Текст книги "Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Когда я уже уходил, меня окликнули:

– Коля! Как хорошо, что я тебя встретил!

Обернулся и увидел Утесова. Леонид Осипович помахал мне рукой.

– Задержись еще на полчаса? Дело есть, – попросил он и тут же поспешил в студию звукозаписи.

Я присел на откидное кресло, напротив проходной, закинул ногу на ногу. Люди входили и выходили, я закрыл глаза, чтобы не видеть этого мельтешения и заснул.

– Не спи, замерзнешь, – услышал голос Утесова и вскочил на ноги.

Он рассмеялся, прокомментировав:

– Готов к труду и обороне! Что хочу тебе сказать: я просто восхищен! Первый раз слышал, чтобы вот так, экспромтом, и выдать такие песни! И какие песни! А про деревню Крюково, так душу узлом завязало, умеешь ты, Николай, влезть под шкуру – в хорошем смысле.

– Спасибо, – ответил коротко и поинтересовался:

– Вы хотели только похвалить песни или у вас еще что-то?

– Смотри. Какой ты деловущий, – он рассмеялся. – Это точно Ёська на тебя так влияет! Сейчас поехали со мной, добавлю вам на самолет для Ашота.

В квартире Утесова нас встретила Эдита, и как я не отказывался, усадила меня за стол. Домработница проворчала, что о гостях надо предупреждать заранее, но подала на стол.

– Что у нас сегодня на ужин? – поинтересовался Леонид Осипович.

– Ваша «вкусная риба фиш», – домработница сказала это таким тоном, как будто плюнула.

«Как они её вообще держат в доме? Хамка – и хамка», – подумал я. Аппетит пропал.

– Леонид Осипович, спасибо за предложение, но я пожалуй, откажусь. Действительно, времени немного, – я встал из-за стола. – Давайте сразу к делам.

– Ну как знаешь, – Утесов плеснул себе из графинчика коричневой жидкости, быстро выпил и подцепил пальцами лимончик – с блюдца, стоящего тут же, на буфете. – Пошли, – он махнул рукой.

Мы прошли в кабинет.

– Смотри! – утесов раскрыл дверцы шкафа и отошел в сторону.

Я присвистнул: полки были забиты треугольниками писем.

Утсов прошел к столу, раскрыл лежащую на столе книгу – между страниц, как закладка, лежал такой же солдатский треугольник, на котором было написано: «Москва. Утесову».

– Письма почтальонка уже в мешках мне носит… Ты знаешь. Коля, я человек не сентиментальный, скорее наоборот, но это письмо перечитываю часто, – поделился он. – Слушай…

Развернул треугольник и прочел:

– «Когда радио начинает передавать ваше выступление, наши ребята говорят, что сейчас Утесыч начнет драконить фрицев. Мы, краснофлотцы и старшины части морской пехоты в песнях и музыке очень нуждаемся. Ваше искусство вдохновляет нас на беспощадную борьбу с врагом. Мы боремся в далеком Заполярье и часто в морозную полярную ночь, сидя у костра, слушаем ваши песни. И от них становится теплее. От имени коллектива, старшина первой статьи В. Ф. Добронравов»…

– И вот еще одно, – он раскрыл книгу на другой закладке, достал письмо и, развернув его, сказал:

– Послушай! – кашлянул, прежде чем зачитать:

– «Я вас очень прошу спеть по радио песню, которую вы исполняли только один раз: „не ты ли моряк в рукопашном бою“, – больше слов не знаю. Я жена фронтовика, мой муж с первых дней Отечественной Войны находится на фронте. Эта фраза из вашей песни напомнила мне моего мужа. Правда он не моряк, но рукопашный бой – это для него. Буду ждать».

– Как вы успеваете на них отвечать? – задал я вопрос и тут же понял, что сглупил.

– На эти вот ответил, еще на какие-то возможно написал ответ. Но большинство просто физически не успеваю прочитать, – Утесов подошел к стене, отодвинул картину и открыл спрятанный за ней сейф. К столу вернулся с пачкой денег в руках. – Держи! Добавляю на самолет. И не благодари! Даже ничего слышать не хочу. Все, я ужинать, меня ждет вкусная риба фиш!

Деньги я завернул в газету, и до общежития даже не шел – летел, как на крыльях. Представлял радость Зинаиды Ованесовны, гордость остальных «Огоньков» и хотелось поскорее передать деньги.

