Текст книги "Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 7

«Серегино» письмо Зоя читала нам в общей гостиной трехкомнатной квартиры в доме, который в будущем станут назвать «сталинкой». Дом строился для работников Наркомфина, и получить в нем квартиру было чудом, но Корзунов – тот еще «волшебник», не знаю уж как, но ордер Капусте выписали именно сюда. Навинский бульвар, дом номер двадцать пять. Приехали всей командой, Михалыч тоже поднялся, не стал по своему обыкновению, отсиживаться в автобусе.

Увидев нас на пороге, Зоя просияла:

– Ой, как хорошо, что вы пришли! Я так соскучилась!

Она, было, хотела обнять Зинаиду Ованесовну, но замерла, прислушавшись к себе.

– Толкается… – прошептала она и улыбнулась – светло, спокойно.

Дядя Ёся приложил ладонь к её животу и тоже расцвел:

– Футболист родится! – воскликнул он.

– Ага, футболистка, – кисло усмехнувшись, прокомментировал Лева Зайцев.

Он вышел в прихожую с ребятишками: старший, Сашка, сидел у него на плечах, а младшего – годовалого Сережу – он держал подмышкой.

– О, Левка, а ты тут, как понимаю, от мамы прячешься? – хохотнул Михалыч.

– От меня не спрячешься, – услышали с лестничной площадки недовольный голос. – Зоя, что гостей на пороге держишь? Приглашай в квартиру.

Мы заторопились разуться и отойти, пропуская Амалию. Увидев её, младший захлопал в ладоши и громко крикнул:

– Бозюр!

– Бонжюр, Серж, бон-жюр, – четко, по слогам, произнесла Амалия. – Зоя, у мальчиков урок музыки, ты пока займи гостей. Кстати, я договорилась, надо будет пианино поднять на ваш этаж, – и она в упор посмотрела на Михалыча. – Где ваш сильный парень?

– В больнице. Ранение, – коротко ответил Михалыч. – Но с пианино поможем, – пообещал он, не заметив, как Зоя закатила глаза.

– А урок музыки мы сейчас проведем, – я рассмеялся: арфистка умудряется и здесь «достать» всех. – Ну-ка, Лева, мы без инструментов, давай на гармошке Вацлава подыграй?

И я шепнул ему на ухо название песни. Лева усмехнулся, снял с плеч Сашу, усадил на диван рядом со мной, Сережу сунул дяде Ёсе. Зайцев чувствовал себя в квартире Капусты и Зои как дома, он открыл желтый шифоньер, достал с нижней полки гармошку и заиграл. Я начал петь:

– Коричневая пуговка лежала на дороге, никто не замечал её в коричневой пыли. Но мимо по дороге прошли босые ноги, босые, загорелые протопали, прошли…

– Какое дурновкусие, – скривилась Амалия и обратилась к Зое и Зинаиде:

– Пойдемте на кухню, приготовим чай, – она глянула на большие настенные часы с гирьками, – и детей уже кормить пора, – и она посмотрела на ребятишек, потом на Леву, явно включив его в свой «список нуждающихся в строгом режиме».

Зайцев закатил глаза, тряхнул головой так, что черные кудри встали дыбом.

– Нигде от неё не спрячешься, – тихо проворчал он, не прекращая играть.

Гармошка звучала задорно, настроение было тоже отличным.

– Ребята шли гурьбою из дальнего поселка, последним шел Алешка и больше всех пылил, – ко мне присоединился Иосиф Самуилович, дальше пели дуэтом:

– Случайно иль нарочно, того не знаю точно, на пуговку, на пуговку, Алешка наступил.

Любимая песня, с детства. Я пел её в школе, ребенком, пел, когда стал взрослым, на концертах для детей. Сколько поколений выросли с этой простенькой песенкой?..

– «А пуговка не наша!» – вскричали все ребята. «И буквы не по-русски написаны на ней!» К начальнику заставы бегут-спешат ребята, к начальнику, к начальнику скорей, скорей, скорей!

– Я категорически против того, чтобы детских лет прививать всеобщую подозрительность, – рафинированная арфистка внесла поднос с чайным сервизом и не смогла удержаться от замечания.

– Таки да, бдительность – наше оружие, – ответил ей дядя Ёся в свой одесской манере.

