Текст книги "Барин (СИ)"

Автор книги: Юрий Уленгов

Соавторы: Алекс Хай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

В целом, казалось, что держимся. Что победа если не близка, то хотя бы возможна…

Я вытер саблю о мертвяцкие лохмотья, убрал её, перезарядил Лепаж, сунул его в кобуру и двинулся обратно. Уже не бегом – предыдущий забег вкупе с использованием Дара, изрядно меня обессилил. А ведь ещё ничего не закончилось…

Добравшись до вышечки, я поднялся обратно к Григорию. Лодыжка, подвёрнутая при прыжке, ныла, но в целом жить было можно. Наверху Григорий, как всегда, спокойный и невозмутимый, заканчивал перезарядку фальконета.

– Заряжен, – сказал Григорий, не оборачиваясь, и кивнул на мой штуцер, стоявший у перил.

– Спасибо, – кивнул я, забросил ружьё на плечо, упёрся руками в мокрое дерево и посмотрел на поле.

Всё пространство ото рва до частокола было завалено мертвяками. Упокоенными и ещё шевелившимися, но уже не опасными. Ров был полон доверху – тела набились сплошь, и по этому мосту из мёртвой плоти лезли новые, спотыкаясь, проваливаясь, выбираясь и снова устремляясь вперёд – но уже куда как в меньшем количестве.

Засечная черта местами горела. Бурелом на дальнем краю поляны тоже занялся, и в свете этого пожара поле выглядело так, как, наверное, выглядит ад. Если он существует. Впрочем, насчёт этого сомнений у меня не возникало. Судя по тому, что я увидел за последний час, ад действительно существовал. И располагался он в Псковской губернии.

Но мы держались. Из бойниц, уже без команды, по готовности, ахали ружья. В небо то и дело отправлялся новый горящий горшок – и там, куда он падал, среди мертвяков начинались суета и суматоха. На соседней вышке снова рявкнула Большая Дура – и сразу несколько мертвяков, подобравшихся на дистанцию выстрела, превратились в кашу.

Нежить всё так же лезла к забору, но делала это уже медленнее, реже, не единой плотной массой. В душе забрезжила лёгкая надежда. Неужели отобьёмся? Неужели получится?

Я положил руку на камень, чтобы видеть дальше, чем были способны глаза. Тот отозвался привычным ровным теплом, успокаивая головную боль и придавая сил. Выровняв дыхание, я потянулся Даром…

И отшатнулся.

Я не увидел, нет – ощутил. Как чувствуешь лицом жар от костра, как ощущаешь дуновение ветра кожей… Вот только ветер тот был зловонным и напитанным смрадом.

Из-за леса к Малому Днищу шли мертвяки. Новые. Десять. Двадцать. Пятьдесят…

Я считал, стиснув зубы, впившись пальцами в камень. Семьдесят. Сто. Сто двадцать…

Они выходили из-за леса – колонна за колонной, шеренга за шеренгой, – и конца им не было видно. На второй сотне я сбился и бросил считать, потому что считать стало бессмысленно.

Из-за поворота шла армия, настоящая армия мертвецов. А та волна, которую мы только что почти что отбили, была лишь авангардом, разведкой боем, передовым отрядом, посланный прощупать нашу оборону… Пока настоящая армия стягивалась к Малому Днищу.

Я убрал руку с камня и огляделся.

На поле догорали мертвяки. Где-то за спиной, в барском доме, горел свет – там, читая молитвы и прижимая к груди детей, спрятались бабы. С ними – дети и совсем уж глубокие старики, не способные держать оружие.

Ровные ряды изб уходили к холму. Вдоль частокола распределились мужики – ругающиеся, усталые, перепуганные – и ещё не знавшие: то, что им сейчас довелось пережить – всего лишь цветочки по сравнению с тем, что ждало впереди.

Повернувшись, я посмотрел на Григория. Тот, приставив руку козырьком ко лбу, вглядывался в темноту и хмурился, потом повернулся ко мне. Наши взгляды встретились. Охотник посмотрел на меня, потом пожал плечами и молча принялся перезаряжать ружьё. И от вида его мне стало стыдно за свою секундную слабость.