Рванул дверь общежития, пробежал мимо дежурного и, перескакивая через две ступеньки, взбежал по лестнице.

– Зинаида Ованесовна! Вам еще деньги передали! Утесов, на самолет для Ашотика! – выпалил на одном дыхании и протянул ей сверток.

Она сначала замерла, потом подошла и обняла меня, и только потом взяла пачку купюр. Зашла за ширму, зашуршала вещами и закричала:

– Где деньги? Деньги на самолет пропали!

Иосиф Самуилович кинулся туда, опрокинув ширму, я тоже. Зинаида Ованесовна опустилась на кровать так грузно, будто ноги перестали её держать. В руках певица держала раскрытую женскую сумку – пустую.

Иосиф Самуилович оглядел комнату и спросил:

– А где Вова? Скоро комендантский час начнется, а его нет на месте.

Ночевать Вова не пришел.

Глава 3

За ночь обзвонили, кажется, все комендатуры Москвы, все отделения милиции, все больницы. Сообщили Капусте и Леве Зайцеву, но никто ничего не знал – Вова как в воду канул.

– Не переживайте, – успокаивал нас Василий Егорович, – уже весна, сейчас ночи теплые, точно не замерзнет.

– Ой-вэй, и как я старый дурак не уследил за ним! Он хоть и очень большой, но ребенок, совсем ребенок, – причитал между звонками дядя Ёся.

– Давайте заявление в милицию напишем, – предложила Зинаида Ованесовна. – И о пропаже денег, и про Вову. Неужели он взял?

– Если даже он и взял, то только потому, что его кто-то обманул, – возразил я. – Это мое предположение, но вы и сами знаете, что Вова не понимает цену денег. Он вообще не понимает, что такое деньги. Хотя, может Вова не причем?

– Я сегодня бегал в консерваторию, в свою мастерскую. Зинаида, а вы отлучались сегодня из общежития? – Иосиф Самуилович напряженно ждал ответа. – Вы же должны были деньги, которые передал Патвакан, отнести в сберкассу, положить к остальной сумме?

– Да, я сегодня дядю Патвакана провожала, но недолго отсутствовала, час – не больше. Потом собиралась в сберкассу идти, – Зинаида Ованесовна всплеснула руками и резко опустила их.

Открылась дверь, вошел Вацлав Капуста и быстро шагнул к столу.

– Кто вчера дежурил на посту? – спросил он, не тратя времени на приветствия.

– Иван Крышкин, – ответил комендант.

– Мы уже послали за ним Михалыча, – добавил Иосиф Самуилович. – Скоро привезет его сюда.

Буквально через минуту после этих слов на улице заурчал мотор, послышался визг тормозов. Дверь открылась, влетел Михалыч, глаза бешеные, лицо перекошено. За ним опасливо, как-то бочком, в закрывающуюся дверь втиснулся дежурный по общежитию.

– Вот, доставил, – кивнул он на дежурного.

Пожилой дежурный вытянулся в струнку, со страхом глядя на милицейскую форму Вацлава.

– Вову вы знаете? – спросил Вацек.

– Конечно, – ответил дежурный. – Кто ж его не знает?

– Вчера видели, куда он ушел и когда? – тут же спросил Капуста.

– Слушайте, что вспомнил! – воскликнул Иван Крышкин, хлопнув себя ладонью по лбу. – Вчера, часов в пять вечера, к Вове приходил глухонемой. Сначала пытался на их языке что-то мне втолковать – жестами, потом написал записку: «Позовите Вову».

Дежурный умолк.

– Дальше что, Ваня, не молчи! – поторопил его комендант.

– А что дальше? Я поднялся на второй этаж, позвал Вову. Вова спустился сюда и пока я пил чай, они долго разговаривали на языке глухонемых. Потом глухонемой вышел, а Вова вернулся к себе в комнату.

– И когда снова вышел? – продолжал спрашивать Капуста.

Иван Кружкин замялся, глаза его забегали.

– Так ты что ж, гадина такая, пост оставил⁈ – взревел комендант.

– Егорыч, не оставлял, вот клянусь! У меня живот прихватило, я весь вечер бегал до ветру! Не веришь, спроси у уборщицы!

Уборщица устроилась недавно, обычная бабулька, ворчливая, но очень аккуратная и строгая. Она с самого рассвета была в общежитии, занималась уборкой.