– Иосиф, не надо повторять пошлости официозной пропаганды, это не смешно, в конце концов, – Амалия освободила поднос, поставив на стол чашки, чайник и сахарницу.

– Какая уж тут пропаганда, – возразил ей Иосиф Самуилович и я впервые заметил, что он злится. – Вот школьный товарищ нашего командира в славном городе Наро-Фоминске пытался убить нашего дорого командира. И кроме этого пытался навести на наш автобус немецкого ночногио бомбардировщика. Какая уж тут пропаганда? Это, имею заметить, самая скучная проза жизни в наше военное время.

– И что с товарищем? Надеюсь, это была ошибка и во всем разобрались? – в глазах этой утонченной женщины было неподдельное сочувствие, причем адресовано оно было диверсанту.

– Разобрались, – усмехнулся Михалыч, который, в отличии от нашего настройщика, явно развлекался, слушая замечания Амалии. – Колина невеста разобралась, с первого выстрела.

– Какой ужас! – Амалия всплеснула руками, кстати, сделала это очень изящно. – Николай, и вы женитесь на женщине, которая убивает людей⁈ Даже не разобравшись⁈

– «Рассказывайте точно», – сказал начальник строго, и карту пред собою широкую раскрыл, – пропел я, прекращая готовую начаться перепалку, а сам подумал: «Такие вот „прекраснодушные гуманисты“, как эта арфистка, в будущем станут главными обличителями „жестокости сталинского террора“ и с удовольствием будут называть свою страну „Империей зла“ – просто с каким-то мазохистским наслаждением»…

– Глядит, в какой деревне и на какой дороге на маленькую пуговку Алешка наступил, – закончил куплет Лева Зайцев.

Как я видел, он не упускал возможности сделать то, что точно не понравится его маме. Амалия сердито посмотрела на сына и вышла из зала.

– Четыре дня искали бойцы по всем дорогам, четыре дня искали, забыв покой и сон, на пятый отыскали чужого незнакомца и быстро оглядели его со всех сторон, – хором продолжили песню, молчал только Михалыч.

Он посадил себе на колено Сашу и качал его, приговаривая: «По горкам, по горкам, по гладенькой дорожке, в ямку – бух!» – мальчик хохотал.

– Смеяться стал, – заметил вскользь Иосиф Самуилович, – помнишь, каким он был в Керчи?

Я кивнул.

– А пуговки-то нету! У заднего кармана! И сшиты не по нашему широкие штаны. А в глубине кармана патроны от нагана и карта укреплений советской стороны, – чистым голосом пропела Зоя.

Она вошла в комнату с тарелкой пряников и младший Сережа сразу протянул к ней ручонки.

– Мама, дай! – пролепетал он.

Зоя улыбнулась, дала ему пряник.

– Она не мама, – сказал старший мальчик, резко оборвав смех. – Мама умерла.

Чтобы отвлечь ребенка, Михалыч спел следующий куплет:

– Ребят тут похвалили за храбрость и сноровку, и долго жал им руки отважный капитан. Ребятам подарили отличную винтовку, Алешке подарили гремучий барабан!

Левина гармошка умолкла, дядя Ёся скривился так, будто у него заболели все зубы сразу, и мне, признаться, тоже стало не по себе: первый раз слышал, как поет наш шофер. Слуха у Михалыча не было, абсолютно! И большое чувство, энтузиазм, с которым он пропел куплет, не снижали впечатление от его «музыкальности».

– Миша, слушай как правильно надо петь, – и дядя Ёся закончил песню:

– Вот как она хранится, советская граница и никакая сволочь границу не пройдет! А пуговка хранится в Алешкиной коллекции, за маленькую пуговку ему большой почет! – он скорбно посмотрел на Михалыча. – Миша! Имею заметить, что в вашем случае медведь был бы комплиментом, – трагическим голосом произнес Иосиф Самуилович.

– Не понял, при чем тут медведь? – удивился Михалыч.

– Вот и таки не понимаю, – пожал плечами дядя Ёся. – Тут целый мамонт на ухо наступил, медведь бы так хорошо не справился.

– Да что б тебя, – рассмеялся Михалыч. – Сам знаю, что слуха нет. Но петь люблю! А все мне кричать сразу начинают: «Миша, не пой, Миша не пой».

– Людям, которым повезло иметь музыкальный слух и не повезло тебя услышать, уши режет, – и Иосиф Самуилович почесал ухо.

