Текст книги "Барин (СИ)"

Автор книги: Юрий Уленгов

Соавторы: Алекс Хай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 17

Проснулся я от крика петуха, который устроился прямо под окном и орал так, будто от его воплей зависела судьба мироздания. Разлепив глаза, я уставился в потолок и некоторое время лежал, прислушиваясь к ощущениям.

А ощущения были паршивые. В висках тупо ныло – то ли от сладкого крымского, то ли от вчерашних разговоров, да ещё перед глазами стояло лицо Ерофеича, – каменное, незнакомое, с этим его «хоть секите, барин». Эх. Много бы я сейчас отдал за возможность перевернуться на другой бок, натянуть одеяло на голову и проспать до обеда. А лучше и вовсе до ужина.

Но увы, дела сами себя не сделают, и дел этих было в избытке. Новые беженцы, которым нужно определить место, оборона, которая выстроена хорошо, если наполовину, орда, которая всё ближе с каждым днём и неизвестно откуда явится… А ещё и бочки с дёгтем и смолой имеются, из которых предстоит сварить что-нибудь полезное…

Эх, петербургская вольница – балы, карты, утренний кофий с булочками… Как же ты далека! Впрочем, от кофию я бы и сейчас не отказался.

Я сел на кровати, потёр лицо ладонями, натянул штаны с сапогами и вышел во двор. Парочка вёдер ледяной воды из колодца быстро привели меня в чувство. Хорошо! Вот теперь жить можно. Сейчас бы ещё позавтракать – и буду готов к любым подвигам.

Обтёршись рубахой, я вернулся в дом, поднялся по лестнице – и замер.

У двери в кабинет стояла девка. Молодая, круглолицая, в чистом переднике, с аккуратно заплетённой косой. В руках она держала поднос, на котором шкворчала яичница с салом, лежала половина краюхи свежего хлеба и дымилась кружка чего-то горячего, тёмного, пахнущего почти как…

Кофе? Сердце моё дрогнуло.

Нет, не кофе. Цикорий, который ушлые лягушатники приспособили вместо кофия, когда англичане им блокаду устроили. Но на безрыбье, как говорится…

Кажется, я овладел не только некромантическим даром, но теперь и мысли материальными делать научился. Подумал о завтраке и кофии – и вот, пожалуйста. Научиться бы ещё таким же манером создавать порох и серу – и вообще никаких проблем в жизни не останется.

– Барин, вы где откушать изволите? – девка присела в подобии книксена, от которого поднос опасно накренился. – В спальне стол накрыть или в кабинете?

– В кабинете, – сказал я, посторонившись.

– Сей момент.

Девка юркнула мимо, расстелила на столе полотенце, расставила всё быстро и ловко – видно было, что не первый раз прислуживала. Выпрямившись, она сложила руки на переднике.

– Ещё чего изволите?

– Нет, пожалуй, – я сел за стол и подцепил вилкой яичницу. – А ты кто такая вообще и откуда взялась?

– Валуйковская я, барин. Глафирой звать, Глашей. – Она улыбнулась открыто, бойко. – Меня тётка Матрёна за вами приставила. Сказала, коли уж мы ваш дом заняли, так надо хотя бы барину пособить. А то непорядок – барин без прислуги, сам себе и кашу варит, и одёжу стирает. Так что если чего надобно, вы обращайтесь.

При этих словах она определённо стрельнула глазками. Или мне показалось? Впрочем, не имеет значения. Яичница была горячая, хлеб свежий и ароматный, а цикорий оказался вполне сносным, если не особо вспоминать вкус настоящего кофия.

– Понял, – сказал я, прожевав. – Нужно мне кое-что, Глафира, раз ты вызвалась. Вон в спальне у кровати одежда дорожная валяется – её бы в порядок привести.

– Справим, барин, не извольте беспокоиться, – Глафира снова присела. – Могу идти?

– Ступай.

Девка выпорхнула из кабинета, а я остался наедине с яичницей, цикорием и первым за много дней ощущением, что утро – не такая уж плохая часть суток.

Покончив с завтраком, я прицепил саблю, привычно сунул в карман терцероль и вышел из дома повеселевший, сытый и готовый к тому, что этот день подкинет.

