Текст книги "Барин (СИ)"

Автор книги: Юрий Уленгов

Соавторы: Алекс Хай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

Глава 24

Гордей посмотрел на меня, на кибитку, и почесал бороду.

– Четвёркой? Сквозь мертвяков?

– Ну, то есть ты то, что я тебе сейчас объяснял, не слышал?

– Да слышал, но…

– Лошади выдержат? Пройдут? – перебил его я.

– Лошади-то выдержат, – Гордей почесал бороду. – Нет, они понесут, конечно… Но это если знать, как править… Только куда ж вы собрались, ваше благородие? Там же, – он кивнул в сторону частокола, – мертвяков, что грязи…

– Туда и собрался.

Гордей замолчал. Стоящий рядом Михаил как-то невзначай положил руку на топор и посмотрел на меня. И взгляд этот мне не понравился. Было в нём что-то… Пугающее. Будто бы Михаил стоял и взвешивал, стоит ли мне череп расколоть прямо сейчас, или всё же подождать, пока отвернусь.

– Бежать собрались, барин? – спросил он негромко. И эти слова даже сквозь шум мертвяцкой орды прозвучали вдруг очень отчётливо.

Услышал их не я один. На голос Михаила повернулся Бажен, вдруг перехвативший фузею, в которой ещё оставались патроны, как-то нехорошо, враз придвинувшись к отцу, посмотрели гордеевские сыновья…

Взгляд Михаила, которым он смотрел на меня, был весьма красноречив. «Вот, значит как, барин», – говорили его глаза. «Вот чего стоят все твои 'Мы – русские, с нами Бог…». Лошади поданы, барин изволит отъехать – а мужики пусть подыхают.

Ну, что ж. Обвинять его глупо. Был бы я на его месте – подумал бы то же самое.

Несмотря на всю серьёзность ситуации, я фыркнул.

– Бежать? Нет, братец. Бежать у меня, даже если б я захотел, не получится. У меня другие планы. Там, – я ткнул пальцем в сторону леса, – на опушке, сидит тварь, которая ордой командует. Водитель. И единственный шанс отстоять деревню – этого водителя грохнуть. Вопрос, как до него добраться. Пешком – сожрут. Верхом – конь взбесится, ты сам видел, что с сабуровскими делается. А вот с четвёркой, да на полном скаку… Может, и проскочу. Я тебе больше скажу, братец. Один я дотуда не доберусь. Мне бы несколько людей с собой… Добровольцы есть?

Михаил молча шагнул вперёд. Я посмотрел на него и едва заметно кивнул. То ли и правда за семью отомстить хочет так, что самого черта не боится, то ли… То ли хочет за барином приглядеть, чтоб, если тот, значит, скотина эдакая, свалить решил, обухом его по голове приласкать. Впрочем, я бежать не собираюсь, так что не страшно.

За ним шагнул Бажен. А следующим, к моему удивлению, Гордей.

– Вы, барин, при всём уважении, с моими лошадьми не управитесь, – на удивление спокойным голосом проговорил он. – Они норовистые, к чужим рукам не приучены. Понесут они вас да перевернут, мертвякам на ужин. А я – справлюсь.

Двое его сыновей, ни слова не говоря, встали рядом с отцом.

– Ладно, – сказал я. – Ерофеич!

Староста появился из-за телеги. Бледный, всклокоченный, с поджигой в руках. Кажется, это был первый раз, когда я его видел с оружием. Глазища – большие, круглые, красные из-за полопавшихся сосудов…

– Здесь я, барин!

– Значит, слушай сюда. Пока меня нет, командование переходит к Григорию. Делай, что он скажет. Мертвяки подойдут ближе – уходите в дом, все до единого. Не геройствуйте. Баб с детьми – в подвалы. Окна забить, двери подпереть. Фундамент каменный, стены толстые – авось выстоит. До утра продержитесь, а там, глядишь, расползутся твари, глядишь, и придумаете чего…

– Барин, – Ерофеич заморгал. – Барин, куда ж вы… Вы прощаетесь, что ли?

– Не каркай, Ерофеич. Но, ежели чего – лихом не поминайте.

