Текст книги "Барин (СИ)"

Автор книги: Юрий Уленгов

Соавторы: Алекс Хай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 6

Большую часть оставшегося дня я крутил патроны.

Занятие это монотонное, привычное, почти медитативное, как и многие другие, досталось мне ещё от дядьки Фомы, отцовского денщика, который учил меня обращаться с оружием задолго до кадетского корпуса.

Бумага, мерка пороха, пуля, скрутка, загиб – и готово. Бумажный патрон – штука нехитрая, но в бою на вес золота: разорвал зубами, порох – в ствол, пулю следом, шомполом утрамбовал – и готов стрелять. Без патрона перезарядка – это целая история. С пороховницей, с меркой, с рассыпанным порохом и трясущимися руками. С патроном – дело десяти секунд.

Я крутил их на всех – на штуцер, на фузеи, на мушкеты, на поджиги. Руки работали сами, а голова думала о заводике, который завтра предстоит зачищать. И мысли эти были не самыми радостными.

К ночи у меня было три десятка штуцерных патронов, два десятка фузейных, десяток мушкетных и горсть зарядов для поджиг. Козодоевский порох уходил, как вода в песок, и каждый патрон был маленьким укором – каждый выстрел, потраченный завтра, это выстрел, которого не будет при обороне от орды. Но без пороха, который мог бы дать заводик, обороняться будет нечем. Замкнутый круг. Чтобы получить порох, нужно потратить порох… Что ж, значит, будем тратить.

Я зевнул так, что едва не вывихнул челюсть, и, решив, что на сегодня с меня достаточно, отправился спать.

Утро вечера мудренее.

* * *

Утром я занялся сбором отряда для зачистки заводика.

Отрывать людей от работ не хотелось – каждый человек был на счету. Каждая пара рук – это лопата на рву, топор на вышечке, пила на бойнице. Но и заводик не зачистится сам, а без заводика не будет пороха, а без пороха все рвы, вышечки и бойницы – не более, чем декорация. Так что вариантов у меня не было.

Собрав у ворот своё ополчение, я внимательно оглядел бойцов.

Григорий стоял чуть в стороне, со штуцером на плече и пистолем за поясом. Молчал, жевал травинку, щурился в сторону леса, и вид у него был такой, будто он собирался на обычную охоту – только дичь другая.

Бывший солдат Егор пришёл с фузеей, которую я ему выдал ещё после мельницы, встал рядом с Григорием, кивнул ему. Тот кивнул в ответ – вот и весь разговор. Суровые мужики лишнего слова зря не потратят.

Приковылял дед Игнат. Его я позвал, потому что старик стрелял метко, не трусил, а матерился так, что мертвяки имели все шансы помереть от стыда ещё до того, как мы до них доберёмся. Особых иллюзий на этот счёт я не питал, но мало ли… В нашей ситуации стоило использовать любые возможности. Дед пришёл с рогатиной, увидел фузею, которую я ему протягивал, крякнул, взвесил в руках, проверил замок и выдал свой вердикт:

– Годная. А рогатину я всё ж прихвачу. Для верности.

Четверо мужиков – двое с большими щитами, наспех сколоченными из толстых досок, двое с длинными вилами – топтались чуть поодаль. Щиты были тяжёлые, неуклюжие, но свою задачу выполнить могли: если мертвяк полезет, пока стрелки перезаряжаются, – удержать его хотя бы на несколько секунд, пока ему не разнесут голову. Мужикам было откровенно страшно, хоть они изо всех сил пытались этого не показывать. Ну, я их понимал. Самому не по себе, несмотря на то что за последнее время опыт в борьбе с мертвяками у меня накопился – будь здоров.

Последним пришёл Петри.

Охотник вызвался добровольцем, и я согласился, почти не думая. Во-первых, мне хотелось посмотреть на егеря в деле, а во-вторых… Когда человек вызывается на зачистку по доброй воле, намного меньше шансов, что он всё бросит и побежит в самый неудобный момент. Насчёт мужиков у меня такой уверенности не было.

Я ожидал увидеть Петри со штуцером или фузеей – егерь, как никак, но он явился со своим луком. Я в этом оружии не разбирался и не мог сказать, насколько тот плох или хорош, но висел он на плече охотника привычно и ладно. На боку – колчан со стрелами, за пояс заткнут топорик… Выглядел охотник спокойно и собранно, будто собрался на прогулку, а не на зачистку занятого живыми мертвецами селитряного заводика.