* * *

Деревня работала. Это было видно и слышно даже в этот ранний час – по стуку топоров, по голосам, по тому деловитому гулу, который бывает там, где люди заняты делом, а не отлынивают. Несколько мужиков – из валуйковских, судя по незнакомым лицам – ладили сруб на месте заброшенной избы. Видать, и впрямь решили обосноваться, а не просто переждать лихие времена.

Частокол выглядел уже как нечто, претендующее на звание оборонительного сооружения. Худшие участки полностью заменены свежим лесом, в нужных местах пропилены бойницы, на угловых вышечках маячили дозорные. Ров тянулся дугой по всей открытой стороне, и вал за ним был утрамбован и утыкан заострёнными кольями.

Неплохо. Совсем неплохо, если учесть, что ещё месяц назад здесь стояла гнилая ограда, через которую любой мертвяк мог пролезть, не нагибаясь.

Вопрос в другом. Знать бы, откуда придёт орда. Ров вокруг всей деревни не вырыть – там, где лес подступает вплотную к частоколу, копать негде, сплошные корни. Да и рук не хватит.

Я остановился, оглядел лесную сторону и прикинул. А ведь можно проще. Не копать, а валить. Просто рубить деревья и оставлять как есть, навалом, крест-накрест, и чем гуще, тем лучше. Через бурелом в три слоя ни один мертвяк не пролезет. Хорошая идея, жаль, не сразу в голову пришла. Ну, ничего. Дерево повалить, не чистить его и не таскать – тут и мертвяки-лесорубы справятся за пару ночей. Жаль только, что их рубить вдоль забора не отправишь. Надо всё же хоть какие-то приличия соблюдать, если не хочу дымом в небо отправиться.

Так, ладно. С противоположной стороны у нас озерцо, а мертвяки воду не любят и плавать не умеют. В Валуйках, по рассказам Петри, орда зашла со стороны господского дома, откуда не ждали. Но тут за барским домом – болото, и любой мертвяк в нём завязнет по пояс, прежде чем до частокола доберётся. Так что, выходит, прикрыть нужно только лесную сторону – и считай, полдела сделано.

Это обнадёживало.

По дороге я завернул в кузницу. Дверь была распахнута, изнутри валил жар. Я шагнул через порог и остановился.

Кузьма стоял спиной ко мне, склонившись над верстаком, и что-то сосредоточенно прилаживал, бормоча себе под нос. На верстаке возвышалась конструкция, при виде которой я озадаченно наклонил голову.

Штуковина напоминала вязанку поджиг, стянутых вместе железными хомутами, – шесть стволов в ряд на общей деревянной колодке, с какими-то канавками по бокам и торчащим снизу штырём. Рядом лежали обрезки фитиля и россыпь мелких медных гвоздиков.

Я откашлялся.

Кузьма подпрыгнул, крутанулся на месте, едва не уронил молоток и уставился на меня, хлопая глазами. Потом поправил очки на носу привычным жестом и выпрямился.

– Здравья, ваше благородие. А я вас и не заметил…

– Кто б сомневался, – хмыкнул я. – Рассказывай давай, что это за чудо-юдо?

– Это? – Кузьма покосился на конструкцию и слегка порозовел. – Это, барин, мне давеча мысль одна в голову пришла. Фальконетик-то у нас один, а надо бы больше. А больше взять негде. Вот я посидел, подумал…

Он оживился, глаза загорелись, и дальше его понесло, как всегда, когда речь заходила о его изобретениях:

– Это как бы поджига, только многоствольная. На шесть стволов, стало быть. Все разом заряжаются, вот здесь идёт фитиль общий – кремень тут ни к чему, только лишняя морока. Поджигаешь фитиль, он, значится, загорается, по канавкам ко всем стволам разбегается, а потом кааааак жахнет! – Кузьма сделал круглые глаза и широко развёл руками, изображая, как именно оно жахнет. – Если всё это дело картечью зарядить – мертвякам мало не покажется! С рук, правда, стрелять не выйдет, отдача убьёт, но я уже подпорку специальную придумал, вроде как вилка на колышке. Заряжать долговато, конечно, но я думаю, штука ладная выйдет.

Я обошёл верстак, присел и оглядел конструкцию с другого бока. Стволы сидели плотно, хомуты держали крепко, канавки для фитиля пропилены аккуратно. Грубовато, конечно, но идея здравая.

– А не разорвёт?

– Не должно. – Кузьма озадаченно почесал затылок и тут же поправился:

– Испытывать надо.

