Текст книги "Барин (СИ)"

Автор книги: Юрий Уленгов

Соавторы: Алекс Хай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Некромант из Псковской губернии-2. Барин

Глава 1

Спал я в ту ночь мало, плохо и урывками.

Ерофеич у меня, конечно, мужчина опытный, но в одночасье разместить тридцать душ – это не бык поссал. Постоянно возникали какие-то вопросы, и самым простым способом их решить было рявкнуть. Если с Ерофеичем мужики ещё спорили, то меня побаивались, потому моменты вроде «не дам подушек, пущай на соломе спят» или «я в своей избе одна живу, одна и помру, и нечего тут шастать» с моим вмешательством решались гораздо проще.

Однако на этом проблемы не кончались. Народу было много, а места – мало. Своих-то мужиков уплотнили кого куда, но на тридцать человек лишних в деревне из пятидесяти душ места не нашлось бы, даже если бы каждая изба была дворцом, а не покосившейся хибарой, в которую и хозяева-то влезали с трудом.

К тому времени, как рассвело, я успел трижды обойти деревню, лично заселить четыре семьи в избы, которые считались заброшенными, но ещё стояли на своих венцах, переругаться с Ерофеичем по поводу колодца, выслушать причитания двух баб, одна из которых жаловалась, что ей подселили чужую старуху, а вторая – что старуху подселили не к ней, и под конец, совершенно одуревший от бессонницы, принять единственное решение, которое пришло мне в голову.

Я пустил беженцев в барский дом.

Не то чтобы это далось мне легко. Дом, который я с таким тщанием обживал последние недели, в котором разбирал дедовскую библиотеку и протирал портреты предков, в одночасье превратился в общежитие для баб с детьми. Но деваться было некуда: гостевые комнаты первого этажа стояли пустые, комнаты для прислуги – тоже, а люди сидели во дворе, кутаясь в тряпьё, и лишь от меня зависело, будут они сегодня спать под крышей или под телегой.

Ерофеич, узнав о моём решении, крякнул, пожевал бороду и выдал:

– Дык это… барин… а как же оно… дом-то барский всё ж…

– Ерофеич, – сказал я. – У нас тридцать человек на улице. Дети, бабы… Мертвяки шастают, как тараканы по трактиру… Ты что, предлагаешь их на улице оставить? Дом большой, я один. Арифметика простая.

– Дык оно, конечно… – Ерофеич вздохнул, почесал затылок и, видимо, не найдя больше возражений, засеменил распоряжаться.

Кажется, единственной, кто не утратил присутствия духа во всём происходящем, была Марфа. Она приняла новость о великом переселении с невозмутимостью, достойной гвардейского полковника, молча кивнула, повязала платок потуже и пошла организовывать баб готовить кашу на тридцать ртов. Я мысленно отметил, что в следующей жизни хотел бы обладать хотя бы десятой долей Марфиной практичности.

Хотя в этой тоже не помешало бы…

Спал я в итоге мало, погано, постоянно просыпаясь то от утопцев во сне, то от шума в доме, и окончательно проснулся от грохота где-то внизу, от которого, казалось, даже кровать подпрыгнула.

Да что они там, шкаф, что ли, уронили, ну в самом-то деле!

Следом раздался такой оглушительный детский рёв, что на секунду мне почудилось – мертвяки проломили частокол и хлынули в деревню. Потом рёв перешёл в захлёбывающийся плач, и чей-то женский голос зашипел торопливо и сердито: «Тише ты, ирод, тише! Барина разбудишь!»

Поздно.

Я лежал на кровати, уставившись в потолок и пытаясь сообразить, который час и как так вышло, что ещё несколько недель назад главной моей заботой было что надеть на очередной приём, а теперь я отвечаю за восемьдесят человек, к деревне предположительно движется орда в полтысячи мертвяков, и в моём собственном доме чужие дети роняют мебель. Жизнь, определённо, имела склонность к иронии. В Петербурге бы оценили.

За окном было серо и пасмурно. Судя по свету, часов восемь. Выходило, что я проспал часа четыре, и это, пожалуй, было очень даже неплохо для последних суток.

Я сел на кровати, потёр лицо ладонями, натянул сапоги и сюртук и спустился.

