Текст книги "Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

– Кто ты, дитя мое? – спросил он голосом волка из Красной Шапочки.

– Я – Аврора Масолит! – представилась она, и в голосе звучала такая гордость, что я просто выпал в осадок.

– Мой отец – известный пролетарский поэт Константин Масолит, слыхали о таком? Он погиб в двадцать четвертом году. Так-то он был Масленников, но изменил фамилию. Масолит – это литература массам! А имя у меня, сами понимаете, в честь кого.

– В честь корабля? – устало спросил я.

– В честь утренней зари! – поправила девушка несколько обиженно. – Корабль тоже достойный, с него революция объявилась, но мне не хотелось быть одноименной с кораблем…

– Вот что, утренняя заря, петь будешь или плясать? – прервал её монолог, который грозил стать бесконечным.

– Не, плясать не буду, у меня вон чё! – и она поднесла руку к лицу, а когда разжала ладонь, то перед нами возник круглый стеклянный глаз. – Выпадает, когда пляшу. Один раз так разбился, пришлось новый заказывать. А цвет подходящий подобрать не смогли, теперь вот хожу с разными глазами.

Иосиф Самуилович закрыл лицо ладонями.

– Это таки пи… – вырвалось из-под пальцев.

Я впервые услышал нецензурную брань от этого интеллигентного человека, но понимал его реакцию: стеклянный глаз на ладони – зрелище не для слабонервных.

– Глазик на место поставь, – попросил дядя Ёся сдавленным голосом и я вдруг понял, что он сдерживает смех. – Ой, Боря, ой удружил! Я ему это ой как припомню!

– Петь-то ты хоть умеешь, зорька ты наша алая? – спросил её. – Давай, выйди из образа и исполни что-нибудь душевное.

Она приняла (как она считала) концертную позу, выставив одну ногу вперед, дальше, чем требовалось, а вторую завернула ступней под прямым углом.

– Романс на стихи Александра Сергеевича Пушкина, – объявила она, стараясь говорить в нос и запела:

– Я встретил вас и все былое в отжившем сердце ожило… я вспомнил, вспомнил время золотое и сердцу стало так тепло…

– Спасибо, Аврора! Только это Тютчев написал.

– Ну если вам нравится Тючев, – согласилась она, проглотив в фамилии поэта одну букву «Т», – то пусть будет Тючев. А вообще этот романс Иван Козловский поет, но мне не нравится. Слишком он блеет, прямо как наш козел Гришка. Я лучше пою.

– Действительно, самородок. Специально так не научишь, – дядя Ёся вздохнул. – Если немного обтесать, толк будет. Глубокое контральто, редкий голос. Сейчас многие сетуют, что такой низкий насыщенный, резонирующий регистр встречается очень редко. Но пользоваться девочка своим голосом совершенно не умеет, – заметил он, оценивающе глядя на претендентку.

– Тут вот что еще… нам же нужен кто-то вместо Вацлава, в пару к Леве Зайцеву, куплеты исполнять, – напомнил ему.

– А частушки ты знаешь? – тут же сменил тему Иосиф Самуилович.

– А то! Прорву! – выдала девица с непосредственностью дитя улицы. – Я щас!

Она вскочила за дверь и тут же вернулась с балалайкой в руках. Играла просто виртуозно, заслушаться можно, но вот когда запела, настройщик едва не свалился со стула.

– Я гуляла, я гуляла, и налево, и направо, а чего мне не гулять, все равно же скажут б…ь! – она взвизгнула «Ух!» и тут же запела следующую:

– Как у нашего Никитки хер к ноге примотан ниткой, стоит – матюгается, нога не опускается!

– Все, таки достаточно! – дядя Ёся мелко трясся от смеха.

– Да не, это только начало! Я часами могу частушки петь, – возразила она и снова ударила по струнам.

Не знаю, что бы мы услышали, но дверь в этот момент открылась и в комнату вошел Лева Зайцев.

– О, наконец-то я вас нашел! Все кабинеты обегал, пока сюда не отправили. А это кто у нас тут? – и он посмотрел на кандидатку.