Я не имел на неё права. Потому что здесь были люди, которые доверились мне. Которые решили, будто я знаю, что делаю, и потому не сбежали, бросив деревню на произвол судьбы, а остались, чтобы сражаться.

И я не мог их подвести.

Набрав полную грудь воздуха, я повернулся к деревне и рявкнул:

– Внимание! Слушай мою команду!

Над частоколом на миг повисла тишина.

– Оружие – перезарядить. Патроны – проверить. У кого недостаточно – пополнить заряды и порох. Умыться, напиться и быть готовыми. Ночь темна и полна ужасов – но мы победим…

Или подохнем.

Последнее я вслух говорить не стал. Секунду над позициями царила тишина, а потом кто-то закричал тонким голосом:

– Барину – ура!

Ура! – подхватил кто-то.

– УРРРРА! – громыхнуло над деревней.

Я повернулся к Григорию. Тот стоял и молча поглаживал бороду, глядя на подступающее воинство. Я проследил за его взглядом, и по телу пробежала дрожь.

Если бог действительно есть, надеюсь, в эту ночь он явит нам чудо.

Потому что больше нам надеяться, кажется, не на что.

Глава 23

Орда шла медленно и неотвратимо, как стихийное бедствие.

Если авангард заливал поле перед деревней, как река в половодье, то основное воинство непокойцев было штормовым морем. Мертвяки шли из леса сплошной стеной – от дороги до опушки, без разрывов, без промежутков. Передние ряды брели по телам тех, кого мы уложили в первой волне, спотыкаясь и проваливаясь, но не замедляясь.

Ров, забитый окончательно упокоенными и ещё барахтающимися мертвецами, они перешли, как посуху. Заструги, уже покорёженные и местами сорванные с кольев, задерживали их на секунды, не больше. Верёвки и сети рвались, колья ломались, не выдерживая напора, – и серая масса протекала через застружную черту, как вода сквозь решето.

– Пли! – буркнул Григорий сам себе, и тут же рявкнул фальконет, окутав нашу вышечку клубами дыма.

Картечь выкосила среди мертвяков целую просеку, но проплешина тут же принялась затягиваться, как рана под заклинанием Настасьи. Григорий кинулся перезаряжать фальконет, а с соседней вышки ухнула Дура, превратив в кровавую кашу едва ли не десяток мертвяков. Вот только соотношение продолжало быть не в нашу пользу, и ни фальконет, ни царь-поджига здесь бы ничего не решили, даже если бы к ним было предостаточно пороха.

Чтобы остановить эту орду, нужны были орудия, как в Порхове и неограниченный запас боеприпасов. А у нас он подходил к концу. И фальконет, и многоствольная поджига расходовали за раз слишком много пороха, которого у нас было крайне мало. Я не видел со своего места, сколько его оставалось, но что-то подсказывало, что фальконет выстрелит ещё один-два раза – и на этом всё.

Кузьма метал свои горшки с прежней скоростью, они падали в самую гущу мертвяцкой армии, поджигая непокойцев и создавая суматоху, вот только задние ряды напирали на передние и попросту сбивали горящих мертвяков с ног. А, переступив через них или вовсе затоптав, они шли дальше.

Стрелки у бойниц палили без устали. Руки у мужиков тряслись – от усталости, от отдачи, от страха, – и наши стрелки всё чаще мазали, а мертвяки подбирались всё ближе.

Бажен, охотник из тех, что пришёл с Михаилом, ругался оттого, что шомпол заклинило в стволе фузеи, рядом Алёшка палил из поджиги, забывая менять кремень, и осечка следовала за осечкой, пока дед Игнат не отобрал у него оружие, сменил кремень двумя движениями и сунул обратно, сопроводив напутствием, от которого Алёшка покраснел даже сквозь пороховую копоть.

Кто-то требовал патронов, и крик этот через пару минут начал распространяться вдоль всего частокола. Патроны у нас заканчивались У кого-то ещё оставались – где горсть, а где пара штук, и новых…

Новых патронов не предвиделось.

Нет, конечно, в доме у меня оставался неприкосновенный запас, но о сценарии, при котором мы отступаем к крепкому срубу, мне даже думать не хотелось.

Хотя всё выглядело так, будто события близятся именно к нему.