Я, как самый «молодой», пробежался по общежитию, нашел её на четвертом этаже, баба Клава домывала пол в кухне.

– Баб Клав, пройдемте к коменданту! – почти выкрикнул я.

– Что за молодежь пошла, ни тебе «здравствуйте», ни «давайте помогу, Клавдия Степановна», – проворчала старушка, не отрываясь от своего занятия. – Если коменданту так надо, пусть сам идет ко мне.

– Клавдия Ивановна, Вова пропал, – почти выкрикнул я.

– Господи! Вовочка, мальчик! – швабра с грохотом упала на кафельный пол и старушка, едва не сбив меня с ног, выбежала из кухни.

Догнал её уже на площадке второго этажа.

Подбежав к столу, запыхавшаяся Клавдия Степановна схватила, было, стакан с чаем, что стоял на столе, но тут же нахмурилась и, поставив стакан, сердито посмотрела на Крышкина.

– Ты чем меня, ирод, вчера напоил? Как чаю твоего выпила, так всю ноченьку животом промаялась! – и она, уперев руки в бока, грозно взглянула на дежурного.

Тот выдохнул, прямо-таки с облегчением:

– Вот, видите! Правду говорю, Василий Егорович! Никуда я не уходил, только в уборную.

– Скорее всего, в чай подсыпали слабительное, – сделал вывод Капуста. – Кружкин, придете ко мне на Петровку тридцать восемь, дадите письменные показания и там же поможете художнику составить словесный портрет этого глухонемого.

– Тю-уу, а что там составлять? – протянула баба Клава. – Я вам и фотографию покажу, и адрес дам. Вова как-то мне сумки до дома помогал донести, а Сёмка – он сосед мой. Да вы помнить должны, Василий Егорович, я две недели назад заболела, и вы разрешили соседке за меня отработать, так она Сёмке сестрой приходится. Вы еще временно оформляли её, – последние слова старушка сказала уже в спину коменданта, тот кинулся в кабинет. – Что за люди, – проворчала ему вслед баба Клава, – ни мне «спасибо», ни вам «до свидания».

– Что дальше? – Капуста переключил её внимание с двери комендантского кабинета на себя.

– А что дальше? Потом я как-то видела Семку возле общежития, крутился тут. Подивилась еще, и каво, думаю, он здесь трется?

Хлопнула дверь кабинета, комендант подбежал к столу и передал Капусте заполненный бланк.

– Ткачова Нина Федоровна, – прочел Капуста. – Адрес тоже есть. Поехали.

– Зинаида Ованесовна, вы останетесь здесь, – попросил я певицу. – Вдруг Вова вернется. Егорыч, ты держи руку на пульсе? – и я кивнул на телефон. – Вдруг будет какая информация.

Василий Егорович ответил:

– Не трать время на слова, здесь все будет в порядке.

А Зинаида Ованесовна молча кивнула и устало опустилась на стул дежурного.

Ткачовы жили в Марьиной Роще, и я мысленно торопил автобус, хотя Михалыч и так выжимал из него все, что мог.

– Деньги, конечно, надо найти, – как всегда, нервничая, дядя Ёся говорил много и быстро. – Но что я имею сказать: в данном конкретном случае будет лучше, если Бог возьмет деньгами. Наш счастливый мальчик пусть будет жив и хотя бы немножко здоров!

Нас обогнала пожарная машина, пролетела на полной скорости и свернула в тот же переулок, куда потом повернул Михалыч. Мы с Капустой переглянулись, а дядя Ёся воскликнул:

– Ой-вэй! – и тише произнес:

– Имею предположить, что не будет ни фотографии, ни оригинала, и словесный портрет тоже не понадобится.

Он не ошибся, горел тот дом, который нам был нужен.

Пожар тушили три экипажа. Застройка очень плотная, огонь перекинулся на соседний дом. Жители носили ведра с водой, передавали по цепочке, поливали стены соседних домов. Уже разломали заборы, чтобы искры не попадали на штакетник. Мы встали в цепочку и тоже передавали ведра.

Надо отдать должное пожарным, справились с огнем быстро.

– Где участковый? – крикнул Капуста таким голосом, что гомон вокруг прекратился.

– Да здесь он, – ответил один из пожарных, – возле трупов.