– Я тебе тут не тутка и не туткай больше! – ответила ему девушка, и я с удивлением заметил, как в глазах нашего Левы зажегся неподдельный интерес. – А начнешь подкатывать, так я тебе ух как наваляю! – и сунула парню под нос крепкий кулачок.

– Лева, имею заметить, что бог есть и он таки ответил на твои молитвы, – Иосиф Самуилович похлопал в ладоши и принял окончательное решение:

– Вы будете в нашей агитбригаде тем, кто вы есть! Вы будете звездой! – я не понял, серьезно он это сказал или пошутил, но разбираться не стал – голова гудела, перед глазами мельтешили темные «мушки».

– Лева, ты правильно имел ум подумать и обратить внимание на эту невоспитанную совсем девушку, твои мама и бабушка будут рады превратить этот алмаз в бриллиант, но им будет очень трудно. Очень!

Девушка поняла его слова по-своему:

– Э! Вы чё? Мне еще платить вам? У меня никаких алмазов нет, зубы – и те железные! Мне сказали, здесь кормить будут и зарплата приличная, а так-то я к вам в агитбригаду и не хотела вовсе. Я на фронт хотела, поэтому в Москву и приехала.

– Так пошла бы, если хотела, – проворчал Лева Зайцев.

– Не взяли, – и она повторила трюк с глазом.

Зайцев захохотал.

– Выйдешь за меня замуж? – сразу взял быка за рога.

– А вот это не хочешь? – и Аврора (запомнить бы ещё её фамилию!) сунула ему под нос фигу. – Дулю тебе с маком! Я пока фашистов не победим, замуж не пойду! Только целоваться себе разрешаю.

Теперь уже лицо ладонями закрыл я.

– Может, нам хватит Вовы… и Левы… и нас с вами… – слабо сказал я, повернувшись к Иосифу Самуиловичу. – Зачем усиливать то, чего и так много?

Встал, прошел к дверям и надо же было отключиться прямо рядом с этой невоспитанной девицей? Все поплыло перед глазами, я покачнулся и вдруг ощутил на своих плечах её руки. Куда-то под ребра уперлась балалайка.

– Чё встал столбом, толстый⁈ – закричала она. – Вишь, человеку плохо!

Дальше урывками приходил в сознание.

Потолки ЦДРИ надо мной…

Улица, гудки клаксонов, трамвайные звонки…

Наш автобус, ругается Михалыч…

Запах лекарства, белая занавеска на окне…

Врач, медсестра со шприцем…

И Нагибин на соседней больничной койке.

Глава 16

Лицо появилось в мути беспамятства и я не сразу узнал Нагибина.

– Ну что, герой? Очнулся? – спросил он.

Я не ответил. Повернул голову, увидел на тумбочке графин с водой. Сел, налил полный стакан и выпил – жадно, залпом. Налил еще, но пил уже медленно, короткими глотками.

Оглядел палату. Тут, похоже, раньше была какая-то подсобка: узкая длинная комнатка, помещаются две кровати и тумбочка между ними – впритык. У дверей еще одна кровать, пустая. Окошко небольшое, задернуто плотной занавеской. У двери рогатая вешалка, на которой болтается пижамная куртка.

Заметив мой взгляд, Нагибин, кивнув на пустую кровать, сообщил:

– Ночью вынесли, в морг наверное. Совсем тяжелый был человечек… – он говорил о смерти человека, но тон был язвительный, улыбочка – циничной. – У них тут очередной аврал – раненых привезли, и много. Немцы, похоже, опять поперли. А меня, представляешь, к тебе сиделкой приставили. Сутки вокруг тебя тут прыгал, так что теперь ты мой должник.

– Подушкой не придушил – и за то спасибо, – ответил ему, откидываясь к стене.

Закрыл глаза: смотреть на соседа по палате не хотелось, разговаривать с ним тем более никакого желания не было. Нагибина это не смутило, и он продолжал говорить:

– Я здесь так же, как ты оказался: доставили в приемный покой с тяжелыми осложнениями после контузии, – он прошел мимо, задев мою ногу.