– Ну, как испытывать будешь – меня позови. Посмотреть хочу.

Кузьма просиял и кивнул.

– Так, – я выпрямился. – Я к тебе, собственно, за другим зашёл. Бочки тебе вчера притащили?

– Притащили, барин. Я открыл, понюхал, – Кузьма хитро прищурился. – Нешто греческий огонь варить будем?

Я вытаращился на него во все глаза.

– А ты знаешь, что это такое?

– Слыхал, барин, – осклабился кузнец. – Читал в книжке одной, что от отца осталась.

– Подожди, – я посмотрел на него ещё внимательнее. – Ты что, грамотный?

– Ну, не то чтоб совсем грамотей, – Кузьма смущённо поправил очки, – но чему-то обучен. Меня отец Никодим учил, поп наш покойный, царствие ему небесное. А батька мой всё это дело очень поощрял. Он-то вообще хотел, чтоб я в город подался, учиться, да… – парень запнулся и пожал плечами. – Где уж теперь… Мать с сестрёнкой кормить надо.

Я покачал головой. Кузнец-самоучка, который мастерит многоствольные поджиги по наитию, оказался ещё и грамотным. Мир полон сюрпризов.

– Это очень хорошо, – сказал я. – Значит, долго объяснять не придётся. Сумеешь смешать в нужных пропорциях?

– Сумею, барин, как не суметь? В книжке той и плепорция прописана…

Вот как. Интересные книженции читал отец Кузьмы…

– Отлично, – кивнул я. – В общем, так. К тебе Ерофеич пригонит баб с ребятишками, а у ворот стоит телега с горшками да кувшинами – это сосуды для огня будут. Вот вам занятие. Сделаешь один кувшин со смесью – испытай. Только, Христа ради, не спали деревню. Запомни всё и остальным растолкуй. Чтоб каждый кувшинчик был готов и снаряжён. Будут под твоим началом работать.

Кузьма расправил плечи, явно гордый тем, что под его начало поставили людей.

– Слушаюсь, барин!

– Да, – я огляделся по кузне, – и найди место, где всё это хранить. И разливать лучше не здесь, а подальше от построек. А то точно спалим всё к едрене фене вместе с кузней.

– Не извольте беспокоиться, ваше благородие, всё в лучшем виде сделаем! – успокоил Кузьма.

– Ну вот и славно, – я двинулся к выходу. – И на испытание штуковины своей не забудь позвать. Интересно мне.

– Никак нет, барин, не забуду!

Я вышел из кузни довольный. Кузьма – это, конечно, подарок судьбы. Обнаружить в загибающейся деревне обученного грамоте кузнеца-изобретателя, да ещё с такой творческой жилкой – это как брильянт в навозной куче найти. Эх, мне бы такое везение да в карты… Лишь бы не спалил ничего. А то задора у парня хватает, а вот опыта пока – не очень.

Дальше я занялся инспекцией нашей линии обороны. Вышел за ворота, прошёлся вдоль рва, попытался подняться на утыканный сучьями бруствер. Неплохо, неплохо. В ров прыгать не стал, но и отсюда было видно, что был он глубже моего роста и даже мне целая история была бы из него выбираться. А уж мертвякам и подавно.

Оценил заструги, между которыми были натянуты сети и верёвки, осмотрел проход, в который, по плану, мертвяки должно было сгонять под выстрел из фальконета… Вроде бы все грамотно сделали. Бес знает, что тут ещё придумать можно.

Вернувшись за забор, я поднялся на вышечку и оглядел всё хозяйство сверху. Ров тянулся полукругом, за ним – бруствер, после, через промежуток – полоса с застругами… Вторая вышечка, уже завершённая и накрытая навесом, стояла дальше, и на ней красовался фальконет на вертлюге, рядом – ящик с картечью, прикрытый рогожей, рядом топтался дозорный с поджигой.

Неплохо, – мысленно повторил я. Очень неплохо, если вспомнить, с чего мы здесь начинали. А учитывая, сколько у нас рук и сколько времени, – так и вовсе образцово. Теперь бы не проспать орду, а там…

Загадывать не хочется, но с такой обороной, с камнем, да с божьей помощью – глядишь, и отобьёмся. Хотя нет. Думать о дурном не хотелось, так что не так. Отобьёмся – и точка. По-другому и быть не может. А вот как после этого жить – потом посмотрим.