Мы, не сговариваясь, кинулись на пожарище. Обгоревшие до неузнаваемости тела лежали немного в стороне от сгоревшего дома. Я глянул на трупы и выдохнул: нашего Вовы здесь точно не было, судя по росту и телосложению покойных.

Подошел участковый.

– Участковый Петров. А вы из Мура? – он глянул в удостоверение Капусты. – Оперативно работаете.

– Поджог? – коротко спросил Капуста.

– Поджог, – ответил Петров. – Двери были закрыты снаружи и еще подперты поленом. А эти, – он кивнул на трупы, – давно у меня на карандаше были, но предъявить им особо ничего не мог.

– Езжайте в общежитие, Вову надо разыскать, живого или мертвого, – распорядился Капуста.

– Лучше живого, – хмуро заметил Михалыч.

– Вот этим и займитесь. Я пока здесь, свидетелей опрошу, пока оперативники не подъехали, – и Капуста, достав блокнот, пошел к толпе местных жителей.

Вернувшись в общежитие застали там Леву Зайцева.

– Нашел! – воскликнул он. – Он в военно-медицинском институте. Сейчас его оперируют.

– Поехали, – я развернулся и вышел.

– Он в форме был, поэтому его туда отвезли. И случай сложный, – скороговоркой сообщил Лева. – Ножевое ранение. Нашли уже под утро, потерял много крови.

Мы запрыгнули в салон и Михалыч тут же завел мотор.

– Аты чего такой бледный? – спросил я, только сейчас заметив, что Зайцев не в лучшей форме.

– Так говорю же – крови много он потерял, а у нас с ним одна группа – четвертая отрицательная. Но врачи сказали, что нужно еще, что слишком уж Вова большой.

В Склиф бы нас не пустили, но Иосиф Самуилович быстро нашел, что сказать, кому сообщить. Нас провели по коридорам, и скоро мы стояли у палаты, в которой на обходе был сам Бурденко, недавно вернувшийся из эвакуации. Ждали минут пять, но эти пять минут показались мне самыми длинными в моей жизни.

Бурденко вышел к нам и молча махнул рукой, приглашая следовать за ним. В кабинете он сел да стол, показал нам на стулья у стены, Лева тут же грузно опустился на стул, а мы с дядей Ёсей подошли к столу профессора, в данный момент – главного военного хирурга страны.

– Николай Нилович, не томи ты меня! – воскликнул настройщик.

– Иосиф, не спеши, устал так, что говорить не могу, – он налил из графина в стакан воду, залпом выпил и закурил. – Ваш парень жив, и могу сказать, что он – счастливчик. Метили явно в печень. Удар нанесен, скорее всего, финкой и очень уверенно. Но преступника подвел глазомер, жертва оказалась слишком высокого роста. Ударили со спины, под ребра, но удар пришелся ниже печени. Почка тоже не задета, лезвие соскользнуло к тазовой кости. А так все внутренние органы целы. Просто заштопали дыру. Но крови потерял много, медики сообщили, что буквально в луже крови лежал. Так что ждите, когда он придет в себя.

Ждать остался Лева Зайцев. Я буквально настоял, не нравилась мне его бледность. Не с его проблемами со здоровьем, сдавать кровь: он за Вовой присмотрит, а врачи – за ним.

Когда вернулись на Фрунзенскую, Капуста был уже там. Он спокойно изложил все, что удалось «выжать» из свидетелей.

– Соседи описали тех, кто последнюю неделю ходил к Ткачовым. Один из их гостей очень похож на разыскиваемого по подозрению в убийстве и грабеже Косьму Кравченко, кличка в криминальной среде Косой. Мы его найдем, но вот что делать с деньгами и как их вернуть, я пока не знаю. Здесь нужно на прямую обращаться к ворам в законе. Со мной, как сами понимаете, они даже разговаривать не будут, – и Вацлав вдруг стукнул по столешнице кулаком. – Ну не знаю, не знаю я, кто может здесь помочь!

– Кажется, я смогу помочь, – раздалось за нашими спинами.

На плечо коменданта взобралась Пушинка, и мы услышали раскатистый ор:

– Мурка! Мурка! Мой Муреночек! Пошли жрать!

Над головой Василия Егоровича пролетел Гоша-хороший, кошку тут же как ветром сдуло с комендантского плеча.

В фойе общежития вошел наш новый член команды – Хазе Максим Гансович.