– Батюшка! – Ерофеич всплеснул руками, едва не уронив поджигу. – Батюшка, Ляксандр Ляксеич, куда ж вы, родимый? Пожрут же вас! Мертвяков-то, как грязи! Куда ж вы в самое пекло-то? Ай, барин, ай, беда-то какая…

– Ерофеич, – оборвал старосту я. – Угомонись. Надо так. Будет всё хорошо – вернусь. А нет – так вольную вам всем дарую, живите, как сможете… Если выберетсь. Всё. Делай, что я сказал.

Ерофеич открыл было рот, хотел сказать ещё что-то – но в кои-то веки решил промолчать. Только перекрестил меня, размашисто, широко, потом Михаила, Гордея, его сыновей, Бажена – каждого по отдельности, торопливо, шевеля губами. После повернулся и побежал к Григорию. А мы заторопились к кибитке.

Фургон торговца стоял у старой коновязи в десяти шагах от барского дома. Окованный железом, ощетинившийся шипами по бортам, с крепким дубовым каркасом и узкими бойницами – Гордей не первый год катался по дорогам, где мертвяки нападали на обозы, и подготовился соответственно.

Лошади нервничали – прядали ушами, переминались, рвались с привязи, – но стояли. Гордей подошёл к коренным, потрепал переднюю по морде, что-то шепнул ей на ухо, та фыркнула и притихла.

Мужики полезли в фургон. Внутри оказалось неожиданно просторно, несмотря на пространство, забитое сундуками и мешками. Я с уважением посмотрел на стены. Пожалуй, даже если лошадей сожрут, не приведи Господь, внутри, запершись, как следует, и отсидеться можно. Стены толстенные, в две доски шитые. Теперь понятно, зачем целая четвёрка фургон таскает… Ну, тем лучше.

Забравшись внутрь, один из гордеевских сыновей достал откуда-то из-под лавки холщовую суму.

– Пули, порох, пыжи, – хмуро проговорил он. – Последний запас. Заряжайте, кому надо.

Михаил с Баженом тут же принялись копаться с оружием. Я машинально проверил собственный боезапас. За спиной – штуцер, в кобурах на бёдрах – Лепажи, в ждилетном кармане – верный, не раз спасавший терцероль. В карманах сюртука ещё была горсть патронов – только вот будет ли время перезарядиться? Ну и верная, ни разу не подводившая сабля, и пульсирующий теплом камень, который я снова повесил на шею под рубахой. Не бог весть что, но больше надеяться было не на что.

Я высунулся из дверей. Перед нами была баррикада. За ней – улица, забитая мертвяками. Дальше – поле, подсвеченное кострами. А за полем – лес. И в лесу, на опушке – водитель. Верста. Меньше даже. На полном скаку – три минуты…

Вот только слишком много «если» приходится на эту версту. Если проскочим. Если лошади не обезумеют. Если фургон не перевернётся. Если Гордея по дороге не стащит с козел шустрый мертвяк… Да только других вариантов не было. А значит – придётся рискнуть.

В последний момент я подхватил опустевшую суму и бросился к почти опустевшей телеге Кузьмы. Схватил подходящий горшок, сунул его в суму и надел ту на менар ранца. Вот теперь готов. Теперь можно трогаться.

Вскочив на подножку фургона, я посмотрел на баррикаду. Десяток мужиков с фузеями и поджигами смотрели на нас с непониманием, но в то же время и с надеждой. Кажется, за последнее время я добился серьёзного доверия у деревенских. Они верили мне и ждали, что барин как-то всё устроит. Никому даже в голову не пришлось обвинить меня в бегстве.

– Слушай мою команду! – крикнул я. – Телегу – в сторону! Потом – залп! Как только проедем – баррикаду на место!

В ответ послышалось несколько вскриков, мол, поняли, барин. Григорий, замерший со своим штуцером у баррикады, кивнул. Я залез внутрь и захлопнул дверь.

– Товсь! – гаркнул в бойницу.

Гордей подобрал вожжи. Лошади напряглись, почуяв руку хозяина – заплясали, захрапели, натянули постромки.