Я глянул на него сквозь ресницы: Нагибин двигался уверенно, движения четкие, никаких признаков контузии.

– А нас с тобой тут сейчас обследуют, потом будут решать, что делать дальше. Ты, смотрю, совсем огурцом, даже румянец появился. А был бледный, как поганка, вот прямо по цвету, как побелка… ты к стене зря прислонился, испачкаешь пижаму известкой. Тут недавно, видимо, побелили. Раньше здесь какое-то хозяйственное помещение было, но дефицит свободного места сыграл нам на руку – в других палатах набито по двадцать и больше человек. Так что у нас почти что курорт, – и он снова хохотнул.

Я потрогал повязку, рана чувствовалась, но дергать перестало и боль почти прошла. Пошевелил пальцами – рука действовала, чувствительность не пропала. Отлично! Для музыканта пальцы – главный инструмент, поважнее смычка.

– Ты зря молчишь, так-то я к тебе неприязни не испытываю, – он вернулся к кровати, сел, открыл тумбочку и достал плитку шоколада. – Угощайся.

Я отрицательно мотнул головой. «Закон: не садись за стол с врагом, не дели с ним хлеб», – подумал я. А этот журналист был моим врагом.

– Не испытываешь, говоришь? А как же статья? – посмотрел на него в упор.

Он отвел взгляд, уставился на вешалку, рассматривая её так пристально, будто это музейный экспонат.

– А что статья? Статью мне заказали. Или ты думаешь, что мы пишем всё, что захочется? Как бы не так! Все определено, все расписано, все регламентировано… Пойдешь навстречу одному начальнику, огребешся от другого. Приходится лавировать между Сциллой и Харибдой, – он снова посмотрел на меня, на этот раз высокомерно, и спросил:

– Слышал о таких персонажах? Или в вашей консерватории классическую античную литературу не проходят?

– Не считай себя умнее других, – осадил его и процитировал:

– «Бессоница. Гомер. Тугие паруса. Я список кораблей прочел до середины»…

– Сей длинный выводок, – подхватил Нагибин, – сей пояс журавлиный, что над Элладою когда-то поднялся. Так ты, оказывается, наш? Не думал, что паренек из глухой провинции читает поэзию Серебряного века.

. – В войну как-то не до античной литературы, – свернул разговор.

Лег, натянул покрывало на лицо.

Все-таки Нагибин наглец, впрочем, этим все журналисты страдают. Он пересел на край моей кровати, потянул покрывало.

– В морду давно не получал? – спросил его. – Снова навалять?

– Слушай, тут говорят, что ты детей из оккупированного фашистами района к нашим вывел. Что ты герой, что рисковал жизнь. Давай я об этом напишу статью? – и он достал блокнот из кармана пижамы – кстати, не больничной пижамы, домашней, из хорошей хлопчатобумажной ткани с набитым рисунком.

– Я их не выводил. Детей и молодежь от угона в Германию спасла Вольская. Ты напиши о ней, Матрена Исаевна – вот она настоящая героиня. Я только при посадке в транспорт помогал, и вскользь задело.

Открылась дверь, в палату широким шагом вошел врач с медкартами в руках, за ним медсестра. Она несла небольшой металлический поднос с инструментами и перевязочным материалом. Нагибин встал, подался назад, взгляд стал стеклянным, расфокусированным.

– Сидите, сидите, – тут же отреагировал доктор, а медсестра, поставив поднос на пустую кровать, подскочила к журналисту и заботливо помогла ему пересесть на его место.

– Вам вообще лежать надо, тяжелейшая контузия – это не шутка! – строго сказал молодой доктор. – во время контузии страдают все органы, но прежде всего головной мозг. Как вы сейчас? Не тошнит? Голова не кружится.

Следующие пять минут Нагибин старательно изображал из себя «увечного воина» и, отдать ему должное, изображал очень артистично. Если бы я не наблюдал, как он скачет по палате эдаким павлином, то тоже поверил бы.