– О, Михалыч, у меня для тебя песня есть! Лев, дай-ка мне? – я взял инструмент, продел пальцы в ремешки, зажав гармошку между ладоней.

После аккордеона эта гармошка показалась игрушечной, но ничего. Я, улыбаясь во весь рот, запел песню, которая прозвучит только в начале восьмидисятых и сразу станет любимой песней не только у детей, но и у взрослых:

– Не шумите! А разве мы шумели⁈ Ну Андрюша стучал еле-еле, молотком по железной трубе, я тихонько играл на губе. Восемь пятых размер соблюдая, Таня хлопала дверью сарая, Саша камнем водил по стеклу, Коля бил по кастрюле в углу. Кирпичом! Но негромко и редко…

Зинаида Ованесовна рассмеялась, усаживаясь рядом со мной. Амалия устроилась на стуле и сразу начала разливать чай. Зоя слушала, прислонившись к шкафу, в руках она держала треугольник солдатского письма.

– «Не шумите!» – сказала соседка. А никто и не думал шуметь, Вася пел, ведь нельзя же не петь! Пой, Вася!!! А что голос у Васьки скрипучий, так зато мы и сгрудились кучей, кто стучал, кто гремел, кто гудел, чтобы он не стеснялся и пел. Пой, Вася!!!

Михалыч расхохотался, показав мне большой палец, а Амалия похлопала в ладоши, с восторгом воскликнув:

– Какая прелесть! Это же кантри! – дальше говорила с преувеличенной экзальтацией:

– Американцы теперь наши союзники! Вот теперь я точно уверена, что мы победим! Мне говорили… и это очень надежные люди говорили, что начались поставки по ленд-лизу! Да-да! Нас включили в систему ленд-лиза, – она обвела нас взглядом, в котором читалось высокомерное превосходство. – Уже и оружие американское на фронте появилось! А тушенка⁈ Вы же ели американскую тушенку? С нашей даже не сравнить, насколько американская тушенка превосходна!

– Где арфа, и где тушенка? – тоже с преувеличенным трагизмом в голосе произнес дядя Ёся. – Имею заметить, что они таки рядом не стояли.

«Кажется, при близком знакомстве многолетняя „рыцарская любовь к даме сердца“ стала давать трещину», – подумал я.

Амалия встала, взяла на руки младшего мальчика, старшего позвала за собой.

– У детей режим, – сообщила она нам. – Сейчас урок музыки, потом французский. Саша, что надо сказать взрослым?

– Оревуар, – мальчонка даже «Р» произнес грассируя.

Лева проводил мать взглядом и спросил:

– Зой, она сильно тебя достает?

– Да нет, совсем не достает, – Зоя улыбнулась, на щеках заиграли ямочки, – мы с ней прекрасно ладим! – она подошла к столу, села на свободный стул и, развернув треугольник, положила перед собой письмо. – А мне Серега Иванов письмо написал, – тихо сказала Зоя. – Такое красивое письмо! Вот он говорить так не умеет, а пишет – зачитаешься. Это первое письмо от него. Раньше он мне не писал, поженились, потом он сразу в госпиталь попал. Можно я вам прочту? – сразу, не дожидаясь ответа, начала читать:

– Дорогая Зоенька! Хотел тебе написать обычное письмо: жив, здоров, погода стоит хорошая, скоро лето… Но передумал. Я тебе потом напишу, с кем я летаю и что происходит в небе. А письмо начну вот с чего: это просто чудо, что мы с тобой встретились! Твой взгляд – тот самый, первый – меня будто молнией ударило! Знаешь, иногда бывает, летишь через грозовую тучу и попадает в тебя разряд… Атмосферное электричество стекает все по фюзеляжу, но при этом испытываешь такое чувство потрясающее, что невозможно подобрать слов! И я испытываю его каждый раз, как думаю о тебе. Любимая, я еще тогда подумал: вот она – артистка, а я кто? Я – простой летчик, и таких летчиков много. А потом набрался смелости или наглости – не знаю, как правильно назвать, пусть будет смелость, хотя я совсем её не чувствовал, когда подошел к тебе. А ты согласилась стать моей женой, и это было просто чудо. Ты пишешь, что вяжешь мне свитер, но присылать не надо – вернусь, тогда подаришь. А сейчас мне тепло от твоих писем, от твоих добрых слов, и от мыслей о тебе…

В прихожей что-то громыхнуло, хлопнула дверь. Вошел Вацлав. Сегодня он был в милицейской форме и, надо заметить, она смотрелась на нем куда более органично, чем гражданская одежда. Прошел к шифоньеру, положил сверху фуражку, снял портупею и сунул её на верхнюю полку. Поздоровался с нами за руку, причем рукопожатие у него было жестким, стальным. Зинаиде Ованесовне галантно поцеловал руку. При этом унылое выражение лица никуда не делось, наверное, из-за разреза глаз – внешние уголки ниже внутренних.