– Готовы? – спросил я.

Гордей стукнул по крыше – готов, мол. Рядом сурово закивали мужики.

Ну, поехали!

– Залп! – заорал я.

Грянуло. Жидко, нестройно – но мертвяков перед баррикадой посшибало, и на несколько секунд улица расчистилась.

– Баррикаду!

Мужики навалились на телегу, сдвинули, открывая проход, Гордей хлестнул вожжами, гаркнул что-то неразборчивое, и четвёрка рванула.

Лошади пошли с места в галоп. И не потому, что Гордей их так выучил – они просто понесли, обезумев от мертвяцкого духа, от огня, от воплей и запаха смерти, которым провоняло всё Малое Днище.

Гордей на козлах свистел и выкрикивал, погоняя коней, не сдерживая их, давая волю, но направляя в нужную сторону. Меня качнуло и приложило о стенку фургона. Ну, теперь или пан, или пропал.

Кибитка загрохотала по улице, подпрыгивая на колдобинах. Железные ободья колёс стучали по утоптанной земле. Мертвяк, не успевший убраться с дороги, ударился о борт и отлетел в сторону, как тряпичная кукла, второй попал под колёса – хрустнуло, кибитку тряхнуло, – и мы пронеслись дальше. Мимо горящей Аниськиной избы, мимо колодца, мимо растоптанного огорода…

Мертвяки шарахались от несущейся четвёрки, за которой горомыхал, болтаясь из стороны в сторону, окованный железом и ощетинившийся шипами фургон. Кого не успевали сбить кони, того доставали борта. Глухие удары, хруст, скрежет – кибитку мотало из стороны в сторону, я вцепился в лавку и держался как мог.

– Пролом! – крикнул снаружи Гордей. – Держитесь там!

Я глянул в бойницу и увидел обрушенную секцию частокола у самых ворот. Поперёк дороги валялись брёвна, брели мертвяки – не объехать. Гордей залихватски свистнул, в воздухе пропел кнут, и лошади, которые, казалось, и так неслись на исходе сил, резко ускорились. Фургон подпрыгнул, опасно накренился, а в следующую секунду оказался за частоколом.

Затрещали под колёсами остатки заструги, о стены то и дело слышались глухие удары – с таким звуком врезались в фургон мертвецы. Одного из них насадило на шипы, тварь зарычала и сунула рожу в бойницу. Михаил вскинул ружьё, нажал на спуск – и рожа исчезла, а мы принялись кашлять от затянувшего фургон дыма, пытаясь услышать хоть что-то сквозь звон в ушах.

Фургон опасно накренился, когда Гордей повернул лошадей, чтоб не угодить в ров, качнулся – и снова выпрямился. Поле! Прорвались!

Но радоваться было рано. Едва мы выскочили в поле, проскочив чистую площадку, оставленную между рвом и бруствером для проезда, как скорость резко упала. Мертвяки здесь покрывали землю едва ли ковром, колёса вязли в телах, а лошади спотыкались, перейдя с галопа на тяжёлую, натужную рысь. Кибитку трясло на каждом шагу, будто по булыжной мостовой ехали, только булыжники были мягкие и шевелились.

– Пошли, родимые! – орал Гордей, нахлёстывая. – Пошли, пошли, выносите!

Лошади тянули. Медленно, из последних сил, но тянули. Вот только помимо упокоенных мертвяков здесь были и другие…

Гордей вскрикнул, когда первый мертвяк бросился на лошадей, я высунулся из бойницы и выстрелил из штуцера, тут же вернувшись назад для перезарядки. Мертвяк упал с простреленной головой, но на его место тут же кинулся другой.

Грохнула двустволка Михаила – раз, другой, и охотник освободил место, надкусывая патрон и работая шомполом.

– Пошли, пошли! – надрывался на козлах Гордей. Я боялся даже представить, каково сейчас ему – в отличие от нас, сидящему на открытом облучке и настёгивающем коней. С правой стороны грохнула фузея одного из его сыновей, его место тут же занял брат.

– Вперёд, вперёд, родимые!