Сделав назначения Нагибину, врач переключился на меня. Медсестра помогла снять пижамную куртку, закатала рукав нижней рубахи и быстрыми, уверенными движениями сняла бинт. Я глянул на руку: аккуратный шов длинной сантиметров пять. Опухали не было, но вокруг раны еще краснота.

– Вполне хорошо, организм молодой, справился с инфекцией быстрее, чем я опасался. После сепсиса могут быть осложнения, так что еще пару дней понаблюдаем вас, – он что-то написал в моей карте, двигая карандашом размашисто и быстро. – Какое-то вы время будете чувствовать слабость, возможны головокружения, внезапный упадок сил, но это все поправимо. Назначения я сделал, лекарства принимать обязательно.

Он развернулся и вышел. Медсестричка наложила новую повязку, сгребла грязный бинт в руку, другой подхватила поднос с инструментами и поспешила за врачом. Когда за ними закрылась дверь, я глянул на Нагибина. Тот сразу «выздоровел», взгляд стал презрительным – с таким превосходством обманщик смотрит на того, кого обманул.

– Не стыдно симулировать? – спросил его и тут же подумал, что зря – этому не стыдно.

– Отвечу словами Нерона: «Великий актер пропадает», – циничная усмешка появилась на его губах. – Геройствовать почетно, но для здоровья опасно. Вот ты, что ты получил? Едва на тот свет не попал, помогая детям. А дети что? Дети – одна из вечных иллюзий человечества. Наивность, показывающая, что человек еще не до конца испорчен. Ведь никто же не ждет, что из куриного яйца вылупится страус, а из щенка шакала вырастет большой бегемот, но все ждут, что из младенца вырастет не такая сволочь, как все мы, а нечто «порядочное». И все забывают, что когда-нибудь младенец станет обычным взрослым со всеми вытекающими – то есть сволочью, и умиляться тут совершенно нечему… – он снова выудил из складок одежды блокнот. – Красиво сказал, надо записать. У меня девиз: ни дня без строчки.

Я не ответил, закрыл глаза рукой. Этот спич о детях давно стал своеобразным «яблоком раздора» среди литераторов. Принадлежит Плинию Старшему, но многие из советских писателей без зазрения совести «плагиатили» это утверждение. Я что-то подобное читал у Юрия Олеши, теперь вот Нагибин «блеснул интеллектом» перед слушателем, как он считал, недостаточно образованным.

Ничего не стал говорить, положил здоровую руку на глаза и подумал, что два дня на одной территории с этим нарциссом – это слишком!

За дверью послышался шум, кто-то скандалил с персоналом. Угадывались отдельные фразы:

– Нельзя! Тут тяжелые, а вы без халата!

Тут же тихи мужской голос, интонации спокойные, миротворческие. И тут же наша дверь распахнулась, едва не от пинка, стукнула по вешалке, та качнулась и едва не упала. На пороге появилась Аврора… Господи, как же её фамилия?.. Мвзоей?.. Нет… Я глянул на Нагибина и вспомнил: массовая литература… Масолит.

На девушке было аляпистое ситцевое платье, все в маках и розах, меж которыми проглядывали зеленые «огурцы» классического восточного рисунка. Под кружевным воротничком завязан бант, почему-то клетчатый. На ногах черные туфли-лодочки, надетые поверх белых носков. Волосы все так же свисают на лицо мелкими рыженькими кудряшками, и на голове снова шляпка – на этот раз с пером. Перо облезлое, когда-то, кажется, оно принадлежало страусу.

Нагибин процедил сквозь зубы:

– Девушка, здесь больница, а не притон. Вы ошиблись дверью.

– Да ты сам ошибся словами, и выражением морды тоже, – рявкнула Аврора.

Она прошла в палату, без всяких церемоний плюхнулась на кровать Нагибина и уставилась на меня в упор.

– Ну живой, и ладушки! Командир, вам надо на работу возвращаться, не время бока пролеживать. Я вот только нормальную работу нашла, в хорошую компанию попала, а вы помирать задумали. Нельзя так с порядочными девушками поступать! Вы должны быть…. Энтим… как его…

– Джентльменом, – подсказал ей Иосиф Самуилович.

