Текст книги "Барин (СИ)"

Автор книги: Юрий Уленгов

Соавторы: Алекс Хай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Дальше выпили за щедрость государя – на деле, полагаю, о нуждах дворянства в Порховском уезде знающего только то, что они есть, за сухость пороха, ну и за то, чтоб орда проклятая в болотах сгинула, до нас не добравшись. Ещё через несколько тостов Сабуров начал намекать на поездку к неким дамам, Калинин стал клевать носом, и я засобирался.

– Да ты чего, Дубравин! – гудел на весь трактир Сабуров. – Да поедем кутить! Ночь только начинается!

С большим трудом сумел я его убедить, что нынче мне абсолютнейшим образом не до кутежа, нарвался на шутку о том, что меня, должно быть, ждёт дочка хозяина постоялого двора, откланялся и направился восвояси.

Воздух на улице был прохладным и крепким, аж голова закружилась. Хотя, полагаю, причиной тому была всё же не особенность Порховской атмосферы, а количество выпитого за столом с неугомонным Сабуровым.

Как бы то ни было, настроение у меня было пречудеснейшим, и восвояси я направился, легкомысленно насвистывая популярный мотивчик. Фонари горели хорошо, если через один, и каждый раз, когда я впотьмах спотыкался, свист сменялся приглушённой руганью.

Я уже миновал основную часть пути и углубился в совсем уж тёмные переулки посада, когда сзади послышались шаги. Резко остановившись, я прислушался. Нет, никого, тишина.

Пожав плечами, я пошёл дальше – и шаги тут же послышались снова. Моментально протрезвев, я незаметно положил руку на рукоять сабли.

Старательно делая вид, что ничего не изменилось, я сознательно изменил маршрут, желая понять, вправду ли за мной кто-то увязался, или это возвращается на постоялый двор такой же припозднившийся гуляка.

Тот, кто шёл следом, кем бы он ни был, свернул следом за мной. Окончательно уверившись, что таких совпадений не бывает, я начал прикидывать варианты.

И в тот момент, когда я уже почти решился развернуться и спросить у преследователя, какого, собственно, чёрта он ко мне привязался, впереди из подворотни навстречу мне шагнула фигура.

– Ваше благородие, не уделите минутку? – послышался хриплый голос. Крупная фигура перегородила проход, а шаги позади ускорились.

Сомнений у меня не осталось. Сделав быстрый шаг в сторону, я развернулся так, чтобы видеть обоих неизвестных, выхватил саблю и прижался спиной к стене.

– Конечно. Я к вашим услугам, господа. Чего изволите?

Глава 12

Скрываться дальше моим преследователям не было смысла. Блеснула сталь, и, не говоря ни слова, два здоровенных мужика бросились на меня.

Тот, что справа, атаковал первым. Взмахнул рукой – я услышал свист раньше, чем увидел удар, и нырнул влево, вжавшись в стену. Что-то ударило в кладку над головой – глухо, тяжело, посыпалась крошка. Попади удар мне в висок – стоять бы здесь уже не пришлось.

Кистень. Оружие романтиков с большой дороги. Таким не пугают, такое берут убивать.

Да чтоб тебя!

Второй не дал мне времени порадоваться, что я ещё жив. Он шагнул вперёд и шибанул дубинкой. Я принял удар на саблю, клинок лязгнул о дерево, руку тряхнуло до плеча – и тут же блеснул нож. Здоровенный, охотничий, из тех, что кабану загривок вскрывают. Лезвие чиркнуло по сюртуку, распоров ткань на животе, – я отпрянул и ударился спиной в стену.

Переулок был узкий. Это спасало и губило одновременно. Втроём мы тут не разойдёмся, и они не могли взять меня с двух сторон. Но и мне деваться было некуда – слева стена, справа стена, впереди кистень, сзади дубина и нож.

Двигались душегубы быстро и споро – видно было, что им такое проворачивать не впервой. Сомневаюсь, что парочка посещала фехтовальные курсы, но оно им было и не надо. Их ремесло – зажать в углу, задавить, ошарашить, оглушить, а потом добить одним точным ударом. Или горло перехватить от уха до уха. И, судя по слаженности, в этом ремесле они были не новички.