Вот только родимым вперёд было уж некуда.

Шустрый мертвяк кинулся с четверенек, впился в шею лошади и та обезумела. Дёрнула в сторону, остальные всхрапнули и ринулись в противоположную. Фургон качнулся, я не удержался и от души приложился зубами о ствол штуцера.

Ещё один мертвяк ринулся вперёд и запрыгнул на загривок переднего жеребца. Тот заржал, и ржание это было похоже на человеческий крик боли и отчаяния. Фургон дёрнулся и почти что встал. Оставшиеся две лошади пытались тянуть – но сил их не хватало. Гордей снаружи прокричал что-то, грохнуло два выстрела, и фургон встал окончательно.

Через секунду на крыше что-то заскрежетало, Гордей откинул люк и буквально свалился на нас с двумя дымящимися пистолями в руках.

– Всё, барин, – выдохнул он, перезаряжая пистоль. – Приехали. – Не смог Сивку с Гордым мертвякам на прокорм оставить, сам застрелил, – чуть ли не со слезами на глазах объяснил Гордей, поймав мой вопросительный взгляд. – Дальше мы уже не поедем…

Я высунулся в бойницу. Наш перформанс определённо привлёк внимание всей нежити в округе, и сейчас она медленно, но уверенно стягивалась в нашу сторону.

Я выдохнул. Станция Березай, кто доехал – вылезай. Кажется, дальше мне идти одному. Ну что же… До опушки – треть версты, и пространство было относительно чистое – мертвяков больше привлекала деревня, чем одинокий фургон.

Но именно что относительно, потому как ближние мертвяки заинтересовались запахом крови от павших лошадей, и активно ковыляли в нашу сторону. И, что самое неприятное, среди них немало было и откормленных. Медлить было нельзя. Я тяжело вздохнул и выпрямился.

– Гордей! – позвал я. – Внутрь мертвяки не прорвутся?

В целом, примерно на это я и рассчитывал, когда выбрал такой способ добраться до опушки. Тем не менее, хотелось быть чуть более уверенным в том, что мужики, не раздумывая вызвавшиеся идти со мной, уцелеют.

– Не прорвутся, барин. С божьей помощью пересидим как-то… – горестно вздохнул торговец, явно переживая потерю коней.

И не только потому, что потеря коней равна потере денег. Нет. Было видно, что ему действительно жалко верных животин, несмотря на весь свой ужас послушавшихся хозяина и отправившихся по его команде в самое пекло. – Жаль только, из затеи вашей не вышло ничего…

Я невесело хмыкнул.

– Затея моя, Гордей, только начинается. Слушайте меня! Сидите внутри, запритесь и не вздумайте геройствовать! Даст бог – утром разбредутся мертвяки, да выберетесь как-то. За мной не ходить! Ни в коем случае! Сгинете ни за понюшку табака!

– За вами? – Гордей вскинул брови. На меня уставились все, кто был в фургоне. – А вы куда это собрались?

– Туда, куда собирался с самого начала, – буркнул я.

Выпрямился, поправил суму за плечами, и, не давая себе самому времени на раздумья, распахнул люк, и, подтянувшись, одним движением оказался на крыше.

В лицо ударил холодный ночной ветер. Я окинул взглядом поле, мертвяков, со всех сторон спешивших к кибитке, и, выхватив саблю, спрыгнул вниз.

Теперь всё зависело только от меня. И от того, смогу ли я пробиться к опушке сквозь торопящихся в мою сторону мертвяков.

Впрочем, что значит «смогу ли»? Конечно смогу! Потому как в противном случае мне придётся умереть.

А умирать этой ночью я не планировал.

Глава 25

Земля ударила в ноги, я качнулся, поймал равновесие и тут же прыгнул в сторону, уходя от мертвяка. Быстрая откормленная тварь рвала плоть одной из лошадей, но, увидев меня, тут же переключилась на более приоритетную цель.

Оттолкнувшись всеми четырьмя от лошадиного крупа, мертвяк взвился в воздух, и только скорость реакции спасла меня. Развернувшись вслед приземлившемуся на четвереньки мертвяку, я рубанул его саблей по шее, убедился, что тварь окончательно упокоилась, и заспешил к лесу.