Я спустился с вышечки, нашёл Ерофеича и велел позвать Григория, Егора, Петри и Михаила для разговора. Каждому из них мне было что сказать и что поручить. Глянул на небо, вытряхнул из сапога засыпавшуюся землю и принялся ждать.

В этот раз я собрал мужиков, ради разнообразия, не у Ерофеича в избе, которая уже превратилась чуть ли не в штаб, а в садике под навесом. День был солнечный, тёплый, и сидеть на воздухе – сплошное удовольствие. Так чего б и не совместить приятное с полезным?

Мужики пришли быстро. Григорий, как обычно, едва кивнув, привалился к столбу навеса, пожёвывая травинку. Место подле него так же молчаливо занял Егор – спелись, кажется, мои военачальники. За ними пришёл слегка запыхавшийся Петри с неизменным луком за спиной. Последним Ерофеич привёл Михаила. Тот держался настороженно, зыркал по сторонам, но старался казаться спокойным.

– Значит, так, – начал я без предисловий. – Петри, я обещал – я сделал. Вот, смотри.

Достав из кармана сложенную бумагу, я протянул её егерю. Тот взял, развернул, поглядел – и хотя читать, по-моему, не умел, печать и подпись оценил, кивнув с умным видом.

– Решил я ваш вопрос, – продолжил я. – Вы теперь официально приписаны к Малому Днищу под моим временным попечением, всё чин по чину оформлено через уездную канцелярию. Можете оставаться и ничего не бояться. Позже, конечно, выкупать вас придётся, но это дело не сегодняшнее. Сначала у нас орда.

Петри кивнул, аккуратно сложил бумагу и вернул мне.

– Спасибо, барин. Век не забудем. Отработаем, всем, чем сможем.

– В том, что поработать придётся, можешь даже не сомневаться, – усмехнулся я и повернулся к Михаилу.

– Вот, гляди. Это народ из Валуек, Петри у них, вроде как, за старшего. Мужики себя показали, я бумагу выправил, всё честь по чести. Теперь за вами дело. Покажете себя хорошо – не обижу. Не знаю, как оно сложится дальше, но пока – оставайтесь. В тесноте, да не в обиде. Твои, кто с тобой пришли, охотники всё, правильно понимаю?

Михаил кивнул.

– Всё, барин. Десять душ, считая меня.

– Вооружены?

Михаил едва заметно улыбнулся.

– Вооружены, ваше благородие. Кто ж без оружия на зверя ходит? Моя вот двустволка, да ещё четыре фузеи, три мушкета и пара штуцеров.

Я сдержался и не присвистнул, но далось мне это непросто. Десять стволов – это не шутки. Это серьёзное пополнение арсенала, считай, вдвое от того, что у нас было. Я кивнул, стараясь не показать, как обрадовался.

– Хорошо. Значит, смотри. Вас я приписываю к ополчению. От работ это не освобождает, только обязанностей прибавится. Первым делом поступите в распоряжение к Григорию и Егору. Они посмотрят, кто из вас как стреляет, кто на что годится. Потом к Ерофеичу – он на работы распределит. Без обид, но мне знать надо, на кого в каком деле положиться можно. А они у меня за главных по этим вопросам. Военачальники, можно сказать.

Григорий что-то буркнул в бороду и на миг мне показалось, что он усмехнулся. Хотя на деле такого, конечно, быть не могло никаким образом. Григорий и улыбка – вещи несовместимые. Скорее солнце на востоке зайдёт, чем наш нелюдимый охотник улыбнётся.

Михаил серьёзно кивнул. Возражений с его стороны не последовало.

– Дальше. Григорий, ты патроны крутить умеешь?

Охотник коротко кивнул.

– Умею, как не уметь.

– Хорошо. Потом возьмём пару мужиков, пойдём ко мне. Выдам порох, пули, все принадлежности, и начинайте. Нужен запас, и чем больше, тем лучше. Как будет готово – обучите с Егором мужиков, как пользоваться.

– Сделаем, барин, – на этот раз голос подал Егор.

– Я тоже обучен, – подал голос Михаил. – Да и наши умеют, не первый день на промысле.