Я стоял на вышечке, стрелял из штуцера, перезаряжал и считал. Механически, только для того, чтобы занять руки и голову, чтобы не поддаться страху, грозящему перейти в панику. Дрогну я – и обрушится вся защита. А значит мне страха выказывать нельзя ни в коем случае.

Грянул выстрел – и откромленный мертвяк в драном мундире свалился с бруствера. Второй – и борзую подбросило в воздухе, переворачивая на спину. Третий – и хитиновый здоровяк, получив пулю в колено, повалился навзничь, чтобы через секунду исчезнуть под ногами прущих вперёд собратьев.

Пятый, десятый, пятнадцатый, двадцатый… Каждый выстрел – прямо в цель. Я не из тех стрелков, чтоб из штуцера промахиваться по медлительным мертвякам. Вот только на общем количестве нежити это не сказывалось. А патронов становилось всё меньше.

Грохнул фальконет, а когда дым рассеялся, Григорий, не перезаряжая пушку, взялся за ружьё. Заряжать фальконет больше было нечем. На соседней вышке гулко ахнула Дура, а после Егор показал мне скрещенные руки – зарядов больше нет. Горшки Кузьмы всё ещё летали через изгородь, но толку от это этого уже практически не было.

Мертвяки добрались до частокола.

Вот еле передвигающий конечности непокоец в крестьянском армяке и с бельмами навыкат упёрся в брёвна. За ним – второй. Третий. Они облепляли стену, как муравьи, скребли, тянулись, лезли друг на друга, пытаясь дотянуться до верха. Из бойниц по ним палили в упор – кто-то из поджиги, кто-то из фузеи, кто-то тыкал вилами им в морды, – но мертвецов было слишком много.

– Барин! – заорал снизу Ерофеич. – Барин, забор трещит! Со стороны леса!

Я перегнулся через перила, вгляделся в темноту и выругался. Слева, с той стороны, где естественной преградой служил бурелом, доносился треск. Мертвяки не пошли через деревья напрямую. Воспользовавшись тем, что мы отвлеклись на отражение главного натиска, водитель отправил тварей в обход – туда, где наша оборона была намного слабее.

– Барин! – снова заблажил Ерофеич. – Падает! Забор падает!

Хрустнуло. Затрещало. И с той стороны, сквозь шум боя, донёсся глухой удар – секция частокола рухнула наземь, а в пролом хлынула серая масса. Послышался мат, переходящий в крики ужаса и боли, сытое урчание и редкие выстрелы.

Прорвались. Мертвяки – внутри забора. И на этот раз – не пять-шесть тварей, а несколько десятков. И остановить их уже не получится. Для этого придётся снять людей с направления главного удара, а здесь забор тоже уже трещит и качается. Что ж. Наверное, всё…

Я посмотрел на Григория. Тот поймал мой взгляд и молча кивнул. Пора.

– Внимание всем! – заорал я, срывая связки. – Отходим! Всё к барскому дому! Быстро!

Первый раунд орда у нас выиграла. Будет ли второй – зависело от того, как поведут себя мужики.

Что ж. Надеюсь, Григорий с Егором их не зря муштровали.

* * *

Отступали мы, как ни странно, без паники. Может, потому что были к этому готовы – не мытьём, так катаньем, но мысль о том, что частокол может не выдержать, сидела у всех в головах.

На проработке плана отступления настоял Егор. «А ежели прорвутся, барин? Куда отходить будем?» Тогда я лишь отмахивался, но он настоял на том, чтобы нам было куда и как уходить. И вот сейчас выяснилось, что солдатский опыт важнее кадетского диплома. Заготовки, сделанные по его настоянию, теперь спасали жизни.

Первыми снялись стрелки с дальнего фланга – те, кому прорыв угрожал в первую очередь. Отходили парами, прикрывая друг друга: один стреляет по мертвякам, второй отбегает, занимает позицию, палит, первый отбегает, перезаряжается, прикрывает второго.

Им навстречу выдвинулся Михаил со своими охотниками. Командовал он ими коротко, негромко, те понимали с полуслова. Под прикрытием их огня защитники дальнего фланга сумели отступить без потерь. Гордеевские сыновья отступали рядом, плечом к плечу, палили и перезаряжали по очереди – слаженно, будто всю жизнь этим занимались. Может, и занимались – на дорогах, где мертвяки нападали на обоз, тоже, небось, частенько приходилось отстреливаться.