Теперь я пожалел, что сразу схватился за саблю, а не за терцероль. Один выстрел – и правый лежит. А где первый – там и второй, благо зарядов в пистолете два. Но теперь уже было некогда – первый душегуб замахивался снова, и свист рассечённого воздуха заставил меня присесть. Цепь просвистела над макушкой, груз ударил в стену – посыпалась извёстка.

Вот только и я был не лыком шит. Хоть драки на кулачках считаются делом недворянским, провёл я в них в пору обучения в корпусе едва ли не больше времени, чем на фехтовальных матах. И главное, чему научился тогда – в драке побеждает не тот, кто сильнее бьёт, а тот, кто первым ломает картину в голове противника.

Сделав обманное движение саблей влево, я пнул того, что с кистенем, в голень. Судя по ощущениям, попал. Тот охнул и подался вперёд, а я уже развернулся и заехал гардой в скулу второму. Хруст, сдавленный вскрик – и на секунду, на одну-единственную секунду оба разошлись, и я протиснулся в щель между ними и стеной.

Теперь они были передо мной, а не с двух сторон.

Свистнула сабля. Мужик с дубинкой и ножом попытался отшатнуться, но в узком переулке сильно не напляшешься – клинок достал его по предплечью, рассёк рукав и мясо под ним. Дубинка выпала, мужик схватился за руку, выругался – матерно, хрипло, – и полез на меня с одним ножом, зажав его в левой. Правая висела плетью, на землю капала кровь.

Я замахнулся, чтобы закончить дело, но тут справа налетел второй. Свистнула цепь, я рванулся в сторону, и груз прошёл так близко, что я почувствовал ветерок на щеке. Мокрая мостовая поехала под сапогом, я качнулся, с трудом удержался – и понял, что с кистенем шутить нельзя. Ещё один такой замах – и мне конец. Нужно заканчивать этот балаган.

Кистень – страшное оружие. Будь ты хоть сто раз лучшим фехтовальщиком, да только когда гудит воздух, рассекаемый цепом с грузом, всё, чего тебе хочется – сжаться в комок и прикрыть голову руками. Такова уж человеческая натура. Однако я сумел себя пересилить, и, вместо того, чтобы закрыться или отпрянуть, перешёл в атаку. Оттолкнувшись левой ногой, я поднырнул под кистень, устремился вперёд и одним чётким движением вонзил остриё сабли прямо в сердце душегуба.

Первый есть!

Клинок глубоко вошёл в грудину. Мужик охнул, выпустил кистень, и, схватив ртом воздух, стал медленно оседать. Я выдернул саблю и развернулся ко второму.

Каким бы длинным ни был его нож, моя сабля была длиннее. Один на один в переулке, где не убежишь – шансов у него не было. Он это знал. Но всё равно попытался.

Отчаянным движением он рванулся вперёд, выставив нож перед собой, и я инстинктивно ударил раньше, чем подумал. Сабля чиркнула по кисти, нож отлетел в сторону, и следующим движением я вогнал клинок ему в шею.

Мужик захрипел, схватился за горло руками и сполз по стене.

Раздери меня чёрт…

До меня только сейчас дошло, что убивать второго было совершенно необязательно. Как бы даже наоборот. Следовало нанести ему пару порезов – болезненных, но не смертельных, – свалить, придавить сапогом и выпытать, какого, собственно, ляда они за мной увязались. Вот только за последнее время я слишком привык биться с мертвяками. Из них собеседники паршивые, потому заканчивать с ними лучше как можно скорее. Вот и сейчас я действовал, как с мертвяками, машинально. Быстро и без лишних размышлений.

Ну что же… Поздно плакать по волосам, когда голова по земле катится.

Я присел на корточки, вытер клинок о полу потрёпанного армяка ближнего из душегубов и огляделся. Переулок был пуст. Ни фонарей, ни прохожих. Из ближайшего дома не доносилось ни звука, ставни были закрыты. Если кто и слышал – решил, что лучше не высовываться. Разумно.

Я убрал саблю в ножны и начал обыскивать тела.

Первый, тот, что с кистенем. Крупный мужик, широкоплечий, одет в армяк, под ним – рубаха, сапоги стоптанные, но добротные. Руки мозолистые, привычные к работе, но не крестьянские. Скорее – ремесленные, или… Я посмотрел на кистень, валявшийся рядом. Хорошая работа. Не самоделка – грузик литой, свинцовый, цепь кованая, рукоять обмотана кожей. Делалось с любовью, с таким годами ходят. Профессиональный инструмент профессионального душегуба.