– Это что? – спросил я, кивнув на лук, после того, как поздоровался с охотником.

– Лук, ваше благородие, – невозмутимо ответил Петри.

– Я вижу, что лук. Ружьё почему не взял?

– Уж простите, ваше благородие, – Петри чуть развёл руками. – Мне с этим сподручнее. С ружьём тоже могу, но только я с малолетства к луку привычен. Ружьё пока перезарядишь, тебя уж и сожрали. Стрелу же наложил – и бей. Пока ружьё зарядишь, я пять стрел выпустить успею.

Я скептически посмотрел на Петри.

– В голову мертвяку попадёшь? С двадцати шагов?

– С пятидесяти попаду, – сказал Петри без хвастовства. Я посмотрел на его спокойное и уверенное лицо – и поверил.

– Ладно, – вздохнул я. – Станешь пока во вторую линию за стрелками, на подстраховку. Если кто-то перезаряжается, а мертвяк лезет – бей.

Петри кивнул и занял место позади Григория.

Я оглядел свой отряд. Четыре стрелка – я, Григорий, Егор, дед Игнат. Один лучник – Петри. Четверо мужиков со щитами и вилами. Девять человек на цельный заводик, в котором засело неизвестно сколько мертвяков. Негусто. Но на мельницу нас ходило меньше, и ничего – управились. Правда, там и помещение было всего-то одно… Но вообще, польза от прироста населения, конечно, налицо. Раньше для такой операции мне пришлось бы снять с работ почти всех мужиков, способных держать оружие, а сейчас вот собрались, а топоры и пилы слышно. Работают.

– Ну, значит, так, – проговорил я, закончив смотр. – Стало быть, идём на заводик. Всё, как на мельнице, за небольшим исключением. Первыми идут щитовики, за ними стрелки. Стреляем только в голову, поодиночке вперёд других не лезем. Если стрелок перезаряжается или мешкает, щитовики держат мертвяков, мужики с вилами их тормозят и задерживают. Если я скажу отходить – отходим, без разговоров. Вопросы?

Вопросов не было.

– Тогда идём.

* * *

Заводик стоял на отшибе в полуверсте за деревней, на опушке леса. Идти пришлось по раскисшей тропе мимо заброшенных огородов и пустых выгонов, заросших бурьяном в пояс. Морось не прекращалась, и к тому времени, как мы дошли, все промокли – не насквозь, но достаточно, чтобы настроение, и без того невесёлое, упало ещё ниже.

Зрелище заводик представлял такое же мрачное и унылое, как и наше настроение.

Шесть построек, обнесённых покосившимся забором, в котором не хватало половины досок. Главное здание – варница – стояло в центре, большое, тёмное, с просевшей крышей, из щелей которой торчали гнилые стропила. Слева от неё был дровяной склад, заваленный по самую крышу. Справа – малое здание растворной, приземистое, вросшее в землю по самые окна. Дальше – навес сушильни, у которого одна стена провалилась наружу. Склад мешков представлял собой покосившийся сарай. И где-то за варницей – погреб, яма для отходов.

Между постройками были проходы, заваленные бочками, телегами, дровами, обломками досок. Узкие, тёмные, неуютные. Именно такие, в которых мертвяк может торчать за углом, и ты его не увидишь, пока не упрёшься мордой.

– Ну и местечко, – пробормотал дед Игнат, сплюнув.

Я сжал камень через рубаху и потянулся к заводу.

Мир должен был измениться – как в лесу, когда огоньки мёртвых разумов проступили ясно и отчётливо. Но вместо этого я как будто слушал мир через подушку, словно ватой набили голову. Здесь что-то было, совсем рядом, вокруг, в этих стенах, – но я не мог вычленить ни единого огонька, ни единого разума. Всё сливалось в мутный, грязный фон, похожий на гул толпы за стеной: слышно, что кто-то есть, но сколько и где – не разберёшь.

Я отпустил камень, возвращаясь в привычную реальность, и нахмурился.