Альтернативная история. «Опер КГБ СССР». 1981 год. Опыт спеца из 21 века против предателей. Сухой расчет и матчасть оперативной работы. Читать цикл: /reader/545634

Глава 4

Разговаривали в комнате, без «лишних ушей». Дежурный, уборщица, проживающие в общежитии работники Главполитуправления, командировочные – да мало ли кто мог стать свидетелем разговора?

Я представил своим иллюзиониста, тот церемонно раскланялся.

– Вот вообще на фокусника не похожи, профессор, да и только! Смотрю на вас и думаю: где вы, и где цирк? – вслух удивился Михалыч.

– Миша, ты не болтай, тут дело серьезное, – перебил его дядя Ёся. – Я имею спросить по-другому: смотрю и думаю – где вы, и где воры в законе?

– А вы что, уважаемый, думаете, что воры в законе – это такие урки с полным ртом золотых зубов, в телогреечке и с беломориной, прилипшей к нижней губе? – задал встречный вопрос Хазе.

– И все-таки, Косого мы из-под земли достанем, в лепешку расшибемся, – сказал Капуста.

– Расшибетесь, – согласился Максим Гансович. – И достанете, даже не сомневаюсь. Только вот доставать долго будете, и деньги к тому времени уйдут. Я договорюсь о встрече, вечером… – он оглядел нас и остановил взгляд на мне, – вечером со мной пойдете вы, Николай. Гитара у вас есть? Хотя… глупый вопрос, есть конечно. Вот гитару возьмите и… – он снова оглядел меня с ног до головы. – Цивильная одежда имеется?

Я растерялся. Вот чего не было, так это гражданской одежды. Уже не говорю о хорошей одежде.

– Ой-вэй, какой может быть вопрос про одежду? – всплеснул руками Иосиф Самуилович. – сходим в Большой театр, там в костюмерной подберем все, чтобы наш мальчик был одет по моде!

Хазе достал из жилетного кармана брегет, щелкнул крышкой.

– Три часа на все про все вам хватит? – уточнил он. – Я за это время поговорю с кем надо.

– И все-таки у меня вопрос, – Капуста с подозрением смотрел на немца. – Откуда у работника цирка связи с криминальными элементами?

– У работника цирка, особенно иллюзиониста, могут быть поклонники во всех слоях нашего общества, – уклончиво ответил Хазе. – Гошу я пока оставлю здесь. Вот корм, через час насыпьте ему, – он передал Зинаиде Ованесовне небольшой бумажный сверток.

– Я бы не рискнул оставлять этого женщиной, – заметил я.

– Гоша хороший, – возразил Хазе. Когда нужно, он становится очень воспитанным и вежливым. Главное, без меня клетку не открывайте, может повредить музикальные инструменты, – он кивнул в сторону скрипки, лежащей без футляра на кровати настройщика, потом показал на тамтамы Вовы. – От барабанов точно одни лохмотья останутся.

Он вышел. Капуста тоже не стал задерживаться.

Михалыч отвез нас к Большому театру. Там дядя Ёся быстро переговорил со знакомыми, нас провели в костюмерную.

– Подберите этому молодому человеку что-нибудь приличное, – попросил Иосиф Самуилович костюмершу. – Только чтобы он не выделялся сильно.

Костюмерша глянула на меня оценивающе, потом обошла вокруг и задумчиво протянула:

– Не выделя-я-ялся… ну-уу не знаю, не знаю-у… Она подошла к стойкам с одеждой и, даже не глядя, достала три вешалки с костюмами. – Вот, по размеру подойдет костюм, который делали для роли Карандышева в Бесприданнице. Еще есть вполне приличная тройка Лопахина из Вишневого сада.

– Ой-вэй, Симочка, боюсь, время ушло далеко вперед с того времени, как писались эти, имею заметить, великие пьесы. А для сегодняшнего дня что-нибудь таки самое обычное имеется у тебя? – и дядя Ёся сделал такие умоляющие глаза, что я, не смотря на последние события, усмехнулся: ну просто вылитый кот в сапогах из «Шрека»!

– Знаете что… – она задумалась. – Мы шили на заказ для работников дипломатической миссии… Мастерская МИДа не справляется с заказами, обратились к нам, заказ был срочный. Но потом не потребовалось – командировку отменили, а заказ остался. А шили по самым свежим модным журналам.