В сенях стоял тот особенный дух, какой появляется в помещении, где ночевало много людей. Запах Марфиной каши перебивал его лишь отчасти. Из гостевой доносились голоса, приглушённые, осторожные – бабы разговаривали шёпотом, стараясь не шуметь.

Едва я вышел в коридор первого этажа, мимо меня пронеслись двое мальчишек лет шести, босые, в рубашонках до колен, и исчезли за углом с топотом, от которого задрожал подсвечник на стене. За ними с выражением вселенской усталости на лице шла женщина – худая, с запавшими глазами и платком, повязанным до самых бровей.

– Доброго здоровьица, барин, – она остановилась, прижала руки к груди и поклонилась так низко, что я испугался, не упадёт ли. – Простите Христа ради, за деток-то… Говорю им – не бегайте, а они…

– Да ладно, ничего, – сказал я и понял, что это почти правда. – Дети есть дети. Скажи, как устроились, всего ли вам хватает?

– Ох, барин, вовек доброты вашей не забыть! – женщина аж вскинулась. – Да всего нам хватит, а чего вдруг нет – то мы сами решим! Благодарность вам наша сердечная. Ежели б не вы, точно на улице ночевали бы…

Я движением руки остановил этот поток благодарностей, который, не прерви я его, мог бы длиться бесконечно.

– Полно вам. Скажи-ка вот что лучше: мужик с вами пришёл, вчера ночью. Невысокий, круглолицый, в шляпе такой смешной. Это он вас привёл, так? За старшего у вас, правильно понимаю?

Лицо женщины просветлело.

– Батюшки, так это Петри! Егерь барина нашего, царствие небесное. Он нас и вывел через болота, дай бог ему здоровья, если б не он – и нас бы пожрали, как остальных… – она торопливо перекрестилась, и глаза её блеснули.

– Петри, стало быть, – повторил я. – Где найти его?

– Так знамо где – с утра вашим мужикам помогает, я его из окна видала. Там, за церквушкой-то, избы ладят.

Я кивнул, поблагодарил и двинулся к выходу. Вслед мне продолжало нестись тихое, но искреннее бормотание:

– Храни вас Бог, барин. Спасибо, что приютили…

Я на ходу кивнул, не оборачиваясь, и вышел на крыльцо.

* * *

Утро выдалось хмурое, с низким серым небом, обещавшим к полудню либо дождь, либо ещё большую серость. Малое Днище, впрочем, не обращало на погоду ни малейшего внимания.

Деревне было не до погоды. Она гудела, как потревоженный улей. Такого количества народу на улице я не видел с самого приезда – да и тогда, признаться, зрелище было другим. Тогда мужики стояли и глядели на нового барина с тоскливым недоумением. Сейчас – работали.

Стук топоров разносился от самого частокола до барского холма. У заброшенных изб на дальнем конце улицы суетились люди, и среди своих, привычных, мелькали чужие – валуйковские, – отличавшиеся разве что одеждой побогаче, да лицами, на которых ещё не улеглось выражение страха.

Степан с двумя мужиками правили покосившуюся крышу одной из изб, которые мы определили, как обветшавшую, но к жилью ещё пригодную. Сруб клали на совесть, а крышу подновить – это дело наживное. Чем сейчас мужики и занимались – без команды барина, что было особенно приятно.

Среди работавших я без труда нашёл того, кого искал.

Петри сбросил куртку и остался в одной вышитой рубахе, засучил рукава до локтей и орудовал вместе с чужими ему мужиками так, будто всю жизнь тут прожил. Невысокий, коренастый, с круглым обветренным лицом и соломенными волосами, выбивавшимися из-под неизменной шляпы, он даже командовал – задорно, азартно, и, что характерно, его слушались!

– Раз-два – навались! – кричал Петри, упираясь плечом в бревно, и трое мужиков рядом наваливались. – Ещё маленько! Пошло, пошло!

Бревно с треском легло на место. Петри утёр лоб тыльной стороной ладони и что-то весело сказал стоявшему рядом мужику – тот ухмыльнулся.

Я постоял, наблюдая, как он командовал моими мужиками, и подошёл ближе.

Петри обернулся, заметил меня, стянул шляпу и коротко поклонился.