У меня было два объяснения происходящему. Первое – дар мой ещё слишком слаб, и что-то здесь мешало ощутить мертвяков: стены, расстояние, грязь, бог знает что ещё… Второе мне нравилось куда меньше. Потому что оно означало, что мертвяков здесь слишком много, и их разумы сливаются в ту самую «лужу», про которую писал неизвестный в «Некронике».

И мне очень хотелось верить в первое.

– Барин, – негромко позвал Григорий, – чего встали?

– Ничего, – сказал я. – Начинаем с малых зданий по одному. Варница напоследок. Растворная – первая.

Растворная стояла ближе всего к забору – приземистая, вросшая в землю, с одним маленьким окошком, забитым доской. Дверь – тяжёлая, разбухшая от сырости – висела на одной петле и скрипела от ветра.

Сюда идти с щитовыми смысла не было, только мешать будут, слишком мало места. Потому я подошёл первым и махнул Григорию. Тот понятливо встал напротив двери, подняв штуцер. Егор с дедом Игнатом остались чуть в стороне, так, чтоб не попасть в кого-то из нас, если придётся стрелять. Петри с щитовиками стояли поодаль.

– Открываю, – сказал я и потянул дверь на себя.

Петля взвизгнула так, что я невольно вздрогнул – мерзкий ржавый визг в тишине прозвучал как крик. Дверь отошла на полшага и застряла – снизу что-то подпирало. То ли земля разбухла, то ли мусор.

Из темноты дохнуло кислым – едким, застоявшимся, от чего защипало в носу. Селитряный раствор, перебродивший за годы без присмотра. Не отравиться бы дурным духом…

Я рванул дверь на себя, и та, жалобно скрипнув петлей, отвалилась, рухнув набок. Вжимая приклад штуцера в плечо, я шагнул в проём.

Темнота. Окошко было забито, свет шёл только из дверного проёма – узкая полоса, в которой плавали пылинки. Глаза привыкали медленно.

Помещение было маленькое – шагов шесть в длину, четыре в ширину. Полуподвал, пол ниже уровня земли, ступенька на входе. Потолок низкий – Григорий, войди он сюда, согнулся бы в три погибели. Вдоль стен были навалены корыта, вёдра, бочки, какие-то ковши на длинных ручках. Всё покрыто слоем грязи и плесени, зеленоватой, склизкой. На полу – лужи. В углу – куча мешков, слежавшихся в бесформенную кучу.

Тихо. Только капало откуда-то – мерно, гулко, противно.

Я шагнул вперёд и обвёл помещение стволом. Заглянул за корыта – пусто. За бочки – никого. В угол с мешками – только мыши шарахнулись.

– Чисто, – сказал я, выдохнув. И только тут заметил, что рука занемела – так сильно стискивал ложе штуцера.

Григорий заглянул в дверь, окинул помещение взглядом и кивнул.

– Идём дальше, – скомандовал я.

Дальше была сушильня. Не здание даже, навес. Четыре столба, крыша из жердей и дранки, задняя стена каменная, остальные – открытые, затянутые от дождя рогожей, которая давно сгнила и висела лохмотьями. Внутри были деревянные настилы в три яруса, на которых когда-то сушили селитряные кристаллы. Полки, лотки, корыта. Пол – земляной, покрытый трухой, щепой и прелой соломой. Крыша провалилась с дальнего конца, и оттуда торчали обломки стропил, как рёбра дохлой лошади.

Здесь было светлее – свет проникал через дыры в крыше и через прорехи в рогожных стенах. Собственно, было сразу понятно: здесь ловить нечего. Никакой хоть немного уважающий себя мертвяк не станет здесь обустраивать своё логово, когда под боком – надёжные, тёмные и уютные сараи. Однако сушильню мы на всякий случай тоже проверили.

Мы прошли навес насквозь, заглядывая под каждый настил, за каждое корыто, в каждый угол. Пусто. Крысы, мыши, паутина, гниль – но ни одного мертвяка. Как, собственно, и ожидалось. На верхних полках обнаружились истлевшие мешки, из которых высыпалась белёсая труха – остатки селитры, выветрившейся и намокшей. Надо будет потом проверить мешки – может что-то из этого можно использовать…

Когда мы закончили с сушильней, дед Игнат поправил на плече фузею, потянул воздух носом и смачно сплюнул на землю.