В карманах не нашлось ничего интересного. Ни бумаг, ни записок, ни подорожных. Лишь тощий кошель – я прикинул на вес – с десяток монет, не больше. Задаток за мою голову?

Второй мужик был поменьше, пожиже, но тоже не хлюпик. Нож у него был охотничий, ухоженный, с рукоятью из дерева странного зеленоватого цвета. Одежда – попроще, армяк потасканный, сапоги скоро жрать попросят. Руки – тоже мозолистые, но грубее, с въевшейся грязью под ногтями. Лицо – самое обычное, из тех, что в толпе не запомнишь.

Никаких меток, никаких знаков, никаких зацепок.

Я пару мгновений поколебался, потом кошель первого перекочевал ко мне в карман. Что с бою взято – то свято. И нечего тут морализаторствовать. Кистень и нож я оглядел, не прикасаясь, потом спихнул в канаву носком сапога.

Так, и что теперь с этим всем делать?

Сейчас-то я понял, что взгляды, которые я чувствовал спиной в трактире, плодом моего воображения не были. Пасли меня аж оттуда. Но кто? И зачем? Я даже в Петербурге таких дел, чтоб прям убийц подсылать, не творил сроду, а здесь и подавно. Я тут и не знаю-то никого… С одним только Красновым поссориться успел, но не настолько же он идиот?

Или, наоборот, причина как раз в том, что я здесь человек новый и прежде не виданный? Тогда отпадает версия со слежкой от трактира. Сабуров так ревел мою фамилию, что, наверное, мои мертвяки на лесозаготовке слышали. И вряд ли мелкие грабители кидались бы на того, кто с ватажником, исправником да секретарём дружбу водит…

Или и впрямь совпадение и случайные сявки бросились? Да ну, бред какой-то. Порхов, конечно, как любой пограничный город, моралью не блистал, чтоб там ни пытался изобразить Щукин, но и до того, чтоб дворян на улицах шантрапа резала, пока не докатился.

Я на секунду представил, как выгляжу, стоя среди ночи с окровавленной саблей над двумя трупами. Ещё и с чужим кошелём в кармане. Если патруль наткнётся, весело будет. Столичный душегуб во всей красе. За тощий кошелёк двух мужиков зарезал.

Первым позывом, кстати, было тот самый патруль и кликнуть, но, немного подумав, я от этой идеи отказался. Не далее как пару часов назад уездный исправник прямо заявил мне, что беспорядков не потерпит. И тут – добрый вечер, пожалте бриться, как по заказу. Интересно, два мёртвых лиходея – это беспорядок, или, наоборот, очень даже порядок? Проверять что-то не хочется…

Нет, я так-то в своём праве, даже брехать ничего не придётся, вот только затянется это разбирательство надолго. А мне надо ехать назад, в Малое Днище. Там у меня крестьяне орду ждут и мертвяки лес валят. Это уже не говоря о том, что сегодня, вроде как, обо всём с исправником сговорились, а когда я приду к нему с двумя остывшими телами… Кто знает, как оно повернётся. Глядишь, и передумает Антон Владимирович.

Нет, рисковать нельзя. Но что же делать? Как есть оставлять тоже нельзя, но не прятать же мне тела самолично! Если с двумя трупами застанут – вовек не отмоешься.

Стоп. А ведь есть ещё один вариант…

Я сунул руку во внутренний карман и нащупал камень. Тот, до этого сыто дремавший и не подававший никаких признаков жизни, будто проснулся, радуясь мне, как радуется хозяину верный пёс. Я сжал его в кулаке и посмотрел на одно из тел. А что, если…

Сосредоточившись, я мысленно погрузил руку в камень, пытаясь отыскать там «огарочек», что самолично запихнул внутрь совсем недавно. Руку обдало жаром – будто в печь сунул. Стиснув зубы, я продолжал свои поиски – и они всё-таки увенчались успехом. Огарочек – тот ли самый или какой другой – не знаю уж, ткнулся мне в ладонь, я тут же сжал её и выдернул из камня. Есть! Не открывая глаз, я представил, как проникаю всё той же воображаемой рукой в голову мертвецу, и…

Ничего.

Так, попробуем ещё раз.