Впереди в лунном свете тянулось поле, усеянное телами, а за ним, в лесу, горел костёр водителя, который я сейчас даже без камня чувствовал так же отчётливо, как чувствуешь жар от печки, стоя на другом конце избы.

Триста шагов. Может, четыреста. Через поле, кишащее мертвяками…

Ну что ж. Не так уж и далече, нужно сказать.

Свободной рукой я стиснул камень на шее и толкнул перед собой волну – как делал, когда бил по борзой. Только тогда я делал это прицельно, а сейчас – широко, веером, не целясь в конкретную тварь, а просто сминая всё, что стояло на пути.

Камень отозвался тёплой пульсацией, и Дар послушался: мертвяки впереди попятились, освободив проход шагов на двадцать. Новый удар буквально смел с моего пути откормленного крепыша, и на этот раз отозвался болью в затылке, но я даже не обратил на неё внимания, устремившись в образовавшуюся брешь.

Откуда-то сбоку выскочил мертвяк, я рубанул его на ходу, не останавливаясь, перепрыгнул через труп и ринулся дальше.

Впереди снова замаячили нескладные фигуры, я подцепил Даром огарочек одного из них и отправил мысленную команду: «Бей! Рви!». Мертвяк дёрнулся, развернулся и бросился на своих собратьев, отвлекая их от меня. Я же вильнул, как заяц, уходящий от гончей, заложил вираж, и, оббежав по широкой дуге скопление мертвецов, припустил к лесу.

Здесь мертвяков было меньше – неисчерпаемый, казалось, резерв чудовищного войска всё-таки подошёл к концу, основная масса ломилась сквозь частокол и наполняла деревенские улицы. У леса было почти пусто. Однако я не терял бдительности ни на секунду – не верил, что водитель оставит себя без охраны.

Припомнив вычитанный в «Некронике» приём, я дотянулся до своего собственного «костра», пылавшего в ночи так же ярко, как и разум водителя, и прикрыл его невидимой ладонью.

Кажется, сработало – по крайней мере, шустро ковыляющий в мою сторону мертвяк резко потерял ко мне интерес и двинулся куда-то в другую сторону. В толпе это не сработает – отвести глаза сразу нескольким десятков мертвяков, ещё и управляемым водителем, мне пока было не под силу. А вот так, одному-другому – без проблем…

Стоило мне только об этом подумать, как откуда-то, буквально из-под ног, на меня выпрыгнула мёртвая борзая. Взвившись в прыжке, тварь метила мне в горло. Я отшатнулся и рубанул саблей, целясь прямо в открытую пасть. Попал. Лишившаяся нижней челюсти тварь покатилась по земле, я притормозил и следующим ударом добил её – нечего за собой подранков оставлять.

Опушка приближалась, и я с каждой секундой всё отчётливее ощущал жар, исходящий из-за деревьев. Водитель оставался на одном месте, и, кажется, даже не подозревал, что кому-то может прийти в голову пробраться прямо к нему. Что ж, тем лучше. Это говорило о том, что сколь бы ни была сильна тварь, особым умом она не отличалась. И это было хорошо. Тупого врага убивать проще…

Однако следующие же секунды показали мне, что недооценивать противника – кривая дорожка, которая может привести прямо в могилу.

Из-за поваленного дерева на меня прыгнуло что-то быстрое и сильное – я даже рассмотреть не успел, – сбило с ног, и мы покатились по земле. Я скорее почувствовал, чем увидел тянущуюся ко мне пасть, дёрнул головой, и челюсти клацнули в опасной близости от шеи – но всё же на ней не сомкнулись. Сабля улетела куда-то в сторону, и всё, что мне оставалось – выхватить из жилетного кармана терцероль и выстрелить наугад.

Попал. На щеку плеснуло мокрым и зловонным, я вскочил и отпрыгнул в сторону. Откормленный мертвяк, уже начавший покрываться хитином, корчился на земле. Моим выстрелом ему снесло часть черепа, наверняка задело и мозг, но он всё ещё был жив – если так можно, конечно, сказать о нежити.