– Лошадей! – закричал я. – Лошадей уводите!

Лошади слушаться не хотели – близость мертвяков сводила их с ума. Они ржали, били копытами и пытались укусить мальчишек, что хватали их под уздцы. Однако пацанам всё-таки удалось уволочь их к барскому дому. Бросать коней на прокорм мертвякам, даже если это задержит нежить, не хотелось. Я даже представить такого не мог. Сколько раз верный Буян меня выручал, а тут бросить его? Да ни в жизнь!

Из-за изб на улицу выкатывали телеги, загруженные заранее землёй и камнями. Переворачивая поперёк, перегораживали ими дорогу. За перевёрнутыми телегами встали стрелки, паля из-за импровизированного редута по приближающимся мертвякам.

Дальше, за ними, в ход шли заборные секции, деревья и кустарники, перетянутые верёвками и топорщащиеся кольями. Вдоль улицы одна за одной возникали импровизированные баррикады, и теперь мертвякам, чтобы дойти до барского дома, придётся пройти их всё. А учитывая, что за каждой скрывались стрелки или просто мужики, вооружённые вилами, путь их окажется непростым.

Мы с Григорием переглянулись, и, не сговариваясь, спрыгнули с вышки. Мертвяки были слишком близко, и оставаться на вышечке, когда её захлестнёт мертвяцкое море, было чистым самоубийством. А мы планировали ещё пожить. Ну, или хотя бы продать свою жизнь как можно дороже.

Несколько раз я пытался дотянуться до мертвяков Даром, но каждый раз меня будто обухом по голове шибало чужой волей. Сейчас нечего было и пытаться взять нежить под контроль – водитель давил так, что кровь рисковала хлынуть не только из носу, но и из ушей.

Он был очень силён, этот водитель, кем бы он ни был, а орда словно только усиливала его, подпитывая. И тягаться с ним сейчас было попросту бессмысленно.

– Кузьма! – заорал я, видя, что кузнец всё ещё торчал на своей телеге. – Слезай! Поджигай, что осталось, и уходи! Быстро!

– Слушаюсь, барин! – с явным сожалением отозвался тот и зачиркал огнивом. Он был бледен, но собран, и руки у него не тряслись. Удивительный парень.

Частокол затрещал – и ещё одна секция рухнула под натиском орды, впуская в деревню серую массу нежити. В отдалении рухнула ещё одна секция… И ещё одна…

Деревня наполнялась мертвяками. Они шли по улице, вламывались в двери изб, тыкались в заборы и стены, брели между грядками.

Один из них волочил за собой содранную с петель калитку, зацепившуюся за ногу. Другой застрял в колодезном срубе, перевесившись через край, и дёргался, не в силах выбраться. Тупые, бессмысленные, но бесконечные – вся эта масса медленно, неумолимо перетекала к холму, к барскому дому, чуя там живых. Чуя пищу, которая влекла и манила их. Чуя нас.

Первая баррикада встретила мертвяков дружным залпом. Мужики, у кого ещё оставались боеприпасы, палили из-за перевёрнутой телеги, перезаряжали, палили снова. Мертвяки валились, задние напирали на передних, и вся эта тупая масса скапливалась у преграды. Кузьма метнул горшок – и нежить вспыхнула. Горящие мертвяки шарахались, поджигали соседних, и у баррикады на секунду образовалась передышка.

Загорелась Аниськина изба – искры от горшка попали на крышу, и сухая дранка занялась, как порох. Пламя взметнулось, осветив всю улицу, и стало видно, сколько их. Улица была забита мертвяками от забора до забора, а через проломы в частоколе лезли всё новые и новые твари.

– Отходим! – крикнул я, когда первые мертвяки начали перелезать через телегу. – Ко второй линии!

Мужики организованно и без паники двинулись назад. Заняли позицию за второй баррикадой, укреплённой наспех сколоченными щитами и ощетинившейся кольями. Стрелков становилось всё меньше, и нежить встречали уже не пулями, а крепким матерком, прикладом и вилами.

Петри, взгромоздившийся на телегу за третьей баррикадой, почти безостановочно бил из лука, не зная промахов, и уже больше десятка мертвяков вокруг телеги валялись, пробитые его стрелами. На таком расстоянии каждая уходила в голову, но и его колчан пустел на глазах.