– Тем лучше. С Григорием и начнёте, он решит, сколько народу надо. Дальше, – я посмотрел на Григория и Егора. – Я вам передам весь арсенал, что от деда остался. Распределите между теми, кто стреляет получше. Поджиги, что Кузьма доделал, – между остальными. Потом доложите, сколько мужиков у нас вооружены. И пусть с оружием везде ходят, привыкают. Ров копают, лес валят – без разницы. Чтоб везде вооружённые ходили. Кто дурочку валять будет – наказывайте, на меня ссылаясь. Только смотрите, чтоб никто себе не отстрелил ничего.

Мужики переглянулись и кивнули.

– Ладно. С военными делами вроде покончили, – я повернулся к Ерофеичу. – Что у нас со рвом? Когда закончим, как думаешь?

– Да сегодня, барин, поди, и готово будет, – Ерофеич приободрился, оказавшись в привычной роли хозяйственника. – Почти к озерцу дотянули.

– Хорошо. Как мужики освободятся – отправляй в лес, к той стороне, что к частоколу подходит. Мне нужно, чтоб на выстрел из фузеи перед забором всё было вырублено. Деревья никуда не таскать – оставлять навалом, на таком же расстоянии, как ров идёт. Чтоб пройти нельзя было. Я хочу, чтобы вдоль забора был такой бурелом, чтоб там сам чёрт ногу сломил, не то что мертвяки. Понятно?

– Понятно, барин, – закивал Ерофеич. – Обеспечим, не извольте беспокоиться.

– И ещё. Собирай всех баб да ребятню, что от работ свободны, и отправляй к Кузьме. Он знает, что делать, всё расскажет и покажет. Пусть отнесутся серьёзно. Итак, всем всё ясно?

– Так точно, барин, – донёсся нестройный гул голосов.

– Ну и отлично, – выдохнул я. – Расходимся – и за работу.

Мужики ушли, а я остался под навесом один. Сел, откинулся спиной к стене и некоторое время смотрел в небо. Высокое, чистое, с лёгкими облаками. Эх. «Как божественна природа и проста…», как сказал кто-то из классиков. Кто именно – не помню, но что классик – точно.

Ладно, поэзия – это хорошо, но пора вставать. Распоряжения розданы, осталось мужикам арсенал выдать с принадлежностями, да своими делами заняться. А дела эти – из тех, которые лучше без лишних глаз делать.

Я вздохнул, поднялся и пошёл к барскому дому. День только начинался и обещал быть очень длинным.

Глава 18

К тому моменту, как я вернулся в барский дом, Григорий с парой мужиков уже дожидались меня у крыльца. Проверочные стрельбы, как я понял, много времени не заняли – я всего-то с десяток выстрелов и услышал, пока ещё у Ерофеича под навесом сидел. Видать, и правда Михаил с мужиками охотниками были хорошими, что Григорий с Егором их мучить не стали.

– Что, как стрелки? – глянул я на Григория.

– Годные, – прогудел он. – Не хуже меня. Я удивлённо вскинул брови: из уст Григория это была высшая мера похвалы. – Столкуемся, – довольно добавил он, поразив меня окончательно.

Хмыкнув, я лишь покачал головой и велел мужикам следовать за мной. Отперев чулан, выдал им бочонок с козодоевским порохом и полученные в городе наборы с пулями и принадлежностями.

– Крутите, как следует, – наказал я. – Здесь и на меня тоже будет, потом приду, возьму часть.

Григорий кивнул, мужики распределили между собой ношу и ушли. Дождавшись, пока они уйдут, я свесился через перила и крикнул в лестничный пролёт:

– Глафира!

Тут же послышался топот босых ног, и девка материализовалась внизу с быстротой, которой позавидовал бы любой денщик.

– Слушаю, барин!

– Сделай мне ещё кофи… – я осёкся, поморщился, – тьфу. Цикория. Кружку цикория сделай и принеси в кабинет, пожалуйста.

– Сей момент!

В ожидании напитка я заглянул в спальню и удивлённо остановился на пороге. Кровать была застелена, да как! На неё не просто набросили одеяло, а перестелили, взбили перину, расправили подушки и даже набросили какое-то кружево поверх.

Полы тоже подмели и вымыли, половицы ещё были влажными. И моя дорожная одежда тоже исчезла – видимо, утащили стирать. А окно, которое я уже привык видеть слегка мутноватым, оттёрли до такой чистоты, что стекло аж смеялось на солнце.