Я огляделся, подхватил большой камень и обрушил его на голову мертвяку. Тот дёрнулся и замер. Готов! Отыскав саблю, я быстро перезарядил терцероль и бросился дальше в лес. Через подлесок, через ельник… По лицу хлестали ветки, ноги цеплялись за корни, один раз я налетел на ствол, ободрав щеку и коротко выругавшись, а костёр водителя становился всё ближе.

Чем дальше, тем сложнее было удерживать полог, закрывающий меня от мертвяков. Голова гудела, а по телу разливалась слабость. Плюнув, я отбросил полог и дальше пошёл как есть. Чему быть – того не миновать, а если я заявлюсь к водителю обессиленный и беспомощный, пользы мне от того полога не будет.

Я упрямо шёл вперёд, и вскоре моё упорство было вознаграждено. Через десяток-другой шагов деревья расступились, и я оказался на большой поляне. Вгляделся в большое тёмное пятно, маячившее посередине, и усмехнулся.

Ну, здравствуй, уродец!

В просвет над деревьями, будто подыгрывая мне, заглянула луна, освещая молочно-белым светом открывшуюся картину, и я сумел рассмотреть её во всех подробностях.

Посреди поляны между двух старых разлапистых елей стояла телега. Обычная крестьянская телега с почерневшими от времени и сырости бортами, с лопнувшим ободом и просевшей осью. Но, кажется, того, кто в ней восседал, такие мелочи интересовали мало – если он вообще о ней знал.

Водитель на заводике был большой, омерзительной тварью, но, по сравнению с тем, что растеклось по телеге, он был новорождённым щеночком против матёрой борзой.

Определённо, мертвяк был того же вида, что и убитый из фальконета у варницы. Вот только он был много, много больше… Раздутое, оплывшее тело походило на большую жабу, сидящую на задних лапах.

Вот только не видал я у жаб головы, занимающей едва ли не треть объёма от всего тела. Большая, вытянутая назад, прикрытая хитином, наползающим на затылок и почти закрывающим спереди глаза. Маленькие ручки, торчащие из складок жира, ноги, явно не способные нести вес этого тела…

По всему было видно, что телега – единственный способ передвижения, доступный твари. Вот только у меня был один вопрос… А где те скакуны, что её сюда доставили?

Ответ не заставил себя ждать. Слева затрещали кусты, и на меня бросилось что-то большое и тёмное.

Времени на реакцию практически не оставалось. Я наотмашь ударил Даром, так, что из носа брызнула кровь, а когда ошеломлённая тварь замедлилась, тут же рухнул на колено, срывая с плеча штуцер.

В свете луны было отлично видно, что это тот же тип твари, с которой я сражался на болотах – здоровенный, покрытый хитином и костяной бронёй. Стрелять ему в голову было бессмысленно, потому я сделал единственное, что мне оставалось в этой ситуации: тщательно прицелившись, я выстрелил ему в колено.

Тварь взвыла и со всего маху рухнула на землю, так, что, кажется, с веток даже иглы посыпались. Я же в этот момент уже кувыркался в другую сторону, отбросив ставший бесполезным штуцер и выхватывая из кобуры Лепаж. А сзади на меня надвигалось ещё одно чудовище.

Я потянулся к камню, зачерпнул из него силы и хлестнул по новой твари Даром, как кнутом. Тот зарычал и дёрнулся, сразу потеряв в скорости, однако уже через секунду пришёл в себя и прыгнул.

Огромное тело сбило меня с ног, от удара в голове помутилось, и успел лишь сжаться в комок, чтобы не попасть под удар огромных когтистых лап. Тварь нависла надо мной, зловонное дыхание ударило в нос, и я, извернувшись, выпростал из-под туши руку с Лепажом. Ствол пистолета ткнулся монстру под челюсть – в единственное не покрытой костью место на голове – и я спустил курок.