– Продолжай, Зоенька, – попросил он.

– Сейчас пишу тебе с распухшим носом, ничего серьезного, небольшой насморк. Знаешь, как говорят? Если лечить простуду – пройдет за семь дней, а если не лечить, то за неделю. Хорошая поговорка, жизненная, – Зоя отложила письмо и посмотрела на Вацлава. – Вацек, а у вас с моим Серегой даже насморк в одно время случился! – она улыбнулась. – Я же тебе не читала, какие стихи мне Серега написал? Нет? Она повернулась к нам и воскликнула:

– Представляете, он даже стихи пишет! А я и не подозревала даже об этом! – И она прочла с выражением:

– Я часто думаю, кто у нас родится? Хотя, какая разница, сын или дочка, любить буду так же сильно, как тебя. И когда вернусь домой, прижму вас обоих к груди. Потому что мой дом – там, где ты. И эти стихи я написал для тебя, чтобы в минуту тоски ты прочла их, и улыбнулась… – Зоя всхлипнула, но сморгнув слезу, продолжила:

– Мы построим с тобой дом, из волшебных лучей сплетем, я его представляю так: между стен там висит гамак… – и Зоя все-таки расплакалась.

Зинаида Ованесовна подошла к ней, обняла и погладила по голове, как ребенка.

– Ну тише, тише, девочка, – сказала она.

– Теть Зин, я так за него боюсь! Вдруг убьют? – и Зоя разрыдалась.

Иосиф Самуилович сердито глянул на Вацлава, тот спокойно выдержал взгляд, даже не смутившись.

– Ты бы сильно не увлекался письмами, – заметил Иосиф Самуилович, когда Вацлав вышел проводить нас до автобуса. – Эпистолярный жанр до добра не доведет.

– До добра горе не доведет, особенно, перед родами, – ответил Вацлав. – Она и так постоянно на слезах, а что будет, расскажи я ей правду? А стихи так себе – слабенькие.

Весь вечер я думал о Вацлаве. А кто он такой на самом деле? Испания, Франция… и теперь здесь его не смотря на протезы, взяли сразу следователем в МУР… Но спрашивать его бесполезно, захочет – расскажет. Сам не заметил, как слова в голове выстроились в строфы: «Не смейте ласкать одинокого зверя, за руку укусит, в любовь не поверит, ведь жизнь у него очень страшная штука, в ней счастье – как слабость, в ней боль – как наука. Он смел, он суров, он гордится собою, вот только луна… На луну волки воют»…

– Таки зря Вацлав пишет письма вместо Сереги Иванова, – Иосиф Самуилович, оказывается, тоже не спал. – Ни к чему хорошему это не приведет. С другой стороны из всей этой истории не может быть хорошего выхода. Он делает Серегу идеальным для Зои, а идеал – вещь такая хорошая, когда между тобой и идеалом большое расстояние. Тогда не видно трещин, пятен, складок, морщин… А если приблизиться, то идеал пропадает. Вот как у меня с Амалией получилось… – он повернулся на бок, кровать под ним скрипнула. – Ты бы слышал, как она в консерватории говорила о музыке, о божественной гармонии звуков. А теперь что выясняется? Ей нравится кантри! И это так прискорбно, – и он глубоко вздохнул. – И в письме каким бы ни был человек, в реальной жизни он может ляпнуть не подумав, сказать пошлость или вообще оказаться глупым. Вацлав больше молчит, ему надо выговориться, а он не умеет. Я тогда сразу не понял, что он не влюбился в Евдокию, а, скорее, искал замену своим чувствам к нашей Зое… Ты стихи в точку про него сочинил.

– Я что, вслух их проговорил? – удивился я. – Не заметил даже.