– Доброго утречка, ваше благородие. А мы тут вашим мужикам взялись пособить. Всё одно сидеть без дела совесть не позволяет, а руки-то есть, слава богу. Пока хоть чем-то…

– Это вы правильно, – сказал я. – Это вы хорошо. Пойдём, Петри, побеседуем.

Он кивнул, набросил куртку на плечо и зашагал рядом. По пути я перехватил Ерофеича, который нёсся куда-то с озабоченным лицом и охапкой каких-то тряпок.

– Ерофеич, бросай своё рукоделие. Пойдём к тебе, разговор есть. Тебе тоже послушать будет полезно.

– Дык, барин, я тут как раз…

– Ерофеич!

– Иду, иду, – он торопливо сунул тряпки ближайшей бабе, буркнул ей что-то на ухо и засеменил следом. – А только Марфу бы кликнуть, она бы и чайку…

– Марфу как раз кликать не надо, – сказал я. – Нам сейчас лишние уши ни к чему.

Ерофеич бросил на меня удивлённый взгляд, но переспрашивать не стал, молча кивнул и заторопился следом. Скоро мы уже расположились у него в избе.

Тут было тепло, уютно и пахло вчерашними щами. Ерофеич суетливо собрал со стола какие-то крынки, смахнул крошки рукавом и принялся возиться с чаем – собственноручно, с той особой значительностью, которую он придавал всем действиям, совершаемым в присутствии барина.

Петри сел на лавку у стола, положив шляпу рядом с собой, и с интересом осмотрелся. Я сел напротив, помолчал секунду. Спрашивать хотелось о многом, но начал я не с орды.

– Имя у тебя чудное – Петри. Вроде и по-нашему, а вроде и нет. Ты откуда будешь?

Петри чуть улыбнулся – привычно, как человек, которому на этот вопрос отвечать не впервой.

– Да сам-то я, барин, из-за лесу. С Печорской стороны. Давнёхонько уж, почитай, годов двадцать, как ушёл.

Ерофеич, ставя на стол глиняный чайник, глянул на него и бросил через плечо – негромко, но отчётливо:

– Чудь, что ли? Полуверец?

Петри повернул голову и посмотрел на Ерофеича. Быстро, остро – и тут же отвёл глаза. Ему явно не понравилось, как его назвали, но одёргивать хозяина дома в его собственной избе он не стал.

– И так, бывало, называли, – сказал он спокойно.

Я взял чашку, отхлебнул. Чай у Ерофеича был жидковат и отдавал веником, но горячий, и после бессонной ночи – то, что нужно.

– Стало быть, ты егерем у вашего барина служил?

– Так и есть, ваше благородие, – Петри кивнул. – Барин Илья Семёныч, царствие небесное, подобрал меня, почитай, мальчишкой ещё. Жизнь мне спас… Я ему тогда поклялся служить верно, покуда жив буду, – голос Петри чуть дрогнул, и он замолчал на секунду, глядя в стол. – Да вот не уберёг.

Помолчали. Ерофеич тихо присел на лавку в углу, сложив руки на коленях.

– Расскажи, как было, – сказал я. – Не торопись. Что случилось в Валуйках?

Петри вздохнул, обхватил чашку обеими руками и заговорил – негромко, ровно, глядя в стол.

– Да как случилось-то… Кто б знал, как оно случилось, барин… Пришли они ночью, стало быть. Орда здоровенная, голов пятьсот, может, и боле – кто ж их считал. Мы-то знали, что неспокойно вокруг: доходили слухи, что хутора севернее и к востоку о нас разоряют. Да только слухи – они и есть слухи, сами понимаете. Надо было озаботиться, кабы загодя, да хорошо думать, что делать надобно. Плохо только то, что сделать уже ничего не сделаешь.

Он отхлебнул чаю. Руки у него были спокойные, крепкие, с широкими ладонями и короткими, обломанными ногтями – руки человека, привыкшего к работе и к оружию.