– Во-во! Джентельменом! – обрадовалась Аврора.

– Все, тетя Нюра, шуметь точно больше не будем, – дядя Ёся, обернувшись, успокоил санитарку и только потом вошел в палату.

Санитарка плотно прикрыв за ним дверь. В одной руке настройщик держал футляр со скрипкой, в другой большой бумажный пакет.

– Ой-вэй, Коля, нельзя так сильно пугать старого еврея! Сердце у меня уже не молодое, чтобы ему не знать инфаркта, а оно таки имеет риск познакомиться с инфарктом из-за тебя.

– Я тоже рад вас видеть, Иосиф Самуилович! Как вы там без меня?

– Весело, – ответил он скорбно и посмотрел на Аврору.

– Я чё тут, поразмыслила, у меня нет номера, нет песни, и репетиции не было. И че я? Выйду на сцену и чё, буду стоять, как дура?

– Почему «как»? – не удержался от комментария Нагибин.

– Никшни, малохольный, – как от мухи, совершенно не агрессивно, отмахнулась от него Аврора и снова переключилась на меня:

– Так чё, будет песня?

– А ты сама-то, кроме похабных частушек, что можешь предложить? – спросил её.

Аврора запел тут же, без предупреждения и без сопровождения.

– В лунном сиянии снег серебрится, вдоль по дороге троечка мчится. Динь-динь-динь, динь-динь-динь – колокольчик звенит, этот звон, этот звон о любви говорит…

Я смотрел на девушку и поражался: она преобразилась, куда делась вульгарность? Лицо стало одухотворенным, мимические зажимы пропали, и даже разноцветные глаза не портили впечатление: стеклянный глаз сегодня был вставлен правильно, «косоглазие» пропало, искусственный глаз был «правильного» цвета, такой же синий, как и «родной» глаз девушки. Видимо, дядя Ёся подключил свои связи и достал протез нужного оттенка.

Когда Аврора пела, она становилась красавицей.

– В лунном сиянии ранней весною помнятся встречи, друг мой, с тобою. Динь-динь-динь, динь-динь-динь – колокольчик звенел, этот звон, этот звон о любви сладко пел…

Иосиф Самуилович достал скрипку и заиграл, но тихо, не перетягивая внимание слушателей на музыку. Аврора пела глубоким, низким контральто, но при этом брала высокие ноты не просто хорошо, а идеально. И «динь-динь-динь» в её исполнении действительно казалось тонким звоном колокольчика.

– Помнятся гости шумной толпою, личико милой с белой фатою. Динь-динь-динь, динь-динь-динь – звон бокалов шумит, с молодою женой мой соперник стоит…

Она запнулась и возмущенно воскликнула:

– Не, а чё вот жалеть-та? Сам невесту прошляпил, и теперь плачет! Врезал бы сопернику, чтобы сковырнулся, и увез на своей тройке в ЗАГС! Все они при царизьми были какие-то слабые.

– Святая простота, – вздохнул Иосиф Самуилович, опустив скрипку.

– Отлично, – я похлопал в ладоши. – Слушайте сюда внимательно, – попросил Иосифа Самуиловича, отметив, что невольно начинаю использовать его речевые обороты. – Нотная тетрадь у вас с собой?

– Таки да, – ответил настройщик, – когда я рядом с тобой, то ноты – первое, о чем я думаю.

– Хорошо, тогда записывайте, – и я сначала продиктовал слова, потом тихонько напел.

– Отлично, – кивнул Иосиф Самуилович, сразу взяв скрипку.

Музыку он не просто чувствовал, он ею жил.

– Что еще имею сказать… – он отставил скрипку от плеча. – К сожалению, новости имеют некоторый оттенок грусти. Зинаида Ованесовна, скорее всего, уйдет из нашего маленького, но дружного коллектива. У неё давление все выше, а состояние всё хуже. Врачи запретили всяческие нагрузки, и волноваться особенно. А в наших поезддках без волнения женщине с таким большим и добрым сердцем не обойтись. Думаю, что Зорька сможет заменить её. Но таки тогда нужен будет напарник для куплетов Левы.

