся, хоть и вяло, как сонный пёс, которого тянут за ошейник, – и мертвяк, дёрнувшись, подчинился.

По дороге назад я наткнулся на пятого. Он стоял в стороне, упёршись в берёзу, и будто чего-то ждал. Я хмыкнул, накинул на него незримый поводок и увлёк за собой.

Пятеро. Пятеро откормленных, подконтрольных мертвяков, стянутых ко мне зеленоватыми нитями.

Голова гудела, но терпимо. Камень пульсировал в такт ударам моего сердца, работая, подобно отлаженному, привычному инструменту. И никакого кровоизлияния носом, никаких обмороков. Хорошо.

Собрав мертвяков, я повёл их за собой. Добравшись до нужного места, остановился, выставил их перед собой строем, как мёртвую гвардию, и вытряхнул из мешка два топора, которые утром умыкнул в деревне.

– Подойди, – приказал я ближайшему мертвяку. – Возьми.

Мертвяк подошёл, нагнулся, ухватился за топорище… Двумя руками, крепко, привычно, так, будто держал его раньше. Я хмыкнул и приказал взять топор второму. Тот же результат. Что ж, это не может не радовать.

Я обошёл поляну, выбирая деревья. На тех, что казались мне годными для строительства, как и в прошлый раз, я делал пометку саблей. Для начала десятка стволов будет достаточно. Вернувшись к мертвякам, я отдал новый приказ.

– Рубить, – скомандовал я и мысленно представил: деревья с содранной корой. Белое пятно – рубить. Без пятна – не трогать. Срубил – очистить от веток. Очистил – тащить к варнице.

Я тщательно представил всю последовательность действий, прокрутив её в голове. Для обычного мертвяка приказ был слишком сложным, запутается, бросит, убежит. Но эти – уже не обычные. «Мрецы отъеденные приказы разумеют куда лучше простых», – писал неведомый автор «Некроники». И оказался прав.

Двое с топорами двинулись к ближайшему помеченному дереву. Первый размахнулся и ударил – с замахом, с разворотом плеч – только щепки полетели. Да, это тебе не вялое тюк-тюк, как у моего первого лесоруба! Второй удар, третий, четвёртый – дерево затрещало и наклонилось.

Дерево рухнуло. Мертвяк без промедления перешёл к следующему, а тот, что стоял с топором, но без дела, знатно меня удивил, занявшись очисткой срубленного дерева от веток. Это они чего, сами, что ли, роли распределили? Ну дела…

Когда дерево оказалось очищено, троица мертвяков без топоров синхронно направилась к дереву. Подхватили, без какого-то видимого усилия подняли, понесли… Минут через пять они вернулись – к тому моменту мертвяк на подхвате уже начинал очищать от веток второе дерево, срубленное мертвяком-лесорубом.

Работает! Работает, надо же! Мертвяки выполняли заданную мной последовательность действий без моего прямого участия. Я специально ослабил хватку, «отпустил» мертвяков – но они продолжали выполнять поставленную задачу. Да, чего-то особо хитрого поручить им нельзя, но вот такую монотонную работу выполнять они способны. А это значит, что можно освободить четыре-пять человек от работы по заготовке леса. В наших обстоятельствах это было немало.

Оставалось последнее. Я накинул незримый поводок на пятого мертвяка и потянул его к себе. Тот послушался. Для заготовки леса мне и четверых хватит, а для этого у меня была другая задача.

Поставив его перед собой в нескольких шагах, я склонил голову набок, осматривая мертвяка. Страшная картина. Кожа серая, волосы длинные, свалявшиеся, изо рта выпирали явно увеличившиеся уже после смерти жёлтые зубы, превратившиеся в настоящие клыки… Жуть. Я потянулся к огоньку его разума и крепко сжал.

«Научись пользоваться камнем. Научись питать его. Научись перемещать в него огарочки! Ты способный, поймёшь сам!»

М-да. Способный, конечно…

Глядя на мертвяка, я попытался увидеть ту самую зеленоватую нить, что вела от меня к его разуму. Получилось. Так. А теперь… Ладно, попробуем по-простому.

Я обхватил «огарочек», как хватают репу, готовясь выдернуть её из земли, и потянул. Мертвяк что-то буркнул и шагнул назад. Я усилил хватку, крепче сжал невидимую ладонь и потянул сильнее. Тот снова забурчал. Сжав зубы, я примерился в третий раз и дёрнул что было сил.

На этот раз получилось.