Я стоял за той же баррикадой, рядом с Михаилом, и заряжал штуцер. Последняя горсть патронов. Михаил выстрелил из своей двустволки, дуплетом, разменяв два заряда на откормленного мертвяка, забросил ружьё за спину и снял с пояса топор.

– У меня пусто, – спокойно и буднично сказал он, будто обмениваясь впечатлениями о погоде. – Дальше – только врукопашную.

Я мрачно кивнул. Ещё пять минут, ну десять – и всё. Сабли, вилы и топоры против сотен мертвяков. Это не бой – это агония. Но отступать больше некуда – за спиной барский дом, а в нём бабы и дети.

И вдруг в отдалении, за рухнувшим частоколом, за тем, что осталось от нашей линии обороны, я вдруг услышал чистую, вызывающе неуместную песнь боевой трубы. Неведомый трубач трубил атаку.

На сердце вдруг потеплело. Первая мысль – армия. Порхов прислал-таки экспедиционный корпус! Но робкая надежда сменилась отчаянием, когда я вскочил на телегу и вгляделся в темноту.

Вместо роты кавалерии, вместо обоза с пушками, я разглядел малочисленный клин всадников. Десятка полтора, не больше… Грохнул дружный залп, за забором грянуло жиденькое «УРА!», и клин кавалеристов ринулся в отчаянную атаку.

Полтора десятка всадников, может чуть больше, вырвались из-за леса и врубились во фланг орды на полном скаку. Впереди в свете костров было видно здоровенного мужика в расстёгнутом мундире, с саблей в одной руке и пистолем в другой. Конь под ним – вороной, мокрый от пота, с бешеными глазами – шёл галопом прямо через мертвяков, давя их копытами и грудью.

Сабуров. Будь я проклят, если это не он со своей ватагой! Но что же он делает? Их же сожрут к чертям свинячьим!

– Это что?.. – Михаил поднял голову. – Что там такое, барин?

Я не отвечал.

Сабуров. Дмитрий Александрович, сукин ты сын! Но откуда? Как? Среди ночи, за двадцать вёрст от родного Логвинова… Неужели бросил всё и пришёл на помощь?

Впрочем, это сейчас было совершенно неважно. Важно было то, что ватага, все полтора десятка бойцов – на конях, с саблями, с ружьями, – врезалась в мертвяцкую массу с фланга и рубила её, как капусту. Сабли взлетали и опускались, в упор гремели выстрелы, кони храпели и давили тварей копытами. Ряды орды смешались – задние напирали на передних, передние разворачивались навстречу новой угрозе, и на несколько минут мертвяцкая волна, катившаяся к барскому дому, споткнулась.

Мужики на баррикадах заорали. Кто-то швырнул шапку, кто-то палил в воздух от восторга – пока Егор не гаркнул «патроны береги, дурья башка!».

Я не орал. Я смотрел.

Потому что видел то, чего мужики не видели. Полтора десятка всадников – это много, когда бьёшь врага врасплох, на скаку, с фланга. Когда мертвяки не ожидают и строй их ломается. И мало – когда противников сотни.

Ватага увязала. Кони замедлялись, вязли в мертвяцкой каше, отказывались идти вперёд. Мертвяки хватали за удила, за стремена, за ноги всадников. Один конь споткнулся и рухнул на колени – всадник вылетел из седла и пропал в серой массе. Взвился и вдруг резко оборвался крик боли. Другой конь закрутился на месте, дико ржа, сбрасывая мертвяка, вцепившегося в круп…

Надолго их не хватит. Минут пять, может быть десять, пока кони не падут или не взбесятся окончательно. Сабуров оттянул на себя часть орды – но только часть. Остальные по-прежнему лезли к нам.

Десять минут. Пятнадцать, если повезёт. Это всё, что у меня было. В отчаянной попытке придумать, как спасти не только своих людей, но и ватагу Сабурова, ринувшуюся в бессмысленную атаку, я впился в камень и потянулся Даром туда, откуда били сотни зелёных лучей. Туда, где прятался водитель.