Получилось у меня только с третьего раза – но получилось! Мне удалось каким-то чудом переместить огарочек в голову мёртвому телу – вот только он был совсем слабеньким и трепыхался, как от дуновения ветра, готовый погаснуть в любую секунду.

Действуя, скорее, по наитию, я щедро зачерпнул из камня силы и влил её в огарочек. Тот встрепенулся, скакнул – и превратился в ровное, сильное пламя свечи. Как бы я даже не перестарался – выглядел он сильнее, чем у тех же откормленных, которых я лес валить оставил.

Уверенно потянувшись к мертвяку невидимой глазу зелёной нитью, я скомандовал:

– Встань!

Тот дёрнулся, зашевелился и вдруг резко сел, глядя на меня мёртвыми глазами.

– Встань! – повторил я. Мертвяк послушался. Я оглядел его придирчивым взглядом.

Крови почти не было видно. А учитывая, что тело было самым что ни на есть свеженьким, отличить такого мертвяка от человека было невозможно… Ну, почти. Если в глаза не смотреть. А кто здесь, в ночи, будет случайному прохожему в глаза заглядывать?

Я вздохнул, прикрыл глаза и представил последовательность действий, выстраивая в голове приказ, который собрался отдать мертвяку. Закончив, открыл глаза, посмотрел на него и скомандовал: медленно, членораздельно, подкрепляя каждое слово картинкой, которую представлял в голове.

– Возьми тело. Забрось руку на шею. Иди с ним к реке. Сбрось тело в реку и следом прыгни сам.

Если честно, я полагал, что не получится ровным счётом ничего. По крайней мере, с первого раза. Однако, как ни странно, мертвяк послушался. Подойдя к мёртвому товарищу, он нагнулся, забросил его руку себе на шею, поднял, и, приобняв, поволок куда-то в темноту. Ни дать ни взять, два перебравших гуляки домой возвращаются. Патрулей в этой части города не найти или ходят редко, река недалеко… Авось и дойдут.

Шелонь в этих местах быстрая. Часа не пройдёт – унесёт тела за город. А там – поминай как звали. Если и найдут утопленников, будет это нескоро, а я сам к тому моменту буду далеко.

Хм. А что дальше?

Воду мертвяки не любят, это факт. Однако приказу противиться «мрец вразумлённый» не станет. Как миленький прыгнет. А вот потом…

Я самолично бился на болоте с утопцами, которые от пребывания в водной стихии никакого видимого дискомфорта не испытывали. И сейчас, получается, я самолично породил одного из них?

Не об этом ли тёмном пути говорила мать, предостерегая меня? Не шагнул ли я сейчас на кривую дорожку, которая приведёт меня прямиком на тёмную сторону? Не знаю. Зато точно знаю одно: поступи я иначе – и вся моя деревня рисковала бы остаться без барина к моменту прихода орды. Все пятьдесят – а теперь больше – доверившихся душ. И мне их жизни были куда важнее каких-то двух залётных душегубов. А одним утопцем больше, одним меньше…

Я тяжело вздохнул, вытер саблю о траву, вложил её в ножны и направился на постоялый двор. На Страшном Суде рассудят – если бог есть. А если нет – то и бояться мне нечего.

Глава 13

Проснулся я затемно – по привычке, намертво вбитой за последние недели в Малом Днище, где рассвет означал начало работ, а кто проспал – тот не поел.

Некоторое время я лежал, глядя в потолок. Перина – и правда, без клопов, Сабуров не соврал – была мягкой, тёплой и совершенно не хотела меня отпускать. Но голова работала, и работала она не в ту сторону, в какую хотелось бы. Перед глазами всё стоял вчерашний переулок. Тёмные стены, свист кистеня, лязг стали… И двое «гуляк», шаркающих к реке в обнимку.

Правильно ли я поступил?

Совесть меня мучила вовсе не из-за двойного убийства. Тут я, куда ни кинь, в своём праве был. Они напали, я защищался, тут вопросов быть не может. А вот то, что поднял мертвеца, чтобы спрятать тела, – вот тут уже сложнее. Можно было позвать патруль. Можно было бросить их так и уйти. Можно было… Да много чего можно было. Но я выбрал то, что выбрал, и теперь где-то по Шелони плывёт утопец, которого я создал собственноручно. Первый мертвяк, которого я не подчинил, а поднял. Разница – существенная. Как между тем, кто оседлал дикого коня, и тем, кто этого коня вырастил.