Тяжёлая пуля пробила мягкие ткани, переломала кости в пасти твари и вошла в мозг. Тварь дёрнулась и обмякла. Я успел выкатиться из-под многокилограммовой туши в последний момент, вскочил и бешено заозирался, пытаясь определить источник новой угрозы.

Чудовищный рывок за ногу заставил меня потерять равновесие, я нелепо взмахнул руками, выронив пистолет, и упал. Удар о землю выбил из меня дух, и в ту же секунду меня дёрнули снова.

Извернувшись, я поднял голову – и уставился прямо в горящие глаза чудища – того, которого я обездвижил выстрелом в ногу. Точнее, думал, что обездвижил. Потому что тварь доползла до меня и без одной конечности, раздирая когтями дёрн и оставляя за собой тёмные борозды.

Меня потащило вперёд, по земле, корням и хвое, туда, где распахнула чудовищный зев отвратительная пасть. Странно, но в этот момент я не чувствовал страха. Наоборот – мною овладело удивительное спокойствие и ясность сознания. Кое-как повернувшись, я выхватил из кобуры второй Лепаж, и меньше чем с полусажени всадил пулю прямо в распахнутую пасть.

Грохнуло – и хватка разжалась. Тварь ткнулась мордой в землю и замерла. Готово.

Несмотря на близость водителя, несколько секунд я просто лежал, глядя в начинающее сереть небо. На то, чтобы встать, не было ни сил, ни воли.

Не было вообще ничего – только пульсирующая боль в голове и солёный привкус крови во рту. Кажется, всё время схватки я неосознанно подпитывался силой камня, и сейчас тот требовал должок назад. Очень вовремя…

Застонав и собрав все силы, я поднялся. Водитель, понявший, что остался без защиты, беспокойно заворочался в телеге, заставляя её скрипеть. Я прищурился и поглядел на тварь сквозь призму Дара.

Поглядел – и аж задохнулся от переполняющей водителя силы. В небо били десятки и сотни зелёных лучей, и многие из них сейчас дрожали. Прислушавшись, я почувствовал зов – и понял, что заканчивать с тварью нужно было прямо сейчас. Потому что именно в этот момент он звал сюда подкрепление. Нет, дружок, об этом мы не договаривались!

Сжав камень, я ударил – прямо по нитями, сминая и обрывая их невидимым кулаком. Ухватился за них, дёрнул – и заорал от боли, упав на колено. Тварь ударила в ответ, и от удара этого у меня потемнело в глазах и зазвенело в ушах. Однако было в этом нечто, что меня воодушевило и раззадорило ещё больше. Я почувствовал страх водителя. Тварь боялась – и совершенно не могла или не хотела это скрывать.

А когда враг боится – это уже половина победы.

Далеко. Не успеют.

Я стиснул камень обеими руками и ударил снова. По тем сотням зелёных жил, что тянулись от водителя к каждому мертвяку в орде. Представил их – тугие, скользкие, светящиеся – и начал рвать. Горстями, пучками, со злостью. Нити лопались с беззвучным щелчком, каждый такой отзывался в моей голове искрой боли, но я продолжал рушить связь водителя с ордой, и с каждой секундой это получалось всё лучше.

Тварь взвыла. Утробно, протяжно, так, что, казалось, сама земля под ногами завибрировала. Водитель ударил в ответ – и чужая воля обрушилась на меня кузнечным молотом. Я отступил на шаг, покачнулся и выругался. Водитель был сильнее меня, и чтобы одолеть его, нужен был фальконет, заряженный картечью. А лучше – два. Или…

Дурак!

Меня осенило, и я сорвал со спины торбу, надетую на манер ранца, молясь только о том, чтобы за время моих гимнастических упражнений с её содержимым ничего не случилось.

Но нет – то ли горшок оказался крепким, то ли падал я так, что его перекашивало на сторону, только он уцелел. От пропитанной смесью тряпки воняло резко и неприятно, и запах этот, как ни странно, помог очистить голову от чужого воздействия. Достав из кармана кремень и огниво, я присел и трясущимися руками высек огонь. Есть!

Тряпка вспыхнула, я подхватил горшок, и, широко размахнувшись, швырнул его вперёд. Не в водителя – в борт телеги. Так, чтобы горшок, моё последнее оружие и надежда, гарантированно разбился о доски.