Пожалуй, решение пустить валуйковских в барский дом было не просто удачным, а прямо-таки дальновидным и благоразумным. Нужно будет эту тётку Матрёну как-нибудь поблагодарить.

В кабинете обнаружился тот же образцовый порядок: пыль вытерли, свечные огарки убрали, камин вычистили. Я сел, принял из рук возникшей в дверях Глафиры кружку с цикорием и отпил. Цикорий был горячий, крепкий и горьковатый. Почти как кофе. Сойдёт.

– Спасибо, Глафира, – кивнул я. – И за уборку тоже.

Девица чуть кокетливо опустила глаза.

– Рады угодить, барин. Нам-то не сложно… Ежели ещё что понадобится, вы кликайте.

Девица ушла, а я глотнул ещё цикория, отпер ящик стола, достал «Некронику» и раскрыл на том месте, где остановился.

Читал я долго – не меньше часа. Старый язык давался мне с трудом, половину слов приходилось угадывать по контексту, а почерк автора – мелкий, убористый, с завитками – местами расплылся от времени и сырости.

Но кое-что полезное я всё-таки выудил. Автор «Некроники» – кем бы он ни был – описывал способы управления вразумлёнными мертвяками на расстоянии, и, в частности, упоминал, что «огарочек, единожды зажжённый волею вразумителя, горит, доколе воля та не иссякнет, и чем крепче воля, тем далее огарочек чуется».

Чуется, значит. Вопрос – насколько далеко. Это стоило проверить.

* * *

Мертвяков я нашёл там же, где оставил – в глубине леса, за оврагом, в буреломе. Все четверо стояли неподвижно: руки вдоль тела, топоры у ног, бельма уставлены в никуда. Камень в кармане отозвался привычным теплом, и четыре огонька вспыхнули в сознании – ровные, послушные.

Я подошёл к ближайшему непокойцу. Здоровый мужик, бывший при жизни, видимо, лесорубом или плотником – широченные плечи, ручищи как лопаты. Сейчас же – серая кожа, ввалившиеся щёки и мерзкий запах, к которому я, впрочем, уже почти привык. Почти.

– Иди, – сказал я вслух, одновременно толкнув мысленный приказ и вложив в него направление: прямо, через лес, по просеке. – Иди и не останавливайся, пока не скажу.

Мертвяк покачнулся, переступил с ноги на ногу и пошёл. Не быстро, не медленно, тупым механическим шагом, каким ходили все вразумлённые: будто кто-то за невидимые верёвки дёргает. Под ногами хрустели ветки, недовольно шуршали кусты, а мертвяк ломился вперёд, не обращая на всё это никакого внимания. Вскоре он вовсе исчез из виду.

Я стоял и мысленно считал мертвяцкие шаги, примерно прикинув, с какой скоростью он движется. Огонёк удалялся – медленно, но верно. Сначала горел ярко, потом стал тусклее, потом ещё тусклее, словно свечу несли по длинному коридору.

Шагов через триста я почувствовал, что нить натягивается – не рвётся, но становится тоньше, звенит. Через четыреста – огонёк замерцал, и мне пришлось стиснуть камень крепче, чтобы не потерять его. Через пятьсот он почти погас, превратившись в слабую, едва различимую точку на краю восприятия.

– Стой!

Мертвяк не остановился. Шёл дальше – шаг, другой, третий. Я повторил команду, вложив больше силы, и огонёк, наконец, дрогнул и замер. Но не сразу. С задержкой, будто звук долетал издалека, и мертвяк не сразу его разобрал.

Интересно.

Я двинулся по его следу. Идти оказалось не так-то просто – просека кончилась быстро, пришлось огибать болотце, продираться через ельник, перелезать через поваленную берёзу… Шёл я долго, вспотел, ещё и ободрал руку о сломанный сук. Наконец, нашёл мертвяка – тот стоял среди елей, неподвижный, терпеливый, как и положено вразумлённому, получившему приказ.

Я оглянулся. Деревни видно не было, даже дыма из труб не видать. Я прикинул расстояние по времени ходьбы, как шёл мертвяк, без учёта болотца и крюка. Получалось почти верста. Без малого верста – и всё ещё слышит. Слабо, с задержкой, но слышит.

Хорошо. Очень хорошо.

Я отправил мертвяка обратно к остальным и пошёл в деревню, по дороге лихорадочно размышляя. Что там говорил Сабуров, когда осматривал нашу оборону? Дозоры нужны? Орда придёт, а ты и не узнаешь, пока орда в ворота не постучит? Что ж.