Вот только за разведение коней на кострах не сжигают.

«Первый шаг по тёмной тропе…»

Я полежал ещё минуту, потом махнул рукой – мысленно, потому что руку из-под одеяла вытаскивать не хотелось. Сделанного не воротишь, а мертвяка из реки не выловишь. Да даже если и выловишь… Одним утопцем больше, одним меньше… В Шелони, говорят, и без моей помощи нечисть водится.

Я встал, умылся холодной водой, которую кто-то, видимо, всё та же Алёна, оставила с вечера у кровати. Стало чуть получше. Хотя всё равно в голове после вчерашних посиделок в «Трёх щуках» шумело основательно. Не то чтобы трещало – терпимо, но мир вокруг казался чуть мутнее, чем следовало бы.

Сабуров, чтоб ему, наливал щедро, а отказываться в компании исправника и секретаря было как-то неловко. Вот и не отказывался. За что теперь и расплачивался в полной мере.

Я оделся, пригладил волосы, проверил терцероль – заряжен, на месте. Теперь без него вообще никуда. Привычно повесил на пояс саблю и отправился вниз.

Трактирный зал постоялого двора – он же столовая, он же гостиная, он же единственное место, где можно было поесть, не выходя в город – был пуст. Раннее утро, все постояльцы ещё спали. За стойкой протирал кружки хозяин – широкий, бородатый мужик с добродушной физиономией, которая, впрочем, наверняка умела делаться и не такой доброжелательной, когда постоялец задерживал оплату.

– Доброго утречка, барин! – хозяин расплылся в улыбке. – Как почивали?

– Сносно, – сказал я. – Завтракать есть чем?

– Обижаете, барин! Сейчас всё будет, в лучшем виде. Кашка, яички… – хозяин сочувственно оглядел мою физиономию и добавил, понизив голос: – Не желаете ли пивка с утра? Для поправки, так сказать, здоровья? У нас свежее, вчера только варили…

Я скривился и мотнул головой.

– Не, не желаю. А вот кваску кувшинчик – не помешает.

– Сию минуточку!

Хозяин исчез за занавеской. Загремела посуда. Послышался женский голос, звон посуды, шкварчание яиц на сковороде, и буквально через пять минут через минуту из-за занавески вышла хозяйская дочка. В простом платье, с косой, перекинутой через плечо, с засученными рукавами и мучной пылью на щеке, она выглядела иначе, чем вчера. Не хуже, нет. Просто вчера была трактирная красотка, которая стреляет глазками и знает, чем берёт, а утром – работящая девка, раскрасневшаяся от печи, и оттого, пожалуй, даже более симпатичная.

Девица поставила передо мной тарелку с кашей и жареными яйцами, кувшин с квасом и кружку, наклонившись так, что я получил повторное и ещё более полное представление о тех самых достоинствах, стрельнула глазками из-под ресниц и улыбнулась – коротко, лукаво.

– Приятного аппетиту, барин, – сказала она и ушла, качнув бёдрами так, что я на секунду забыл и про утопцев, и про тёмную тропу, и про исправника Щукина.

Впрочем, только на секунду.

Я принялся за еду. Каша была горяча и в меру смазана маслом, яйца переливались желтками, и я сам не заметил, как в считаные минуты проглотил её всю. Следом пошёл квасок – холодный, кислый, крепкий, от него в голове прояснилось, и мутный мир обрёл привычные очертания. Ненадолго, скорее всего, но хоть так. Хорошо. Нынче мне нужна ясная голова: Калинин, канцелярия, бумаги, а потом за порохом к интенданту – и домой. Каждый час на счету.

Я допивал квас, когда в дверь трактира ворвался мальчишка. Босой, вихрастый, запыхавшийся – из тех, что в любом городе несутся по улицам с утра до ночи с поручениями, за которые им кидают полушку, и живут этим не хуже иного приказчика.

Мальчишка подлетел к стойке, что-то спросил у хозяина. Тот кивнул в мою сторону. Мальчишка развернулся и подбежал ко мне, едва не опрокинув кувшин с квасом.

– Ваше благородие! – выпалил он. – Послание от его благородия!

– От кого? – я отставил кружку.