– Я бы посоветовал продолжить, – Иосиф Самуилович зевнул и сонно пробормотал:

– Свободному зверю так тесно в неволе… от бега по клетке на лапах мозоли… Свободен от чувств, свободен от боли, и нет в его жизни ни счастья, ни горя, – и он снова зевнул.

– У нас с вами, дядь Ёсь, буриме получается, – заметил я.

– Таки да, а что в этом имеется плохого? Продолжай, – предложил он. – Только тихо, Зинаиду не разбуди.

Я продолжил:

– Взведенный курок и команда «Вперед»!

– Он бьет только насмерть, он только берет, – добавил строфу Иосиф Самуилович.

– Вокруг море счастья и море любви, – мне захотелось сделать стихотворение про Вацлава хоть немного светлее, но дядя Ёся гнул свою линию:

– Он рад бы, да руки по локоть в крови…

– Иосиф Самуилович, вы что-то знаете про Вацлава, чего не знаю я? – задал прямой вопрос, но не понял, ответил на него Иосиф Самуилович, или закончил стихотворение:

– Ночь, скрежет зубовный и крики во сне. Он жизнью довольный, всё дело в луне…

Глава 8

Апрель прошел на удивление тихо. Зоя продолжала читать нам «Серегины» пиьма, когда мы заходили её проведать. Это было тяжело, но Вацлав по-прежнему не хотел говорить ей о том, что на мужа пришла похоронка. Иосиф Самуилович как-то вытащил похоронку из-за обложки альбома и долго смотрел на неё.

– Примета плохая, – сказал он задумчиво, – держу такую бумагу в альбоме, где вся моя семья…

Я думал, он порвет, но он подал мне документ и письмо и попросил:

– Убери, куда хочешь, не надо этого здесь.

Я убрал, как мне показалось, в надежное место.

Хазе появлялся только на репетициях и концертах. Кстати, я ошибся, у него не бас, у него – шикарный, глубокий баритон. Даже, пожалуй, бас-баритон. Голос у него был богатый, и пользовался он им виртуозно, впрочем, как и все мошенники – другого предположения после встречи с ворами я просто не мог сделать. Когда Хазе убеждал кого-то, у него в голосе появлялась мягкость, но с мужественно-ласковыми нотками. Когда хотел надавить, голос становился громоподобным, и если не смотреть на немца, то, слушая его, скорее всего можно было представить этакого старого капитана. Особенно, зная про попугая.

Гоща-хороший по-прежнему выдавал такие перлы, что порой было неудобно перед Зинаидой Ованесовной.

– Курва! – орал он, усевшись где-нибудь под потолком. – Курва баба!

«Полундра» тоже никуда не делась, но лучше всего он «изображал» стрельбу. Самым любимым словом было «Ахтунг».

Ругани в агитбригаде прибавилось. Теперь в общежитии и в консерватории во время репетиций ругались трое: Иосиф Самуилович, Максим Гансович и Гоша-хороший. В автобусе в перепалку включался Михалыч. И очень сердилась Зинаида Ованесовна.

– Я из тебя кебаб сделаю! – обещала она попугаю. – Еще раз будешь плохие слова говорить, точно сделаю! Или хашламу, тоже вкусно.

– Якорь в жо… – орал Гоша, будто понимал угрозы.

– Попугай по сути пересмешник, мозгов у него немного, – успокаивал я Зинаиду Ованесовну. – Вот только видно жизнь его помотала как следует, если набрался таких словечек.

– Я его специально не заводил. Он просто прилетел, сел мне на плечо. Сбежал, наверное, от старого хозяина, – рассказывал Хазе, поглаживая попугая по спинке.

– Гоша хоррроший, Гоша хоррроший, – ворковал попугай.

– Худой был, половины перьев не хватало. Может, выдрали, а, может, и сам облез – от голода. Я его выходил, откормил. «Курва» – каюсь, мое ругательство. А вот от кого он свой «якорь» и «бабы шлюхи» подцепил – этого я не знаю.

– А «ахтунг» откуда прилетело? – не удержался от провокационного вопроса Иосиф Самуилович.

– Я же немец, – ответил он, пожимая плечами.