Людей на дозоры у меня нет. Каждая пара рук на счету. Снять мужика с работ и поставить торчать в лесу на карауле – роскошь, которую я себе позволить не мог. Не говоря уже о том, что мужика в том лесу могли попросту сожрать.

А вот отправить в лес мертвяка…

Мертвяк не устаёт, не спит, не просит жрать. Стоит, где поставили, пока не прикажут иначе. Идеальный часовой, если разобраться. Единственная проблема – связь. Мертвяк не прибежит с докладом, не крикнет «орда идёт». Но если я чувствую его на версту – значит, почувствую и то, что с ним происходит, верно?

Водитель, ведущий орду, стремится подчинить себе как можно больше мертвяков. И моего дозорного – тоже попытается. И, если огонёк погаснет, значит, орда рядом. Ну, или бойцы проезжающего мимо Сабурова снова оказались чересчур бдительны. В любом случае, потеря связи с мертвяком – повод обратить внимание.

В общем, кажется, я придумал, как обеспечить дозоры.

Вернувшись в деревню, я прошёл мимо изб, кивнул встреченной бабе с вёдрами и свернул за баню. Место было укромное – ни окон, ни прохожих, только поленница да колода для колки дров. Я сел на колоду, прижал ладонь к камню в кармане и потянулся к мертвякам.

Сосредоточившись, я «нащупал» моих мертвяков. Слабо, на пределе, но нащупал. Отсюда, из центра деревни, я их чувствовал. Значит, буду чувствовать и из дома: из кабинета, из спальни… Если верить неведомому автору «Некроники», если огонёк погаснет, я почувствую это даже во сне. Ну, будем надеяться, что так оно и есть.

Я «подцепил» первого мертвяка и дал ему команду: обойти деревню по широкой дуге, через лес, выйти к дороге, что вела с юга, и встать там, в чаще, в стороне от тропы. Не выходить, не шевелиться. Просто стоять и ждать.

Огонёк послушно качнулся и начал перемещаться.

Второго я решил отправить на юго-запад, к той стороне, откуда, по словам Петри, пришла орда на Валуйки. Третьего – на запад, к просеке за мельницей. Четвёртого – на восток, к дороге на Порхов.

Четыре мертвяка. Четыре стороны света. Четыре огонька, которые я буду проверять каждый час – а ночью, перед сном, ещё разок. Погаснет один – значит, с той стороны идут. Погаснут два – значит, что-то идёт не по плану. Погаснут все четыре…

Ну, тогда дозоры мне уже не понадобятся.

С первым я управился быстро. Со вторым пришлось повозиться: мертвяк попался тупой даже по мертвяцким меркам и никак не мог взять в толк, что «на юго-запад» – это не «прямо в болото». Пришлось перехватить и буквально вести за руку, мысленно разворачивая на каждом повороте.

Третий пошёл легче, но к четвёртому я уже выдохся – отправлял его через силу, стиснув камень до белых пальцев и чувствуя, как в висках нарастает знакомое тупое давление. Когда огонёк, наконец, качнулся и поплыл на восток, к порховской дороге, я выдохнул и разжал руку.

Уф…

Пальцы не слушались, перед глазами плыло, в висках стучало… Умаялся я капитально. Управление всего четырьмя мертвяками на такой дистанции требовало много сил, и я даже не представлял, как водитель управляется со своей ордой. Это ж какая у него силища-то?

Я посидел ещё, тупо глядя перед собой и ни о чём не думая, и через некоторое время всё-таки пришёл в себя. Начал, так сказать, воспринимать окружающую действительность. И первым, что я услышал, был плеск воды, сквозь который пробивались женские голоса. Я нахмурился. Смех, визг, плеск. Чей-то густой контральто выводил что-то протяжное, заунывное, отдалённо напоминающее песню. Так, чего-то я не понимаю. Или…

Твою ж да через коромысло! Да это ж бабы в бане!

Я огляделся и с некоторым ужасом осознал два обстоятельства. Во-первых, пока я развлекался с мертвяками, начало темнеть – солнце село за лес, и в садике за баней сгустились длинные сизые тени. Во-вторых, я сидел на колоде за баней, в которой мылись женщины, и если кто-нибудь меня тут обнаружит – объяснения будут… затруднительны. «Я тут мертвяков по лесу расставлял» – звучит не сильно лучше, чем «я решил на сон грядущий за моющимися бабами подглядеть». Вот же оказия!