– Главное – не заметил никто, – продолжил Петри. – Дозорные ли уснули, лукавый ли попутал – а только вот так всё закончилось. И не со стороны ворот они пришли, барин! Из лесу вывалили. Проломили забор и в деревню хлынули, а там уж… – он махнул рукой. – Мало того что набралось их – не продохнуть, так ведь и непростые были. Огромные попадались, барин, с трёх мужиков ростом, и рыком таким, что ноги отнимаются. Быстрые – на четырёх лапах шли, что твои собаки, а в холке иному мужику по грудь будут. Таких я раньше и не видал…

Пальцы на чашке дрогнули. Ещё увидев мельника, я понял, что у нас проблемы, встреча с борзыми и чудищем на острове это только подтвердили. И вот. «Откормленные» и «быстрые» – среди орды, сожравшей Валуйки. Дела…

– Барин наш, Андрей Семёныч, – Петри говорил теперь тише, и Ерофеич в своём углу подался вперёд, чтобы слышать, – он ведь не из робких был. Шашку наголо – да в бой, как привык. Егеря за ним, дворня, кто с ружьём, кто с вилами. Да куда ж там, ваше благородие… Их пятьсот, а нас три десятка от силы. Барина первого и… – Петри сглотнул и уставился в чашку. – Первого и пожрали. А как барина не стало, егеря побежали. И остальные за ними…

Ерофеич тихо перекрестился.

– Я смекнул, что в бою нам не сдюжить, – продолжил Петри после паузы. – Кинулся людей собирать. Баб, детишек, стариков – кого нашёл, кого дозвался. Через огороды вывел, задами, пока мертвяки в деревне… – он не договорил, и я не стал просить. – Кого смог, того через лес в болота вывел. Отбивались с мужиками по дороге, десятка два непокойцев, стало быть, положили и вырвались. Остальных пожрали, барин, как и не было их. Такие дела…

Он замолчал. Я сидел и пытался осмыслить услышанное. Полторы сотни душ – и за одну ночь от деревни осталось тридцать баб и детишек, часть которых сейчас ютились у меня на первом этаже. А Валуйки были побольше нашего, и барин при них был, и егеря, и частокол не хуже…

– Как же так вышло, что не заметили орду? – спросил я, хотя ответ, в общем-то, уже знал. – Пятьсот мертвяков – это не трое доходяг из канавы. Шум, запах…

Петри покачал головой.

– Умные они, барин. Вот что я скажу – умные. Точнее, сами-то они тупые, как пробка, да только будто вёл их кто. По дороге не шли – из чащобы выломились. Не мычали, не стонали, как обычно – тихо шли. Дозорных пожрали, на забор в одном месте навалились – и сразу к господскому дому. Будто управлял ими кто-то, говорил, что делать надобно, – он поднял на меня глаза, и в них было не суеверие, а усталая, спокойная убеждённость человека, который видел то, что видел, и не собирался от этого отказываться. – Я охотник, ваше благородие. Зверя по следу читаю, как поп по книге. А мертвяки – они ж что звери твои. Неразумные, и не хитрые даже. Но не эти, барин, не эти. Эти… Эти сообща действовали, и что им делать, стало быть, знали.

Повисла тишина, в которой было слышно, как Марфа гремела вёдрами у колодца и как где-то вдалеке стучали топоры.

Я отхлебнул чаю. И правда – дела.

Самое скверное было даже не количество мертвяков. К количеству можно приспособиться – рвы, рогатки, огонь, ещё чего придумать… А вот то, что описал Петри… Обычные мертвяки – тупая скотина, которая прёт напролом и лезет на частокол, пока не застрянет. А эти, получается, обходили препятствия. Выбирали, где ударить. Если у нежити завёлся свой полководец – это уже не мор. Это война.

А воевать мне было, положа руку на сердце, почти нечем.

– Барин, – подал голос Ерофеич, и голос у него был тихий и без обычной суетливости. – А чего делать-то будем? Ежели к нам та орда придёт, что тогда?

Я посмотрел на него. Потом на Петри, который сидел молча, крутя шляпу в руках. Потом снова на Ерофеича.

– Не боись, Ерофеич, – сказал я и сам удивился тому, как спокойно это прозвучало. – Прорвёмся.

Ерофеич шумно выдохнул. Кажется, он мне до конца так и не поверил.

– Значит, так, – я поставил чашку на стол. – Ерофеич, отправляй мужиков в лес, всех, кто свободен. Дерева нам понадобится много. Частокол усилить, рогаток наделать, да мало ли что ещё. И пусть по сторонам смотрят в оба. Ежели завидят что, пусть всё бросают и бегом назад. Люди нам нужнее любого бревна.