– Мертвечиной тянет, – сказал он, сопроводив эту короткую фразу ёмкой непечатной конструкцией. – Оттуда, – кивнул в сторону варницы.

Я принюхался. Дед был прав. От главного здания потянуло ветерком, и в его дуновении сквозь едкую селитряную вонь отчётливо ощущались знакомые миазмы. Я кивнул. Ну да, не новость. Мы как бы и рассчитывали, что на заводе будут мертвяки. Но, прежде чем соваться в главное здание, нужно было проверить остальные. Как минимум – чтобы исключить возможные сюрпризы.

– Знаю, – сказал я. – Дойдём.

Григорий молча поправил ремень штуцера и первым шагнул к следующему зданию.

Склад мешков и инструментов оказался покосившимся сараем с дверью, которая не закрывалась – висела нараспашку, перекосившись на петлях, и из проёма торчал край перевёрнутой тачки. Внутри – стеллажи вдоль стен, крюки под потолком, на которых болтались обрывки верёвок, ржавые подвесы, какие-то крючья. На полу – мешки, вёдра, лопаты, кирки, обломки черенков. Всё вперемешку, всё ржавое, гнилое, покрытое пылью и крысиным дерьмом.

– Чисто.

Егор зачем-то подобрал с пола лопату, попробовал черенок на прочность – тот хрустнул и развалился в руках.

– Инструмент – дерьмо, – констатировал дед Игнат, ковырнув рогатиной кучу мешков. – Сгнило всё к едрене фене.

– Потом Кузьме покажем, – ответил я. – Может, хоть железо сгодится на перековку. Потом разберёмся. Надо идти дальше.

Дед Игнат снова сплюнул, недовольно посмотрел на затянутое тучами небо и пробормотал что-то себе под нос. Надо узнать, один он живёт? Потому как если он женат, было бы интересно взглянуть на бабу, что терпит его характер. Непростая женщина, ох, непростая!

– Ладно, идём дальше, – я стряхнул с рукава пыль и посмотрел на угольный склад. Вот бы и дальше всё было гладко и спокойно, а мертвяки, занявшие заводик, оказались деревенской байкой… Вот только, боюсь, здесь немного другая ситуация.

Склад дров и угля стоял слева от варницы – тёмное, приземистое строение с широкими воротами, одна створка которых была сорвана и валялась рядом, вторая была открыта настежь. Из проёма тянуло мертвечиной – полноценной вонью, густой, тяжёлой, от которой хотелось дышать ртом. Шансов на то, что внутри не окажется мертвяков, было примерно ноль.

У входа я остановился и поднял руку. Все замерли.

Внутри было темно. Свет внутрь почти не проникал, ложился косой полосой на земляной пол и тонул в темноте уже через пару саженей. Дальше была чернота, в которой угадывались контуры наваленного хлама: поленницы, бочки, телега с одним колесом, какие-то ящики, кучи угля.

Много укрытий. Узкие проходы между кучами. Тёмные углы. Именно такое место я бы и выбрал, если бы был мертвяком.

Надеюсь, в ближайшем будущем мне это не грозит.

Я вновь потянулся даром и снова утонул в том самом непонятном пульсирующем фоновом шуме. Мне показалось, что я сумел вычленить из него отдельные «огарочки», но слишком смутно, чтобы попытаться нащупать и уж тем более взять под контроль.

– Щитовые – вперёд, – скомандовал я негромко. – Стрелки – за ними. Петри – на улице, держи проём.

Двое мужиков со щитами выдвинулись к воротам, встали по бокам, перекрывая проход тяжёлыми щитами. Подумав, я убрал штуцер за спину и достал терцероль. С длинным стволом в узких проходах особо не развернёшься, а ещё так у меня будет два выстрела вместо одного. После терцероля, если понадобится, пойдут Лепажи.

Я шагнул внутрь и остановился, чтобы дать глазам время привыкнуть к темноте. Запах стал гуще и теперь мог трактоваться абсолютно однозначно: мертвечина, настоявшаяся в замкнутом пространстве, перемешанная с угольной пылью и сыростью, забивающая ноздри, как мокрая тряпка.

Слева тянулись поленницы: высокие, до потолка, когда-то уложенные аккуратно, а теперь осевшие, наполовину обрушившиеся. Между ними – проходы в локоть шириной. В проходах – чернота. Я пожалел о том, что мы не взяли с собой достаточно фонарей, но в неверном сером свете мрачного дня, боюсь, они бы давали только больше теней, заставляя дёргаться от каждой.