Но его номера вызывали неизменный восторг у зрителей. Аплодировали бурно, когда он будто из воздуха доставал букет цветов или, из совершенно пустой шляпы, у него вылетал Гоша-хороший. Большой популярностью пользовался номер с чтением мыслей, хотя, наблюдая за ним, я начал подозревать, что мысли он не читает, а внушает. Попросил его этот номер не ставить в программу концертов, заодно поинтересовался, владеет ли он гипнозом.

– Что конкретно вы имеете ввиду, Николай? – переспросил он. – Гипноз – это слишком примитивно. Гипноз не объясняет сущности явления, да и слишком много вокруг него ненужной шумихи.

Но чтение мыслей убрал из своей программы, после того, как особист после одного из концертов спросил его:

– А нельзя ли ваши способности использовать при допросах шпионов и диверсантов?

– Что вы, это же театр! Постановка, с людьми заранее договариваемся, а потом показываем, как будто это чудо, – выкрутился Хазе.

Уже потом, ближе к вечеру, сказал:

– Вы правы, Николай. Не стоит дразнить гусей…

Когда, наконец, выписали Вову и он «вернулся в строй», то сразу стал самым преданным поклонником Хазе. Он то и дело выпрашивал «вытащить из руки конфету» или «достать из пустой шляпы пирожок» – и Хазе ни разу не подвел его. Правда, в шляпе не всегда оказывался именно пирожок, иногда там появлялся пряник или просто кусочек хлеба, а из «пустой руки» Хазе «доставал» или «Дунькину радость», или просто кусочек сахара, но Вова радовался, словно ребенок. Впрочем, он и был большим ребенком.

Писем от Тамары не было долго, и я гнал от себя мысли о её возможной гибели. Война никого не щадит, но почему-то за эту девочку я переживал больше всего. Когда пришло сразу три письма от неё, невольно выдохнул – жива!

Письма были очень короткими, почерк – неровным, размашистым. Видно, писала, как говорится, на коленке.

«Дорогой мой Коля! Спасибо тебе за стихи! Мне первый раз сделали такой подарок. Я плакала и радовалась. И когда все-таки вычислила того фашистского снайпера и убила его, я повторяла строчку из твоих стихов: „курок я нажала, прощай“. И я еще много раз нажму курок, пока не перестреляю всю фашистскую сволочь!»…

Второе письмо было в том же духе: дорогой мой Коля… бьем немцев… воюю…

А вот третье письмо выжгло душу…

«Мне больно, – писала Тамара, – у меня так болело сердце, что командир налил мне наркомовские сто грамм. И я выпила залпом. Но не могла успокоиться. Но это было потом, а сначала случилось вот что… Я знаю, что я снайпер, и мне нельзя жалеть никого. Для меня нет человека – есть только цель. У меня уже семнадцать зарубок на прикладе моей снайперской винтовки, и семнадцатая зарубка едва не стала последней. Пуля щелкнула рядом, задев щеку. Теперь будет шрам. Но дело не в этом. Он промахнулся, а я нет. Он упал сверху, а я смотрела в прицел. Коля, он был таким молоденьким, совсем мальчишка, и так был похож на тебя. Я на минуту подумала, что убила тебя. И на эту минуту цель снова стала человеком, а я – убийцей. Мне надо было уходить, срочно, пока немцы не начали поливать огнем весь квадрат, а я сидела и плакала. И мы не успели уйти. Вокруг взрывы, стрельба, осколки летят, пули, а я плачу и ноги совсем ватные, не могу встать. Меня буквально на руках вытащила напарница. Но когда уже были возле своих, она упала. Когда нас втащили в траншею, она уже была мертва. Из-за меня. Я не помню, что было дальше, я что-то кричала, рыдала кажется. Но командир дал мне пощечину и я тогда пришла в себя. А потом протянул стакан. Сказал, чтобы выпила залпом. После этого я упала и спала целые сутки. Коля, я теперь понимаю, что все это лишние сантименты, идет страшная война, люди гибнут. И я больше никогда не проявлю слабость, не пожалею врага. Фашист – это не человек, это только цель. Научилась сворачивать самокрутки, оказывается, дым помогает успокоиться. Но сильно к табаку не тянет, курю редко, только во время коротких передышек. Ты мне пиши, пожалуйста, мне очень важно знать, что ты жив».

Закрыл глаза и какое-то время сидел неподвижно, пытаясь справиться с эмоциями.