Ерофеич закивал, загибая пальцы.

– Второе: гостей наших пока на постой определим. Пускай отдышатся, в себя придут, а там уж сами решат, как дальше быть. Передай своим, – я повернулся к Петри, – стойте, сколько удобно будет. Как решите, что делать дальше, так и уйдёте.

Петри молча наклонил голову, и в этом жесте прослеживалась искренняя благодарность.

– Всё, совет окончен. Давай, Ерофеич, действуй. Петри, ежели ваши мужики помогут чем смогут, благодарен буду.

Тот снова кивнул. Ерофеич поднялся, одёрнул рубаху и засеменил к двери с привычной расторопностью. У порога обернулся: – А вы, барин?

– А я думать пойду, – сказал я.

Ерофеич кивнул и исчез за дверью. Петри поднялся следом, надел шляпу и посмотрел на меня – выжидающе, спокойно.

– Иди пока, помогай мужикам, – сказал я. – Если что ещё вспомнишь, найди меня. Я тут, в деревне, буду.

– Как скажете, ваше благородие, – он коротко поклонился и вышел.

Я остался сидеть за Ерофеичевым столом. Чай давно остыл, и допивать его не хотелось. За печкой Марфа, допущенная обратно в собственное хозяйство, гремела ухватами. На улице стучали топоры. Где-то далеко, за частоколом, за полями, за лесом, на юге от нас, шла орда – пятьсот голов, может, больше, – и шла она сюда.

Отставив кружку, я поднялся и вышел на улицу.

Работы было много, а времени – мало. Настолько, что даже жаловаться некогда было. Да и некому. Да и без толку. Не время жаловаться, время думать, как дальше быть.

Заводик, мельница, посевы – всё на второй план уходило. Сейчас бы отбиться…

А чтобы отбиться, нужно сначала понять, с чем всё-таки мы имели дело. И, кажется, я понимал, как это разузнать.

Оглядев суетящуюся свою деревню, я почесал в затылке и задумчиво пошёл к барскому дому.

Глава 2

Весь день я провёл на ногах, крутясь по деревне, раздавая указания и решая многочисленные проблемы, и к вечеру ноги гудели так, что подниматься на второй этаж барского дома пришлось, хватаясь за перила и тихо ругаясь сквозь зубы.

Героический барин, нечего сказать. Ещё неделю назад я бы посмеялся, если б мне сказали, что подъём по лестнице станет подвигом, достойным награды. Впрочем, неделю назад я ещё не знал, что такое – целый день распоряжаться нежданно привалившими беженцами, а иной раз и брёвна таскать наравне с мужиками и при этом делать вид, будто тебе не тяжело.

Снизу доносились приглушённые голоса – бабы укладывали детей. Кто-то тихо пел колыбельную, и от этого стало, как ни странно, спокойнее: пока в доме поют колыбельные, мир ещё не окончательно сошёл с ума.

Я зашёл в дедов кабинет, запалил свечи и прикрыл дверь. Сел за стол, побарабанил пальцами по столешнице и достал из ящика «Некронику».

Камень я снял ещё днём. Сунул в жестяную шкатулку, шкатулку – в нижний ящик стола, ящик запер на ключ. Не то чтобы я боялся камня, но после болотного монстра, который от одного его вида озверел и ломанулся напролом, таскать на шее штуку, привлекающую мощную нежить, было бы, мягко говоря, неразумно.

Сначала разберусь, что это, а потом уже буду носить. Может быть. Да, камень, бесспорно, усиливал мои способности, но и негативные стороны у него были. Я был более чем уверен, что он каким-то образом приманивает мертвяков. Ведь пёрлись же на остров зачем-то те, кем потом обедала та огромная тварь…

«Некроника, или мрецов вразумление» лежала передо мной – тяжёлая, в потрёпанном кожаном переплёте, с латунными уголками, позеленевшими от времени. От страниц тянуло чем-то горьковатым, травяным – то ли полынью, то ли чабрецом. Видимо, немало времени книга хранилась между пучками трав, оттого и пропиталась.

Я открыл книгу и принялся читать.