Сжимая рукоять терцероля, я медленно пошёл вперёд.

Справа расположились бочки, составленные в два ряда. За ними почему-то была телега, перевёрнутая набок. Дальше – куча угля, рассыпавшегося по полу, и за ней глухая стена, из которой торчали крюки для инструмента.

Я сделал ещё шаг. Носок сапога чиркнул по чему-то твёрдому. Я пригляделся. Кость. Белая, обглоданная, с явными следами зубов. Человеческая, если я хоть что-то помнил из анатомии.

Костей было много – пол был практически усеян ими. Человеческими были далеко не все – да это и понятно. Столько людей в окрестностях просто не было. Видимо, сюда забредали животные – а мертвяки их жрали. Долго, месяцами, а то и годами. Да. Здесь определённо было гнездо. И оставалось только удивляться, как эти протянули здесь так долго, не отправившись на поиски еды куда-нибудь, где её было больше. Наверное, иметь надёжное укрытие мертвякам было важнее.

Я повернулся было к Григорию, чтоб сказать ему о костях, и в этот момент справа, из-за перевёрнутой телеги, метнулась тень.

Тварь вылетела из темноты на четвереньках, оттолкнулась от пола и прыгнула на ближнего щитового. Тот успел поднять щит, мертвяк врезался в доски с глухим стуком, мужика отшвырнуло назад, каблук проехал по мокрой глине – и он рухнул на спину, прижатый щитом, из-за которого тянулись серые руки и жадно клацали зубы.

Одновременно – слева, из-за поленницы – выскочили ещё двое. Крупные, быстрые… Откормленные.

Вскинув пистолет, я выстрелил. Терцероль грохнул в замкнутом пространстве так, что уши заложило, вспышка высветила стены и голова ближайшего мертвяка лопнула, брызнув бурым во все стороны.

Рядом грохнул пистоль Григория. Второй, покрупнее, получил пулю в лоб на полушаге и свалился у поленницы, обрушив на себя полстенки дров. Поленья загрохотали, покатились по полу, добавляя хаоса и неразберихи.

Мертвяк, что навалился на щитового, не оставлял попыток добраться до его горла. Я поднял пистолет, прицелился, выстрелил – и ровно в эту секунду мертвяк дёрнулся, будто почувствовав. Мимо! Я потянулся за Лепажом, поскользнулся на бревне и выронил пистолет.

Да чтоб тебя!

– Игнат! – заорал я.

Дед Игнат стоял со вскинутой фузеей, но не стрелял – боялся попасть в щитового, а мертвяк на нём ворочался, рвал доски когтями, пытаясь добраться до горла. Второй щитовой испуганно прижался к стене, закрываясь, а мужики с вилами и вовсе отскочили назад, и было видно, что взывать к ним бесполезно. Я выхватил вилы у ближайшего, шагнул вперёд и резко вбил зубья мертвецу в шею – будто сноп сена насаживал.

Мертвяк зашипел, дёрнулся, а потом рванулся вбок, оттолкнулся от щита и прыгнул. Я отпрянул, сам практически парализованный ужасом. Мертвяк вытянул руки, пытаясь дотянуться до деда Игната, и в этот момент где-то сзади звонко тренькнуло.

Воздух с коротким свистом пронзила стрела и ударила мертвяка прямо в глаз. Тот дёрнулся, рухнул на пол прямо у моих ног, и, пару раз вздрогнув, затих.

Тишина. Только звенело в ушах от выстрелов, да где-то в глубине склада катилось полено, сброшенное мертвяком со штабеля.

Дед Игнат стоял, глядя на мертвяка у своих ног. Потом медленно поднял руку и потрогал ворот рубахи – там, куда только что чуть не дотянулись скрюченные пальцы.

– Ёб твою… – сказал он тихо и сел на ближайшую бочку.

Я обернулся к воротам. Петри стоял в проёме, подсвеченный серым дневным светом, с луком в опущенной руке. Вторая стрела была уже наложена на тетиву. Я смерил взглядом расстояние, посмотрел на мертвяка и тихонько присвистнул. Шагов двадцать, не меньше. В полутьме. В прыжке. В глаз.