– Да я стахановским методом петь буду! – воскликнула Аврора. – Как Дуся и Маруся Виноградовы! Многостаночницей! Что я, куплеты не осилю? Да это тьфу – запросто!

– Подожди, Аврора, – остановил её. – Сейчас я спою песню, ты внимательно послушаешь. Через пару дней меня выпишут, будем вместе работать над ней. А пока отрепетируй с дядей Ёсей. И репертуар Зинаиды Ованесовны выучи. Иосиф Самуилович, под вашу ответственность, – Иосиф Самуилович кивнул.

– Что еще? – я посмотрел на Аврору, которая обиженно надула губы и нахмурилась.

– Пусть он меня Зорькой не зовет, а то я себя сразу коровой чувствую! – заявила она.

Нагибин расхохотался, девушка сгребла с кровати подушку и швырнула в него.

– Иосиф Самуилович, и личная просьба: обратите самое пристальное внимание на её манеры, – я кивнул на кулечек семечек, который достала из сумочки наша будущая звезда.

– А чё вам мои манеры? – фыркнула девушка и вдруг процитировала:

– Она воспитана была не гувернанткой Фоль Бола, не в благородном пансионе, а в большевицком детском доме!

– Отлично, но давайте с новой песней разберемся? – я кивнул дяде Ёсе, он заиграл.

– Целую ночь соловей нам насвистывал, город молчал, и молчали дома, белой акации гроздья душистые ночь напролет нас сводили с ума.

Этот романс был написан специально для фильма «Дни Турбиных» баснером и Матусовским. В семидесятые годы зритель и слушатель был благодарным, и как-то тогда подзабылось, что по сути в фильме прозвучал вольный пересказ дореволюционного романса «Белая акация».

– Сад был умыт весь весенними ливнями, в темных оврагах стояла вода. Боже, какими мы были наивными! Как же мы счастливы были тогда!

Я слышал в той своей жизни несколько вариантов этого романса. И красные переделали его, что называется, под себя, и белогвардейцы тоже. Но вариант из фильма, на мой взгляд, оказался самым удачным.

– Годы промчались, седыми нас делая. Где чистота этих веток живых? Только зима да метель эта белая напоминают сегодня о них. В час, когда ветер бушует неистовый, с новою силою чувствуя я: белой акации гроздья душистые невозвратимы, как юность моя…

И тут запела Аврора:

– Белой акации гроздья душистые вновь аромата полны. Вновь разливается песнь соловьиная в тихом сиянии чудной луны… – она нахмурилась и добавила:

– Я эту песню по-другому знаю.

– Это романс, девочка, – поправил её дядя Ёся. – Нам пора. С Авророй еще для беседы к Корзунову надо зайти, чтобы ему быть с чувством юмора, – и он снова вздохнул, глядя на нашу разбитную новенькую, которая невозмутимо достала горсть семечек и высыпала прямо на тумбочку.

– Вот, командир, угощайся! Кровь восстанавливают семечки, а еще зубы укрепляются, – и она улыбнулась, показав щель между железными резцами.

Нагибин закатил глаза и, когда мои посетители вышли за дверь, спросил:

– У вас, Шестаков, агитбригада или филиал цирка уродов?

Я грубо одернул его:

– Ты за словами следи, мудила. Я не всегда буду на больничной койке валяться, огребешься, если еще раз скажешь плохо о моих друзьях.

Нагибин тут же сдал назад:

– Извини, не думал, что тебя заденет правда.

Все бы точно закончилось потасовкой, и головокружение бы мне не помешало навалять Нагибину. Помешала посетительница.

Дверь открылась и на пороге возникла женщина лет тридцати пяти – сорока. Она была красива, надменна, уверена в собственном величии и так же уверена в ничтожности всех остальных. Смотрела на меня с таким выражением в ледяных серых глазах, что я невольно представил кобру перед прыжком: змея раздула капюшон и покачивается, готовясь нанести удар…