Занятие это оказалось не из лёгких. Писано было на таком языке, что из трёх слов я понимал два, а третье приходилось угадывать по смыслу. Церковнославянская вязь, буквицы, яти, титлы – будто автор нарочно старался сделать текст как можно менее доступным. Почерк при этом был мелкий, убористый, с завитушками – явно не материнская рука. Книга точно была старше, перешла через несколько поколений. Кое-где на полях виднелись пометки другим почерком – более крупным, женским, с мягкими округлыми буквами. Материнские? Вполне возможно.

О новых знаниях, полученных в доме на болоте – тех, что касались моей семьи и моего происхождения, – я старался не думать. Не время пока. Нужно подождать, пока всё в голове уляжется да немного спокойнее станет. Впрочем, когда это «спокойнее» вообще наступит – я пока даже не загадывал. И за «Некронику» сейчас взялся с исключительно с практическим смыслом.

Первые страницы я пролистал быстро – общие рассуждения о природе мертвяцкого мора, молитвы, что-то про «гнев Господень» и «испытание, ниспосланное за грехи». Про свежих и старых мертвяков, про то, что дар сильнее действует на недавно поднявшихся – это я уже читал на болоте, второпях, при свете фонаря. Теперь в тишине и безопасности можно было копнуть глубже.

И я копнул.

Раздел о «вразумлении» – то есть, собственно, о том, как управлять мертвяком, – занимал страниц десять убористого почерка. Я до сих пор действовал наугад, как слепой, нащупывающий дорогу палкой: гаркнул «стоять» – сработало, потянулся мысленно – получилось. А тут, оказывается, была целая методика.

«Дабы мреца вразумить, потребно разумом своим к нему потянуться и нащупать в нём огарочек разума мертвяцкого. Огарочек сей подобен свече, что едва тлеет и вот-вот погаснет. Нащупав же оный, надлежит его ладонью невидимой сжать – не грубо, но крепко, – и мысленно представить приказ, который мрецу отдать желаешь. Чем яснее и чётче представишь – тем вернее мрец приказ исполнит…»

Ладонью невидимой сжать. Я перечитал дважды, и ведь – чёрт побери – именно так оно и ощущалось. Каждый раз, когда я «дотягивался» до мертвяка, было чувство, будто нащупываешь что-то холодное, едва тлеющее, и сжимаешь. Не руками, а чем-то другим, чему названия я не знал. А вот автор «Некроники» – знал. «Ладонь невидимая». Грубо, но точно.

Дальше шли подробности:

«Приказы мрецу давать надлежит краткие и простые, ибо разум мертвяцкий подобен разуму дитяти малого: сложного не разумеет и путается. Ежели приказ будет мудрён – мрец его не поймёт и сотворит невесть что, а то и вовсе встанет столбом. Простое же – „стой“, „иди“, „возьми“ – исполняет верно…»

Это тоже совпадало. Когда я на мельнице командовал мертвякам «ко мне» – шли. Когда пытался что-то посложнее – начиналась каша. Мертвяк – не солдат, ему не прикажешь «обойди с фланга и ударь в тыл». Ему прикажешь «иди сюда» – и он пойдёт. Всё, что сложнее, – от лукавого.

А вот следующий абзац я перечитал трижды.

«Мрецы же отъеденные приказы разумеют куда лучше простых, ибо и разум у них сохраняется крепче. Сим мрецам можно отдавать и приказы мудрёные – и исполнят. Однако же и вразумить их стократ тяжелее, ибо огарочек у них не чуть тлеет, а горит, и ладонь невидимая должна быть крепка, и Дар на то потребен сильный. Малый Дар над отъеденным мрецом власти не имеет, и попытка вразумить его окончится для малодарного болезнью, а то и смертью…»

Я отложил книгу и откинулся в кресле.

То есть вот какая выходила картина. Обычный мертвяк – тупой, команды понимает простые, зато вразумить его легко. Откормленный – умный, понимает сложные приказы, но попробуй до него дотянись. Чем сильнее тварь, тем больше от неё толку, но тем мощнее нужен дар. А мой дар, откровенно говоря, пока едва тянул на «малый» – с мельником Авдеем я справился еле-еле, с кровью из носа и трясущимися руками. Что будет, если я попробую вразумить что-то покрупнее, думать не хотелось.

Ладно, хватит про вразумление. Сейчас меня занимали вещи более насущные.