Послышался треск, вспыхнуло, и горящее пламя расплескалось по телеге, моментально перекинувшись с дерева на плоть водителя. Зашкворчало, потянуло палёным – и тварь взвыла, превращаясь в живой – точнее, неживой – костёр.

Я зарычал – утробно, по-звериному, и вломился в чужую волю всем, что у меня оставалось. Камень на шее полыхнул зелёным, обжигая грудь сквозь рубаху, и я ударил по твари. Удар мой был такой силы, что ноги стали ватными – и водитель, неспособный более к сопротивлению, сделал единственное, что ему ещё оставалось – он принялся сливать свою боль вовне, транслируя её орде по каждой зелёной ниточке, связывавшей его с мёртвым воинством.

Нити лопались. Я стоял, вцепившись в камень, и рвал последние – десятками, сотнями, и каждый обрыв был как щелчок кнута в сознании. Паутина, опутавшая всю округу, расползалась и исчезала.

Разум водителя таял, превращаясь из лесного пожара в тлеющий костёр, и тут мне пришла в голову сумасбродная мысль. Потянувшись к нему невидимой рукой, я сжал его в кулаке и дёрнул, точно как репу, когда приходит пора собирать урожай.

К моему удивлению, задуманное удалось легче, чем я ожидал. Разум водителя забился в моей руке, сопротивляясь, пытаясь выскользнуть, изо всех сил хватаясь за нити, связывающие его с ордой – но те лопались, одна за одной, и вскоре остался только один луч, толстый, зелёный, уходящий далеко-далеко…

Я инстинктивно потянулся к нему, ухватил – и вздрогнул, будто обжёгшись. Выругавшись, я дёрнул, обрывая его, а потом, не раздумывая, одним движением переместил разум водителя в камень. Тот поглотил его, мигнул зелёным – а потом по всему телу пробежала волна силы и свежести. Я вздрогнул и с недоумением помотал головой.

Состояние было такое, будто посреди жаркого дня я с разбегу прыгнул в горную реку. Боль, нечеловеческая усталость, ломота в конечностях – всё куда-то ушло. Я будто заново родился. Качнув головой, я посмотрел на камень, а он довольно подмигнул мне и погас. Будто насытился полученной жертвой – и одарил меня в ответ.

Я снова встряхнул головой, отгоняя наваждение, выдохнул и принялся собирать по поляне разбросанное оружие. Тело водителя, весело потрескивая, доедал огонь, рядом валялись два трупа его стражей, а над головой бесстрастно смотрела на происходящее бледнеющая в предрассветных сумерках луна.

Я поднял штуцер и повесил на плечо. Подобрал Лепаж, механически перезарядил его, принялся искать второй. Я делал всё это машинально, голова моя была занята другим.

Не знаю, что сейчас происходило в деревне, но пока выглядело так, будто нам удалось отбиться. Если, конечно, орда мертвяков в деревне не успела сожрать там всё подчистую. Ночь страха прошла, где-то на востоке поднималось солнце, которое вскоре разгонит мертвяков по укрытиям. А потом предстоит длительная зачистка. Изба за избой, подвал за подвалом… Но беспокоило меня вовсе не это.

Гораздо больше меня волновало то, что я почувствовал, когда ухватился за толстый зелёный луч, лопнувший последним. Этот луч шёл не от водителя. Он шёл к нему. И за миг до того, как оборвать его, я почувствовал чужой разум. Холодный, расчётливый, злобный. Он был где-то там, на другой стороне луча, и управлял водителем так же, как водитель управлял ордой.

Кукловод сам оказался марионеткой – и это мне очень не понравилось.

Но самым плохим было не это. На какой-то короткий момент мою душу затопила чужая злоба, чёрная ненависть, всепоглощающая тьма, от которой хотелось упасть на колени, забиться в нору, свернуться калачиком и больше никогда не вылезать на белый свет.

Не только я почувствовал кукловода – кукловод тоже почувствовал меня.

И это мне категорически не нравилось.