«Огарочек» вышел из… Не знаю, из головы, наверное, мертвеца, как всё та же репа из земли – я едва ли не физически это почувствовал. Сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, я протянул невидимую нить между огарочком и камнем и представил, как невидимое нечто, трепыхающееся в моей воображаемой ладони, погружается в камень, растворяется в нём. Мертвяк дёрнулся, обмяк – и повалился на землю, как пустой мешок. Тело лежало на мокрой траве, и от него больше не тянуло силой. Пустая оболочка. Мясо без огонька.

А камень на моей груди рассыпался зелёными искрами, которые было видно даже под рубахой – как россыпь светлячков, которые вспыхнули и погасли. А в следующую секунду я вдруг почувствовал небывалый прилив сил. В голове прояснилось, мир вокруг проступил вдруг чётче, острее. Я будто ледяной водой в жаркий день облился.

Длилось это какое-то мгновение, потом наваждение схлынуло, и всё прошло. Я даже решил, что мне всё это показалось. Однако от камня на груди ещё расходилось тепло по телу, намекая, что всё было взаправду. Камень был тем же, но чувствовал я его иначе. Чуть теплее, чуть живее, чуть послушнее…

«Как только ты сделаешь первый шаг по тёмному пути, ты уже не сможешь с него свернуть…».

Что ж, посмотрим. Что-то мне подсказывало, что первый шаг по тёмной тропе я уже сделал. Теперь оставалось только следить, чтоб она не завела меня в чащу.

Я постоял, глядя на мёртвое тело. Голова не болела, из носа не текло, виски не ломило.

У меня получилось упокоить мертвяка, и что-то мне подсказывало, что, если сильно захотеть, поднять его обратно можно будет аналогичным образом. Но мне этого пока не нужно.

– Ну вот, матушка, – сказал я вслух. – Первый шаг.

На поляне у заводика стучали топоры. Я вернулся, посмотрел, как двое мертвяков тащили к пожарищу очищенный от веток ствол, а ещё двое самозабвенно рубили следующее помеченное дерево. Хмыкнул, погладил камень под рубахой, достал саблю и шагнул в рощу.

Нужно было поставить задачу моим лесорубам. А ещё – сделать так, чтобы никто на них не наткнулся. Но на этот счёт у меня были соображения. Думаю, всё получится. Всё-таки у меня довольно смышлёные работники.

* * *

Сабурова я нашёл у Ерофеича.

Довольный, раскрасневшийся и явно успевший принять лекарство от вчерашнего, он сидел за столом, улыбался в усы и с видимым наслаждением хлебал щи. Перед ним стояла чарка – не пустая. Напротив устроился не менее довольный Ерофеич, тоже с чаркой, однако в отличие от Сабурова, умиротворённости в его позе не наблюдалось.

Староста то и дело косился в сторону печи, у которой суетилась Марфа, и видно было, что каждый глоток он делает с той особой опасливостью, с какой мышь грызёт сыр в мышеловке.

Достаточно было потянуть носом, чтобы понять: пили они не чай.

Я хмыкнул и сел за стол. Ерофеич, уже заметно осоловевший, тут же расправил плечи и окликнул жену приказным тоном:

– Марфа! Подай барину поесть! И выпить тоже подай!

Из-за печи раздался звук, от которого Ерофеич съёжился, а Сабуров поперхнулся щами.

– Вот ужо подам! Ух, как подам! Тебе – как баре поедут! А как молодой барин вернётся – и ему тоже! Совсем с цепи сорвались! Ни дня штоб насухую!

Ерофеич втянул голову в плечи, а Сабуров, зажав рот ладонью, фыркал так, что усы раздувались.

Я повернулся к Марфе.

– Марфа, выпить мне не надо. Чаю, если есть, буду благодарен. А Ерофеичу ты, как мы уедем, всыпь, конечно, чтобы субординацию вспомнил. Но совсем не убивай, пожалуйста. Староста он хороший, мне такого сыскать сложно будет.

Марфа негромко, но отчётливо хмыкнула и загремела чайником. Сабуров фыркнул ещё раз и окунул усы в щи. Ерофеич покосился на меня с выражением собаки, которую любимый хозяин угостил палкой вместо куриных потрохов.

– Барин, да я же… – заблеял он. – Да чтоб как лучше… Мы вот с Дмитрием Александровичем с утра опохмелились и сидим тут, как огурчики. Это ж лучшее средство…

– Если средство лучшее – выкатывайся из избы и проследи, чтобы Буяна оседлали, да коней гостевых обиходили, – сказал я. – А не сиди здесь, щёки надувай. Огурчик нашёлся…