Я перевернул несколько страниц, ища то, что не давало мне покоя с утреннего разговора с Петри. Откормленные мертвяки – их природу я уже, считай, понял. Но оставался вопрос: почему они изменяются по-разному?

И нашёл.

«Токмо не всякая плоть мрецу одинаково полезна. Мрец, что пожирает мозговую ткань – людскую ли, звериную ли, мрецову ли – тот быстрее прочих силу набирает и обличье меняет, ибо в мозгу содержится нечто, что мертвечину питает и к росту побуждает. Мрец, что токмо мясо пожирает, раздувается и крепнет, но Дара сильного над ним не потребно. А тот, что мозгами питается, тот и умнеет, и растёт, и делается по виду иной, от прежнего мреца отличный…»

Я отложил книгу, потёр виски и уставился в стену.

Выходит, всё дело в мозгах. Тварь, которая жрёт мозги – неважно чьи, хоть человеческие, хоть звериные, хоть других мертвяков, – та растёт быстрее, умнеет и меняется. Мясо тоже питает, но медленнее и без изменений особых. А вот мозги – это, если верить «Некронике», главное лакомство.

«В мозгу содержится нечто, что мертвечину питает и к росту побуждает». Что именно содержится, автор не уточнял, но, по совести, меня это волновало меньше, чем практические выводы.

А выводы были такие. Какие именно способности тварь получит, зависит, похоже, от того, чьих мозгов больше сожрала. Я вспомнил козодоевских борзых – мёртвых псов, обросших хитиновыми пластинами, вымахавших втрое против живого размера. Борзые, очевидно, жрали зверьё – и превратились в нечто звериное, стремительное, закованное в панцирь.

Мельник Авдей жрал людей – раздулся, обрёл рык-паралич, и в бельмах его мелькала пародия на разум. Болотный монстр на Ведьмином острове жрал всё подряд годами, в одиночку, без разбору – и вырос до полутора саженей с костяным гребнем на башке. Закономерность, определённо, прослеживалась. Жуткая, омерзительная, но – закономерность.

При этом – и тут я перечитал дважды, чтобы убедиться – «мрец, что в стае обитает, своих единоплеменников не пожирает. Токмо тех, что уже вторично мертвы, ибо стая его признаёт, а он – стаю, и сие есть их уклад». То есть откормленная тварь не трогает живых мертвяков в своей стае – жрёт только трупы. Мёртвых мертвяков, если так можно сказать.

Замечательно. У нежити, оказывается, есть свой уклад и своя кормовая база, и база эта – мозги, и чем больше мозгов сожрано, тем страшнее тварь. А я-то наивно полагал, что хуже мельника Авдея уже некуда.

Свеча оплыла на треть. Я снял нагар, подтянул книгу ближе и полистал дальше.

Несколько страниц были посвящены способам «вразумления» – то есть управления отъеденными мертвяками через Дар. Автор описывал, как дотянуться до мёртвого разума, как удерживать контроль, как отпускать. Описывал сухо, деловито, как описывают приёмы фехтования или правила верховой езды, – и от этого делалось не по себе, потому что фехтованию и верховой езде меня учили в кадетском корпусе, а некромантии – никто. Некромантии придётся учиться по учебнику, и учебник этот я читал, запершись в кабинете, при свече, как какой-нибудь заговорщик из дурного романа.

Впрочем, «вразумление» немного подождёт. Сейчас меня занимало кое-что поважнее.

Орда.

«Будто вёл их кто», как сказал Петри. Я видел мертвяков достаточно, чтобы понимать: так они себя не ведут. Мертвяки прут напролом, вгрызаются в заборы, лезут на частокол и застревают в нём, как мухи в паутине. Они тупые. Они не обходят с тыла. Они не выбирают, где ударить.

Если только ими не управляет кто-то. Или что-то.

Я листал, и листал, и листал – мимо наговоров, мимо описаний трав, мимо молитв и заклинаний, – пока не наткнулся на нужное. Страница была захватана, с масляным пятном в углу, и на полях – пометка материнским почерком: «Осторожно!!!» – с тремя восклицательными знаками.