Да, кажется, Петри не хвастал, когда говорил, что хорошо владеет луком…

Я молча кивнул ему. Петри кивнул в ответ и опустил лук.

– Спасибочки, родимый, – прохрипел дед Игнат с бочки, не поднимая головы. – Я тебе это… Того… С меня причитается.

– Не за что, отец, – спокойно ответил Петри.

Мужик со щитом кое-как поднялся – лицо белое, руки тряслись, но цел, не укушен. Зато щит в паре мест погрызен был до щепок – мертвяк не особенно разбирал, что грызть, пытаясь добраться до вожделенной плоти. Второй щитовой помог встать товарищу, оба дышали тяжело.

– Целы? – спросил я.

– Живые, барин, – хрипло ответил мужик. – Зубастый, гад. Чуть доску не прогрыз.

Подобрав Лепаж, я бросил уничтожающий взгляд на мужика, у которого забрал вилы. Тот понурил голову – вину свою понимал, тут даже кричать смысла не было, много кто испугался бы, – но инструмент взял, и вроде как, даже наизготовку. Я дождался, пока остальные перезарядятся и соберутся, и скомандовал идти дальше.

Мы прошли склад до конца. Больше мертвяков не было – только кости. Человеческие, звериные, птичьи. Много, даже на троих. Ещё бы пара месяцев – обросли бы хитином, как козодоевские борзые.

Я выругался, ещё раз оглядел сарай и направился к выходу.

Мы вышли на воздух, и я жадно вдохнул – даже промозглая морось показалась сладкой после вони гнезда.

– Хороший выстрел, – сказал я Петри, который стоял у ворот склада, пряча тетиву от мороси.

– Благодарствую, ваше благородие, – Петри чуть улыбнулся. – Лук – он, конечно, не ружьё. Но своё дело знает.

Дед Игнат откашлялся и оглядел компанию с такой уверенностью, будто не он только что сидел белый как полотно.

– Ну, – сказал он. – Чего встали? Дальше-то пойдём?

– Пойдём, – кивнул я. – Погоди минуту.

Я снова осмотрел своё воинство и покачал головой.

– Мужики, – негромко проговорил я. – Так дело не пойдёт. Я понимаю – испугаться может каждый. Я сам боюсь так, что аж живот подводит. Но и вы поймите: сначала надо дело сделать, а бояться потом будем. Товарища вашего когда сожрать пытаются – вы бойтесь, но делайте! Иначе и сами сдохнете, и товарищей за собой потянете. Это понятно?

– Понятно, барин, – раздались понурые голоса вразнобой.

– Если кто боится – давайте лучше назад. Мы лучше пойдём дальше меньшим числом, но с теми, на кого можно положиться. Наказания не будет – просто учту на будущее, что кому-то не с мертвяками воевать, а скотину пасти, пока их защищает кто-то посмелее. Ну!

Желающих не оказалось. Я вздохнул и сунул Лепаж обратно в карман. Что ж. Будем надеяться, это было боевое крещение и дальше мужики не подведут. Но надеяться лучше на тех, в ком уже уверен.

Я перевёл взгляд на варницу. Нам осталось зачистить её. Здание стояло перед нами – большое, тёмное, с просевшей крышей и широкой дверью, распахнутой нараспашку. Оттуда тянуло мертвечиной – густо, тяжело, безошибочно. В складе дров, при всей его тесноте, жило трое. А варница в три раза больше…

Я сжал камень через рубаху. Тот же мутный фон – но теперь, когда три огонька погасли, гул стал плотнее. Тяжелее. Что-то цельное, тёмное, будто бы дышало за этими стенами… И ждало нас.

Я перезарядил терцероль, Егор проверил замок фузеи, а Дед Игнат в очередной раз выругался, сплюнул и перекрестился. Щитовые подняли свои тяжёлые конструкции, мужики с вилами встали за ними…

– Ну, с богом! – пробормотал я и жестом скомандовал выдвигаться.

Сейчас дверь, ведущая в варницу, казалась мне пастью какого-то неведомого чудища, которое ехидно скалилось, глядя на моё импровизированное ополчение. Я тряхнул головой, отгоняя наваждение, и, крепче сжав рукоять терцероля, пошёл вперёд.