Я поднялся, разминая затёкшие ноги – колода, надо сказать, была не самым удобным сиденьем, – и двинулся вдоль стены, стараясь не шуметь. Нужно было просто обогнуть угол и выйти на улицу, пока никто не заметил…

У меня почти получилось.

До угла оставалось всего несколько шагов, когда прямо перед собой я увидел… Фигуру.

Какой-то крупный мужик, согнувшись, стоял у стены, припав к щели между брёвнами. Переступал с ноги на ногу, покачиваясь, и бормотал, причмокивая:

– Ай, хороша, чертовка! Ай, хороша…

Я остановился и положил руку на саблю.

– Эй! – сказал я негромко. – Ты кто такой и чего тут делаешь?

Мужик ойкнул, подпрыгнул, развернулся ко мне и выпрямился, будто доску проглотил. Я пригляделся и почувствовал, как брови мои удивлённо ползут вверх.

Поповская ряса. Чёрная, длинная, засаленная на животе. Шапка-скуфейка с маленьким крестом. Окладистая борода, в которой, кажется, до сих пор застряли крошки… Крупный нос, мясистые щёки, большой живот, на котором ряса натянулась так, что потёртая ткань того и гляди лопнет… Поверх внушительного пуза – цепь с нательным крестом, а под шапкой – глаза. Хитрющие, живые, в которых сейчас плескался неприкрытый ужас пойманного на месте преступления.

Однако удивил меня совсем не внешний вид незнамо откуда взявшегося попа. В целом, он выглядел вполне обычно, если не сказать – хрестоматийно. Если бы не один нюанс.

Фигура попа была полупрозрачной. Сквозь неё я отчётливо различал соседнюю избу и козу на другой стороне дороги, с задумчивым видом жующую чьи-то панталоны.

Хм… Походу Ерофеич не сказки рассказывал. Вот, значит, кто у нас в колокол бьёт, когда мертвяки подходят…

Передо мной стоял – вернее, слегка парил над землёй – отец Никодим собственной персоной. Во плоти, так сказать. Хотя нет, как раз не во плоти. Очень даже наоборот.

– Ой, – сказал призрак. – Ваше благородие! Не велите казнить, велите миловать! Я тут мимо проходил, а тут радикулит скрутил, проклятый, нагнулся, а разогнуться-то и не могу…

– Угу, – сказал я. – И аккурат напротив дырки в стене, да?

– Дырки? – отец Никодим сделал лицо, которое, вероятно, должно было выражать искреннее изумление. Получилось неубедительно. – Какой дырки? Нет тут никакой дырки, ваше благородие, что вы такое говорите, грех-то какой…

– Отец Никодим, – сказал я укоризненно. – Не стыдно? Святому отцу-то?

Призрак вздохнул – тяжело, протяжно, с таким искренним сокрушением, что я почти поверил.

– Какой святой отец, ваше благородие, – сказал он с непритворной горечью. – Был святой отец, да весь вышел. Только вот это недоразумение и осталось. – Он развёл руками, демонстрируя себя, и руки его слегка просвечивали в сумерках. – Ни причастия тебе, ни исповеди, ни даже выпить по-человечески. Одни, значится, радости и остались…

Он осёкся. Уставился на меня, наклонив голову, будто собака, услышавшая подозрительный звук.

– Стоп, – сказал он медленно. – Это что ж получается… Вы меня видите?

– Вижу, – подтвердил я.

– И слышите?

– И слышу.

Призрак обошёл вокруг меня – медленно, задумчиво, разглядывая с головы до ног. Я стоял и позволял себя разглядывать, потому что, честно говоря, не очень представлял, что ещё в такой ситуации делать.

– Интересно получается, – протянул отец Никодим, завершив обход и остановившись передо мной. – Очень даже интересно. А церковь-то в курсе?

– В курсе о чём?

– О том самом, барин, – призрак погрозил полупрозрачным пальцем. – Вы мне тут не это самое! Я хоть и помер, а кой-чего ещё соображаю. Меня-то видеть только те могут, в ком тёмный дар плещется! Стало быть, проснулся дар родовой у молодого барина. Проснулся, стало быть, значится…