Магический фон сотнями ревуших демонов ударил прямо в мою несчастную голову. Сотни огней – тусклых, ярких, мерцающих – сливались в сплошное зарево, гудели на одной ноте, и продраться через этот гул было всё равно что пытаться расслышать шёпот посреди сельской ярмарки.

Я стиснул зубы, вцепился в камень так, что ногти побелели, и начал пробираться сквозь шум. Слой за слоем. Мимо обычных огарков – тусклых, одинаковых, безликих. Мимо откормленных – ярких, злых. Мимо борзых – быстрых, юрких, скользких на ощупь, будто мокрые угри…

Из носа потекло. Я знал, что долго не продержусь – голова и без того гудела после удара по борзой, и Дар слушался всё хуже и хуже. Я будто снова продирался через болотную жижу по пояс в трясине. Но я тянулся дальше и дальше, туда, где за спинами основной массы должен был стоять тот, кто всем этим управлял.

И нашёл.

Далеко. На самой опушке, в лесу горел не огонёк – пылал костёр. Полноценный, яркий, жаркий костёр, от которого тянулись нити – десятки, сотни нитей – к каждому мертвяку в орде. Именно там, будто паук в центре паутины сидел тот, кто и был постановщиком всего этого кошмарного спектакля. Водитель.

Я открыл глаза и сплюнул кровь из прокушенной насквозь губы. Руки тряслись, в висках стучало, перед глазами плыли кровавые пятна. Но я его нашёл! Я знал, где он, и знал, что если добраться до него, если уничтожить того, кто дёргает за ниточки мёртвых марионеток, атака захлебнётся.

Да, мертвяки всё ещё будут опасны, но они уже не будут действовать, как единый, слаженный механизм. А с разрозненной ордой, лишённой управления, мы уж как-нибудь разберёмся. Не говоря уже о том, что с наступлением утра и восходом солнца лишённые водителя мертвяки попросту разбредутся по окрестностям. И это будет означать конец орды.

Понять бы только, как до него добраться… До опушки – верста, и между мной и водителем сотни мертвяков. Даже с помощью Дара мне не пройти между ними невредимым. Это невозможно.

Но должен ведь быть способ, должен!

Деревня, наводнившаяся мертвяками, горела. Из последних сил бились мужики, где-то за забором рубился с ордой Сабуров, а я стоял, как идиот, и пытался придумать хоть что-нибудь. Вот только ни одного способа, способного в считаные минуты переместить меня, желательно, целым и невредимым в тыл мертвяцкой орды, придумать я так и не мог.

И тут мой взгляд упал на кибитку торговца, всё ещё запряжённую четвёркой коней, яростно ржавших и бивших копытами у забора барского дома. Крепкую, окованную металлом, ощетинившуюся железными шипами. Я с новым интересом посмотрел на коней – тяжёлых, крепких, рвущихся на волю с единственным желанием оказаться как можно дальше от мертвяков… А что, если…

В конце концов, что я теряю? Да ничего! Что здесь сдохнуть, что завязнув посреди орды в отчаянной попытке добраться до водителя. Вот только здесь моя смерть не решит ничего, а там…

А там, может, и помирать не придётся. Хуже, чем сейчас, уже вряд ли будет.

Я посмотрел на баррикаду, за которой мужики перезаряжали последние патроны. На барский дом, за стенами которого прятались женщины и дети. На горящие избы, на мертвяков, заполняющих улицу, на далёкий лес, за которым на опушке сидел водитель и дёргал за свои ниточки.

Ладно. Решено. В конце концов, кто не рискует…

– Гордей! – заорал я, срывая глотку. – Где Гордей? Видел его кто-нибудь?

Из-за баррикады появился коробейник – закопчённый, в порванном тулупе, с ружьём в руках. Рядом – его сыновья, тоже испачканные в грязи и злые, как собаки.

– Здесь, барин! Чего изволите?

– Гордей, лошади твои, говоришь, несут, когда мертвяков видят?

– Несут, барин, ещё как… Да вы сами видели…

– А править-то ими можно? Слушаются, или сами бегут куда глаза глядят?

– Править-то можно, барин, но так, помаленечку. Очень уж им страшно. А вы чего задумали, барин?

Я усмехнулся, и забросил штуцер за спину.

– Помаленечку – это хорошо. Значит, слушай, чего мы сделаем…