Она отодвинула одну стойку с одеждой, зашла за неё, и вышла, держа в руках плечики с двубортным пиджаком и брюками. Брюки были с подворотами, серые с блеском, пиджак тоже серый, в крупную клетку.

– Сейчас еще шляпу найду и обувь, и она подошла к стеллажам у другой стены, заполненным коробками. Пробежалась по ним опытным взглядом и улыбнулась, найдя нужную.

– Вот! – поставила на стол две коробки. Из одной достала туфли – белые, с коричневыми носками и коричневыми задниками, из другой шляпу, подтяжки, носки. – Можете зайти в примерочную, – и кивнула на занавеску в углу костюмерной. – Я пока плащ найду, тоже шили на заказ.

Когда я вышел в этом костюме, Иосиф Самуилович поцокал языком:

– Лондонский денди будет иметь большую зависть от твоего вида, – воскликнул он.

– Иосиф Самуилович, большая просьба: вернуть все в том же виде, – предупредила костюмерша, подавая мне мешковатый плащ.

– Вы меня огорчаете, вернем в лучшем виде! – уверил её настройщик.

На выходе из театра столкнулись с Нагибиным. Я даже не понял, откуда он вынырнул.

Немая сцена была достойна любой пьесы этого театра.

– Челюсть с пола подбери, – сказал ему.

Грубо, но церемониться сейчас с ним было и некогда, и не интересно.

Михалыч довез нас до общежития.

– Вечером нужен буду? – спросил он.

– Обязательно, – ответил ему.

Через три часа, минута в минуту, пунктуальный немец был у нас.

– Отлично, – одобрил он мой внешний вид. – Достаточно было бы простой рубашки и брюк, люди вполне демократичные. Но – отлично!

Пока ехали, он провел «инструктаж»:

– Аширкин Лев Борисович согласился встретиться. Но ни в коем случае, Николай, не называйте его так. Для всех он просто Профессор. Мы с ним встретились, вы не поверите, на Соловках – в Соловецком лагере особого назначения. Сошлись на любви к картам. Дело в том, что Профессор не люил банальные игры – очко, ази, буру… ну и прочее. Это все для примитивов. А партнера для игры в покер у него не было. Пока я не появился. Сразу предупреждаю, предложат сыграть, отказывайтесь. Ссылайтесь на идиосинкразию…

– Знать бы еще, что это такое, – заметил я.

– Вот тоже озадачился, – подал голос из кабины Михалыч.

– Идиосинкразия – это индивидуальная непереносимость чего-либо. Может быть врожденной, может быть приобретенной. На все, что угодно – от вкуса сыра, запаха рыбы, и вплоть до отдельных философских идей, – лекторским тоном объяснил Хазе и вернулся к «инструктажу»:

– Профессор такие мудреные заумные слова любит. Дело в том, что систематического образования у него нет, с детства по тюрьмам и ссылкам. Он даже писать и читать научился уже во взрослом возрасте, в советской тюрьме.

– А почему тогда прозвище «Профессор»?

– Погоняло, – поправил меня Хазе. – А почему Профессор… увидите его – сами поймете. Так же на встрече будут еще два авторитетных человека: Ширма и Граф Толстой.

– Тоже сам пойму, почему Граф Толстой?

– Про Графа не поймешь, тут просто дело в имени. Полный тезка – Лев Николаевич, – Хазе слегка улыбнулся. – Ситуацию надо будет описать четко и кратко… впрочем, это я сам сделаю. А ты молчи, отвечай на поставленные вопросы и не ляпни лишнего. Те слова, которыми ты пользуешься, в этой среде могут иметь другой смысл, и не факт, что не оскорбительный. Миаил Михайлович, – обратился Хазе к шоферу, – у того дома… видите? Остановитесь, и медленно въезжайте вон в ту арку. И тоже медленно. Нужно, чтобы видели, на каком агрегате мы подъехали, и прониклись.

Я хмыкнул: «Понты – наше все», но вслух ничего не сказал.

– Николай, гитару из чехла достаньте, чтобы видели, что у вас в руках, – распорядился немец, когда автобус остановился у маленького флигеля во внутреннем дворике дома.

Нас ждали. Юркий парнишка подбежал к нам, как только мы вышли. Персонаж колоритный: кепка-восьмиклинка, вязаная безрукавка, брюки с широкими штанинами. Улыбнулся, сверкнув золотым зубом.

– Фикса, уже откинулся? – удивился Максим Гансович.