– От Сабурова! Дмитрия Александровича! Его благородие велит вашему благородию передать, что как в город направитесь – те дуры с собой возьмите!

Я моргнул.

– Те дуры?

– Ага! – мальчишка наморщил лоб, силясь вспомнить. – Не, не дуры… Как-то по-другому… – он зашевелил губами, проговаривая про себя, и вдруг просиял: – Кордуры! Во! Кордуры!

– Кобуры?

– Точно! Они самые! – мальчишка обрадовался, что его, наконец, поняли.

Я хмыкнул. Вот уж интересно, зачем Сабурову опять они понадобились? Или хитрый вояка решил кому-нибудь показать, чтоб скопировали? С него станется.

Впрочем, между нами договор уже есть, и обратного хода он не имеет, а если Дмитрий Александрович надумал кого научить такие же делать – так я противиться, пожалуй, и не стану. За знакомство с исправником я ему, как ни крути, обязан, а долг – он платежом красен.

– Спасибо, братец, – я кинул мальчишке монетку. Тот поймал, сверкнул зубами и был таков.

Я откинулся на стуле, потягивая квас. Кобуры так кобуры. Труда немного, а Сабуров – человек, которому отказывать не хочется. Допив, я подозвал хозяина, расплатился за завтрак и попросил оседлать Буяна. Потом поднялся в комнату – собираться.

Сборы, впрочем, много времени не заняли. Единственное, что те самые кобуры я с собой захватил, да и Лепажи с ними вместе – если кому показывать, то так нягляднее. Оглядел себя в зеркале, пригладил вихры, подхватил седельную сумку и вышел из комнаты.

Утро было свежее, солнечное – первое солнце за несколько дней, и даже лёгкий ветерок казался уместным. Осёдланный Буян стоял у коновязи и нетерпеливо переступал с ноги на ногу. Пора.

В городе ждали Калинин, канцелярия, интендант и бочонок пороха. А в Малом Днище – мертвяки, которые валили лес, мужики, которые копали ров, и орда, которая, по словам Сабурова, кружила где-то южнее, выжирая всё живое и набирая массу.

Нужно было торопиться.

* * *

В канцелярии сидели в очереди несколько человек, но едва меня заметили, как слуга тотчас повёл меня к двери, на которой висела табличка: «Провинциальный секретарь Калинин С. А». Сергей Авдотьевич, стало быть. Ну, именно он-то мне и был нужен.

Завидев меня, секретарь улыбнулся уголками губ, велел слуге принести чаю и усадил меня на стул возле своего рабочего стола. И только когда на столе появились чай и печенье, он повернулся ко мне и заговорил.

– Александр Алексеевич, я весь внимание. Излагайте, какое у вас ко мне дело.

Я вздохнул и изложил. По мере моего рассказа Калинин несколько раз менялся в лице – от озабоченности до облегчения – и, в конце, стало сугубо деловым. Он полез в папку, которую достал с антресолей, полистал её и кивнул:

– Думаю, всё получится. От вас мне нужно, Александр Алексеевич, немногое, – сказал он, отодвигая папку. – Прежде всего, прошение на имя казённой палаты. Составим его здесь же, чтобы без лишних толкований.

Он вынул чистый лист, обмакнул перо в чернила и, глядя на меня, продолжил:

– Писать будем так: вы, движимый ревностью к хозяйству и заботой о казённой пользе, изъявляете готовность принять разорённое имение в содержание… – он чуть усмехнулся, – с обязательством привести его в надлежащий порядок и не допустить расстройства душ.

– Стоп-стоп-стоп… – я поднял руки перед собой. – Сергей Авдотьевич, вы, видимо, меня неверно поняли.

– Да-с? – он выгнул бровь.

– Мне не нужно имение покойного барина. Мне нужно сделать так, чтобы люди его, к тому имению приписанные, остались у меня. Вы про имение толкуете, а его, по сути, и нет уже. Бумага одна осталась. Мне до него и дела нет. Люди ко мне пришли. Голодные, босые. Если их сейчас не пристроить – разбредутся или подохнут.

– Хм. Понимаю… – протянул он, а я увидел, в глазах его защёлкал арифмометр. Зуб даю, ушлый секретарь уже прикидывал, как заодно присвоить и выморочные земли. Имение в Валуйках, полагаю, было куда благоустроеннее моего Малого Днища, но мне-то что с того? Нет, не скрою, на миг соблазн возник, но я тут же себя оборвал. Не по моему ротку кусок. Тут своё бы сохранить, а не чужое проглатывать.