Я писал Тамаре, часто писал. За апрель отправил шесть писем. До середины мая еще шесть. В письмах рассказывал о нашей агитбригаде, о людях, которые стали моими друзьями, о Вове и его тамтамах. Не забыл написать про кошку по кличке Пушок и про попугая. Каюсь, немного преувеличил, когда расписывал шалости Гоши-хорошего, но – в благих целях. Старался, чтобы письма были добрыми и даже смешными – пусть хоть что-то светлое будет в её жизни сейчас, когда вокруг неё только смерть и кровь.

Про Ашотика, из-за которого Зинаида Ованесовна ночей не спит, написал Тамаре уже в июне, приложив вырезку из газеты. В газете, на фото вся наша команда возле самолета, на боку которого написано «Огонек». Ашот Казарян от нашего «подарка» отказался. Он написал матери, что благодарен, но не бросит своих товарищей и остается с партизанами. Так и написал в письме, которое передали с оказией через разведчиков в политуправление Калининского фронта: «Пусть на нем летает самый лучший летчик, и пусть он бьет фашистов так, чтобы у них и земля под ногами горела, и в воздухе им не было покоя».

Проблемы у нашей Агитбригады, а точнее – у меня, как командира Огонька, начались после той статьи в газете, но об этом я Тамаре, естественно, писать не стал.

И начал этот, мягко говоря, конфликт, опять Нагибин. Заметка в «Звезде» появилась спустя два дня после того, как я закончил учебу на на курсах подготовки политруков при Военно-политической академии и через неделю после выхода статьи о покупке самолета «Огонек» в «Правде».

Вечером Иосиф Самуилович бросил газету на стол, уперся двумя кулаками в столешницу и в упор посмотрел на Хазе, который уже перебрался в нашу комнату в общежитии со всем своим реквизитом и Гошей-хорошим.

– У тебя таки есть большие связи среди людей незаметных, но очень влиятельных, – он сделал паузу, ожидая ответа, но Хазе поднял одну бровь и промолчал, продолжая как ни в чем не бывало потягивать крепкий черный чай.

– Надо чтобы один писака никогда больше не имел здоровья! – воскликнул Иосиф Самуилович, подняв газету и резко, с хлопком, бросив её обратно.

Хазе спокойно развернул её и прочел:

– Граждане великой страны собирают деньги на самолеты и танки – для своих сыновей, для чужих, для Советской Армии. Недавно был куплен танк, который назвали «Малютка». Детсадовцы сдавали на него все свои накопления, отказывались от мороженого, от игрушек, пальто и ботинок. Пионеры сдают макулатуру и металлолом, и деньги тоже идут на нужды фронта. Жители деревни увеличивают надои и посадки – и тоже сдают деньги на фронт. Агитбригада «Огонек» сделала большое патриотическое дело – тоже передали средства на постройку самолета, не смотря на свою малочисленность и относительно небольшую зарплату, денег на самолет хватило'.

– И что? – вторая бровь Хазе взлетела вверх. – Пусть пишет, кому от этого плохо? Собака лает – верблюд идет.

– Ой-вэй! Перевожу для тех, кто имеет прямолинейность не понимать между строк! – настройщик всплеснул руками, добежал до окна и вернулся к столу, снова нависнув над невозмутимым немцем. – Имею сообщить, что здесь написано прямым текстом, о том, что наша агитбригада «Огонек» имеет нетрудовые доходы, легализовать которые решили таким образом мы – то есть члены агитбригады, включая тебя, Максим Гансович, – выпалил на одном дыхании Иосиф Самуилович. – И вы, – он повернулся ко мне, потом посмотрел на Вову, сидящего в обнимку с тамтамами, махнул рукой и снова вцепился взглядом в Хазе, – вы думаете, что наша жизнь после этого не изменится?

– Изменится наша жизнь или нет, я не знаю, – ответил я вместо Хазе. – Но вот что отношение товарищей из Главреперткома и Главполитуправления изменится – это к гадалке не ходи.