– Ух ты, Часовщик, – Фикса с восторгом смотрел на автобус, – где такой транспорт добыл?

– Где добыл, там больше нет, – отмахнулся от него хазе и вошел в распахнутую дверь.

Я следом, Михалыч остался ждать в автобусе.

Прихожая обставлена с претензией на роскошь – как роскошь понимали во времена НЭПа: тяжелые бархатные портьеры, столик, банкетки, обитые тоже бархатом. Фикса принял у нас верхнюю одежду.

– Смотри у меня, – Хазе погрозил ему пальцем.

– Ну что ж вы, – обиженно ответил ему парень, бережно вешая мой плащ и пальто иллюзиониста на вешалку.

– Шляпу сними, – напомнил Хазе.

Я, спохватившись, снял шляпу.

Профессор оказался совсем не таким, как я его себе представлял. Слишком много ассоциаций из моей прошлой жизни: все эти «Шляпу сними», «Бумажный дом», кот из «Шрека». Как еще не ляпнул «Вечер в хату»?

Впрочем, зря волновался.

– Боже мой, какие люди к нам пожаловали! – из-за стола встал солидный мужчина в очках с толстыми линзами, кряжистый, широкоплечий.

Они с Максимом Ганцевичем обнялись, прошли к столу.

– Сколько ж мы с тобой, Часовщик, не виделись? После Соловков ели два раза на бегу пересекались, то хорошо, – Профессор отодвинул стул, сел. – Милости прошу к нашему шалашу, присаживайтесь. Что за пижон с тобой? – и он кивнул в мою сторону, выставив вперед тяжелую челюсть.

– Николай Шестаков, мой работодатель, – Хазе ответил очень обтекаемо, но реакция Профессора удивила его.

Да что там, меня тоже удивила!

– Это тот самый, что правильные песни для братвы пел в Матросской тишине? – удивился вор. – Хорошо поешь, многие подписались тогда на фронт идти. Я их не осуждаю, у каждого свой выбор. Но и не поддерживаю.

За столом сидели еще двое, и так вот на вскидку я не могу угадать, кто из них Ширма, а кто Граф Толстой.

– Дошли до нас тут вести, – прогудел один из воров низким голосом. – О том, что у убогого деньги забрали. ЗА это убивать надо, убогих трогать нельзя, Бог накажет, – и он ткнул толстым указательным пальцем в потолок.

– Да что ты говоришь, Ширма⁈ – удивился второй, внешне не имеющий ничего общего с писателем Львом Николаевичем Толстым.

Он был простоватым, курносым, узколицым, с жиденькой бусой бородкой.

– Агитбригада собирала деньги на самолет для сына певицы, и деньги не их были, а привезли аж с Кавказа. И обмануть блаженного – это не по понятиям, – Хазе нахмурился.

– Однозначно! – поддержал Ширма и стукнул огромным кулаком по столу.

– Вова в больнице. И пырнул его, как выяснили менты, Косой, – закончил Хазе.

– Косой? Ну у него все одинаково – после дела залечь на дно и неделю квасить, не высовывая носа на улицу. Так что деньги истратить он не успел, зуб даю, – Профессор достал колоду карт и перетасовал её.

– Хата у него в Марьиной Роще, – Ширма нахмурился. – Нет, как зовут не помню. Имя какое-то обычное.

– Ну а мы-то чем можем помочь? Это к мусорам нужно, работа у них такая, – Граф Толстой усмехнулся.

– Вы уже нам помогли, но вы же понимаете, что одна сука всю братву выставляет в неверном свете? – вопрос Хазе попал в самую точку.

Воры переглянулись.

– Хорошо, мы постараемся вернуть вам ваше, – Профессор первым поднялся из-за стола. – Ну что, Часовщик, пойдем отметим, за встречу?

– Погоди, пусть он часы вернет, – хохотнул Ширма.

Хазе рассмеялся, сделал неуловимый жест и на ломберный столик легли массивный золотой браслет с часами.

Хозяин дома тут же схватился за запястье и усмехнулся:

– Вот хоть бы раз понять, как ты это делаешь? Наши щипачи тебе в подметки не годятся!

– Да что в подметки – в пуп дышат! – поддержал его Граф Толстой.

Хазе блеснул глазами и выложил две «луковицы» брегетов.

– Надо же, как ты наши бимбары вытащил? – Ширма был не просто озадачен, он выглядел потрясенным. – Ты же к нам даже не подходил!