– Что ж, – кивнул Калинин. – Полагаю, так будет даже проще.

– Значит, так и будем писать.

Калинин кивнул, будто именно этого и ждал. Он потянул к себе лист и начал быстро выводить строки:

– «…ввиду крайнего расстройства и невозможности восстановления на месте…» – пробормотал он, – «…крестьяне остались без надзора и средств к существованию…»

Он поднял глаза:

– Ключевое здесь – не земля, а души. Вы их не «приобретаете», вы их… – он на мгновение задумался, – принимаете под своё попечение.

– Из жалости? – усмехнулся я.

– Из пользы, – сухо поправил он. – Для казны. Чтобы не пропали.

Он снова углубился в бумагу:

– Дальше так: розыск наследников, разумеется, объявим. Без того нельзя – порядок есть порядок. Но это, – он чуть махнул рукой, – дело нескорое и, откровенно сказать, в вашем случае малосущественное.

– То есть ждать не придётся?

– Не придётся, – подтвердил он. – Пока будут искать, мы оформим передачу людей вам… во временное содержание.

– Всех? – переспросил я.

– Именно. С местом их прежнего жительства всё ясно – там жить нельзя. Стало быть, остаётся одно: приписать их к вашему имению. Временно, разумеется.

Он сделал паузу и добавил тише:

– А временное у нас, как вы понимаете, часто длится весьма долго.

Я кивнул.

– И что, прямо всех?

– Кого укажем в описи, – ответил он. – Потому важно, чтобы опись была… разумной. Без излишков, но и без потерь.

– А если всё-таки объявится какой-нибудь троюродный внучатый племянник? – я посмотрел на Калинина. – Что тогда?

– А вот здесь я вас, Александр Алексеевич, попрошу времени зря не терять и в нужный момент крестьян выкупить.

– Как же я их выкуплю, когда они чужими будут? Да ещё и после претензии наследника?

Калинин усмехнулся одними губами.

– Тут, знаете ли, дело такое. Претензия – документ непростой. Его изучить надо, установить правомочность… К тому времени и срок выйти может. Особенно – если оно вдруг… Потеряется. А к тому времени выяснится, что и налог в казну уже уплачен когда надо, и что бумаги все составлены честь по чести… Так что, милый мой, не извольте беспокоиться.

Он аккуратно сложил лист:

– В донесении напишем, что крестьяне уже стеклись к вам, что вы их содержите, кормите, приводите в порядок. Оставить их без вашего надзора – значит допустить гибель казённого имущества. А этого там ох, как не любят!

– И палата это примет?

Калинин чуть улыбнулся:

– Палата любит, когда за неё уже всё сделано.

Он поднялся, давая понять, что разговор подходит к концу:

– Итак: прошение от вас, донесение от нас. Розыск – для формы. А до той поры люди будут числиться при вас.

Он задержал на мне взгляд:

– Вам ведь нужны не бумаги, Александр Алексеевич. Вам нужны руки.

– Руки, – подтвердил я.

– Ну вот, – сказал он. – Считайте, что они у вас уже есть.

– Спасибо, Сергей Авдотьевич! – от души поблагодарил я.

– Спасибо скажете, когда всё документально оформим, – хищно усмехнулся Калинин, взял новый лист бумаги, и что-то застрочил на нём аккуратными мелким почерком. – А до той поры просто постарайтесь, чтоб вас вместе с вашими новыми крестьянами орда не сожрала. Вот вам документ. Если кто будет интересоваться, по какому праву люди у вас живут – смело предъявляйте. Только печать сейчас поставлю…

Он достал из ящика стола печать и оставил на бумаге жирный оттиск.

– Всё. Не смею более задерживать. А как делу ход будет дан в вашу пользу – приезжайте в гости. Надо же будет отметить это событие…

Я усмехнулся. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, на что намекал Калинин. Да я и не прочь. К тому моменту у меня, надеюсь, дело уже будет поставлено.

Если, конечно, переживём нашествие орды.

Я распрощался с ним и покинул канцелярию. Теперь – к исправнику, за порохом, потом – проведать Сабурова, а там и честь знать пора. Дела почти что сделаны, домой спешить надо.