– Я вас умоляю, что вы несете? – Хазе спокойно поставил чашку на стол, долил в неё чая из заварника и с наслаждением отхлебнул. – Что будет? Неужели вы не понимаете? Стране не хватает денег, война – дело очень дорогое. Тем более, такая тяжелая война. Так что деньги будут добывать любыми способами. Брать у теневиков, брать у промартелей, через торгсины зарабатывать. Способов много, и каждый дает маленькую копеечку для бюджета. И вот, допустим, начались какие-то репрессии против тех, кто сдал деньги в Фонд Обороны… Представили? – Хазе дал нам время, сделая очередной глоток чая. – Так вот, представьте, этих добровольных дарителей начинают преследовать – в уголовном порядке или административном – не важно. Что будет? А ничего не будет, люди десять раз подумают, прежде чем предложить помощь. И этот ваш… – он взял газету, прочел фамилию автора, – … Нагибин сделал плохо только себе. Мне даже не надо будет просить друзей марать об это дерьмо руки, думаю, что это сделают компетентные товарищи, организуют ему…

– Якорь в жо… – заорал Гоша хороший, спикировав на газету.

– Ну можно сказать и так, – рассмеялся Максим Гансович, погладив попугая по спинке.

Коротенькая заметка, но написана так тонко, с такими намеками, что на неё отреагировали немедленно – но не так, как рассчитывал Нагибин: его отправили на Волховский фронт. Новость «принес на хвосте» Исиф Самуилович.

– Кошка хребет на свой хребет, – заметил Михалыч, услышав это. – Говорят же, не рой другому яму!

– В кои-то веки с вами согласен, уважаемый Михаил Михайлович, – Хазе кивнул. – Неблагодарное это дело.

Меня вызвали в ГПУ, но не к Корзунову, а к Мехлису. Дядя Ёся, естественно, увязался со мной.

– Ой-вэй, если Мехлис злой, то нужен громоотвод, – сказал он.

Но в Главполитуправлении Иосифа Самуиловича не пропустили дальше приемной. Я вошел один.

Мехлис, только глянул на меня, сразу помрачнел. Он и так-то не отличался радушием, а здесь стал похож на грозовую тучу. Я ожидал, что он, по обыкновению, начнет кричать, но Лев Захарович спросил тихо и, даже, как-то ядовито:

– Вот объясните мне, молодой человек, как вас угораздило? Не много ли вы себе позволяете? – я видел, что Мехлис просто кипит от гнева, но пока сдерживается.

– Лев Захарович, мы всё делаем, что можем, – я улыбнулся совсем по детски, невинно посмотрев на него. – Не буду повторять цифры, они есть у вас в отчетах, но без дела не сидим – выступаем по госпиталям и перед пополнением уходящим на фронт…

– Я не о том, – рявкнул Мехлис и перешел на «Ты». – Ты это прекрасно понимаешь! Скажи мне, товарищ Шестаков, зачем ты лезешь в политику, причем, в такие сферы где тебя раздавят и даже не заметят⁈

Тут я действительно растерялся: был готов к вопросам о собранной на самолет сумме, о том, откуда взялись деньги – дядя Ёся всю дорогу меня «инструктировал», но это обвинение оказалось неожиданным.

– Товарищ Мехлис, не понимаю о чем вы говорите… – я выпучил глаза.

– Садись, – Мехлис махнул в сторону стула, – а то выглядишь как ученик перед доской, который сейчас получит двойку.

Я отодвинул стул и сел за стол, справа от него. Мехлис продолжал сверлить меня взглядом.

– Да всё ты прекрасно понимаешь – он пристально посмотрел на меня и продолжил уже спокойно:

– Ты знаешь, что ко мне Абакумов приходил по твою душу? Очень много интересовался кто ты такой, откуда вообще взялся, почему тебя упоминает в разговоре товарищ Сталин? Почему ваша агитбригада имеет особые условия? А что мне отвечать? Показал ваши отчеты. А потом видимо сверху… – он со значением поднял палец вверх, – сам сказал не трогать.

Мехлис устало потер переносицу и резюмировал:

– Значит так, на сборы три дня. Хотя… нет, уезжаете немедленно – и чем скорее тем лучше. Всей бригадой убываете в распоряжение политуправления Калининского фронта. Там предупреждены и вас встретят. Поверь мне, Абакумов – проглотит всю вашу агитбригаду и даже не поморщится. Прикурит от вашего «Огонька» и затушит. Он человек очень памятливый. Если дали команду не трогать – не тронет, но информацию будет собирать. Он никогда ничего не забывает. Я со своей стороны порекомендовал отправить вас подальше от неприятностей. Не так далеко, как вашего заклятого «друга» Нагибина, но все же…