– Ладно, хорош базарить, там водка стынет, – и профессор первым вышел из комнаты.

В столовой уже был накрыт стол, за столом сидела женщина, к которой я бы подошел с опаской. В ней не было ничего развязного, ничего уродливого, но взгляд циничный, холодный, сканирующий. Губы красивые, однако изогнуты в пренебрежительной усмешке, в тонких пальцах она держала длинный мундштук.

«Место встречи изменить нельзя», – подумал я. Глянул на Хазе, вот уж у кого «высшее образование на лбу написано». Но дама произнесла совсем другие слова:

– Не подходи, – строго сказала она, глядя на Максима Гансовича почти весело. – Часов у меня нет, и шутки я не люблю.

Ширма задержался, что-то сказал Фиксе, тот кивнул и быстро вышел.

– У нас найдут, – кивнул он мне. – Не переживай, Пижон, будет вам самолет.

– Какой я пижон? Это концертный костюм, в театре взял, чтобы в гости в форме не идти, – объяснил я.

– Споешь? – спросила женщина.

– Дай парню поесть, – тут же возразил Ширма, но я взял гитару, тронул струны.

Пока пили за встречу, закусывали, перекидываясь короткими фразами, я думал, что спеть. Из девяностых у меня было много песен, но если попросят «Гоп со смыком», то я попал – слышал, но не знаю.

– Слабай что-нибудь такое, чтобы за душу взяло? – попросил меня Граф Толстой.

– Ты нежно гладишь теплою рукой письмо мое последнее к тебе, – запел я песню Круга. – Письмо мое нечастое домой и думаешь, наверно, о судьбе. Ты думаешь, как встретимся опять, я как всегда куплю тебе цветы, я знаю, мама, ты устала ждать, а ждать меня умеешь только ты…

– Все так, – гулко вздохнул Ширма. – Только не дождалась, – и он перекрестился.

– Прости меня, прости, прости меня прости, мамуля, мама, мам… Мамуля, мама… – разговоры за столом смолкли, воры слушали песню, лица их разгладились, в глазах появилось что-то очень похожее на нежность.

– За слезы твои, милая моя, за письма под подушкой в три строки, за сына своего прости меня, за приговоры больше от руки. За праздники на кухне у плиты, посылку с перевесом в триста грамм, которую не приняли менты, и за маляву тайную друзьям. За старый твой и выцветший платок, который за запреткой узнаю, за слово твое теплое – сынок, за ласку материнскую твою, прости меня, я непутевый сын. Слова мои в душе, их нет в письме, прости, я у тебя такой один, недолго ждать, отпустят по весне…

Когда я допел «Мамуля, мама, мам», Граф Толстой молча налил из графина и выпил, не чекаясь.

– Упокой Господи её душу, – сказал он тихо.

Ширма тоже опрокинул стопку со словами:

– Земля ей пухом.

– А я свою мать даже не помню, – Профессор вздохнул. – Иногда снится во сне, будто бегу за поездом, догоняю, прошу мамку позвать, а она уезжает – без меня. А проснусь – и лица вспомнить не могу.

– Да что вы о грустном? – возмутилась женщина. – Спой что-нибудь про любовь! – не попросила – потребовала она.

Я спел, жалко что ли?..

– Я не ною о судьбе, лучшее храня в себе, и признанием тебе досаждая. Привыкая к боли ран, я прощу тебе обман, ты ж как в песне у цыган – молодая. Э-э-эй молода-я…

Женщина заправила за ухо тяжелую черную прядь волос, откинулась на спинку стула, закинула ногу на ногу и пристально посмотрела на меня.

– Объяснить не объяснишь, и живешь, как будто спишь, а в бессонницу грешишь почему-то, а с тобою рядом кто и ты надеешься на что, ведь в этой жизни все не то, даже чудо. Э-э-эй даже чудо…

Женщина прищурилась, усмехнулась – скептически. А ворам песня понравилась, слушали с видимым удовольствием.

– Только мне ль тебя учить, как необходимо жить, с кем не спать, а с кем дружить все гадая, чт такое слово «честь», где-то чушь, а где-то лесть, ведь ты права, какая есть, молодая. Э-э-эй молодая…

Вшел Фикса, наклонился к Профессору, что-то прошептал – тот кивнул. Фикса так же тихо выскользнул из комнаты.