«Бывает, хотя и нечасто, что мрецы собираются в великие стаи, кои числом достигают многих сотен. Стаи сии движутся единообразно, яко воинский отряд на марше, и истребляют всё живое на пути своём. Действуют же они разумно и хитро, будто ведёт их чья-то воля, да токмо ведомо, что Даром таковым числом мрецов управить невозможно: никакой силы на то не достанет, ибо разумы мрецов в стае сливаются, подобно каплям в луже, и отделить один от другого нельзя…»

Я сглотнул. Это было в точности то, что я чувствовал сам, когда пытался дотянуться до стаи, – всё равно что пытаться вытянуть одну нитку из клубка, намотанного сумасшедшим. Автор «Некроники» знал об этом. Знал – и записал.

«Стая великая бродит, покуда не пожрёт всё вокруг себя, либо покуда не будет рассеяна. Для рассеяния же потребно сыскать того, кто стаей управляет – ибо без водителя мрецы теряют хитрость и становятся тупы, яко дерево. Кто есть тот водитель – автор сего труда постичь не смог, и как его из других выделить – тоже…»

Я закрыл книгу, откинулся на спинку кресла и посмотрел в потолок.

Ну, спасибо. Стало яснее. Управлять ордой Даром нельзя – никакой силы не хватит. Но чтобы рассеять орду, нужно найти и убить того, кто ею управляет. Поди туда, не знаю куда, да найди то, не знаю что.

И ведь это были ещё не все весёлые новости. Петри говорил – пятьсот голов. Пятьсот – это те, кто пришёл. Но в Валуйках жило полторы сотни человек, и большую часть из них пожрали. Значит, укушенные встали и пополнили стаю. Пятьсот плюс сотня с лишком – это уже шестьсот с гаком. И это если не считать скотину.

Шестьсот мертвяков, с откормленными тварями, с неведомым «водителем»… И вся эта радость – в тридцати вёрстах от Малого Днища и движется на юго-запад. В нашу, стало быть, сторону…

Я посидел, глядя на огонёк свечи, потом встал и подошёл к окну. За стеклом было черно. Ни звёзд, ни луны – тучи затянули небо. Где-то за частоколом, в темноте, среди мёртвых полей и заброшенных хуторов, шла орда. Не думаю, что их целью было Малое Днище – шли они, я думаю, на Порхов, а то и Псков. Такой орде и еды надо много, и сомневаюсь, что малыми деревнями они насытятся…

Нл было у меня ощущение, что дело не просто в кормовой базе для мертвяков. Про большие орды уже давно нигде не слышали, и появление такой – событие. Хотя… Что я знал о здешних местах? Глушь… Здесь полуезда сожрать могут, пока кто-нибудь хватится…

Ладно, по крайней мере, у меня теперь есть хотя бы некое представление, как справиться с ордой. Найти и убить «водителя». Вот только даже без управления и координации полтыщи мертвяков – это полтыщи мертвяков. Нам десятка-то в прошлый раз едва не хватило…

Я вернулся к столу, хотел было снова открыть книгу – и тут в дверь постучали.

Тихо, осторожно, костяшками. Будто стучавший до конца не был уверен, стоит ли это делать.

– Да? – сказал я, поспешно убирая книгу.

Дверь приоткрылась, и в проёме показался Петри в своей неизменной шляпе.

– Простите, ваше благородие, что поздно так… Я бы не стал тревожить, да только дело важное. Можно ли словечко молвить?

– Заходи, – я задвинул «Некронику» под стопку бумаг. Незачем ему видеть, что барин по ночам читает древние книги по некромантии. – Садись. Что стряслось?

Петри вошёл, прикрыл за собой дверь и сел на край стула. Огляделся – и я проследил за его взглядом. Кабинет выглядел неплохо, если не считать пыли на книжных полках. Стол, кресло, шкаф с книгами, камин да ружейный шкаф. Ничего, что выдавало бы некромантические занятия барина, если не считать свечного огарка, оплывшего на добрую треть за вечер чтения.

– Стряслось – не стряслось, ваше благородие, а поговорить надо бы. Я тут… В общем, потолковал я с вашими мужиками. С Ерофеичем, опять же, побеседовал. Огляделся за день… Со своими поговорил…

Он замолчал, подбирая слова.

– Ну? – подбодрил я.

– Мы у вас остаться хотели бы, – выпалил Петри и тут же добавил, торопясь, будто боялся, что перебьют: – Всем миром, то есть. Бабы, дети, мужики – кто есть. Если примете.