Текст книги "Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Она ждала ответа, а я прямо видел, как за этим разговором торчат уши Ксении Нагибиной.

– Я не член Союза композиторов, не член Союза писателей, – ответил ей.

– Да-а. Мне об этом говорили. Как только правления Союзов одобрят вашу кандидатуру, так вы сразу же будете приняты. И все вопросы будут сняты. А пока мы в Главреперткоме посовещались и у нас есть к вам хорошее предложение, – она замолчала, видимо, ожидая, что я обрадуюсь, спрошу, что за предложение, но я молчал, уже точно зная, что она сейчас скажет.

Не ошибся.

– Вы можете взять соавтора. Действительного члена Союза писателей, – произнесла коричневая Капитолина с таким видом, будто преподнесла мне подарок.

Обратил внимание на брошь у неё на воротнике. Лето, тепло и коричневый костюм на даме из Главреперткома был легким, кажется, сшитым из саржи. Брошь для него тяжеловата. Даже со сцены видно, что украшение дорогое. Я нахмурился, вспомнив, что эта брошка неделю назад красовалась на одежде Нагибиной.

– Я подумаю, – ответил неопределенно.

Хотя думать тут было не над чем: песни принадлежат советскому народу, и деньги я за них не буду брать принципиально. Я имею право подарить эти песни, помочь своему народу, но продавать?..

Когда началось прослушивание песен, я взял аккордеон. Посмотрел на коричневую даму, на брошь, которую она то и дело с удовольствием поглаживала, будто всё еще не могла поверить, что стала обладательницей такой дорогой побрякушки и запел песню, которую Капитолина еще не слышала. Она будет написана еще только в сорок третьем году, но после вчерашней сводки Совинформбюро мне захотелось спеть её сейчас.

– Холодные волны вздымает лавиной широкое черное море. Последний матрос Севастополь покинул, уходит он, с волнами споря. И грозный, соленый, бушующий вал о шлюпку волну за волной разбивал. В туманной дали не видно земли, ушли далеко корабли…

– Да что же это вы творите⁈ – коричневая тетка вскочила с место и возмущенно потрясла в воздухе своими бумагами. – Этой песни нет в списках. Опять самодеятельничаете⁈

– Друзья-моряки подобрали героя, кипела волна штормовая. Он камень сжимал посиневшей рукою и тихо сказал, умирая: «Когда покидал я родимый утес, с собою кусочек гранита унес. Затем, чтоб вдали от нашей земли о ней мы забыть не смогли»…

– Нет, это уже ни в какие ворота не влезает! – снова возмутилась Капитолина Ивановна. – Вам надо петь о победе над врагом, надо воодушевлять бойцов на подвиги! А вы что делаете? Вы о смерти поете! – и она обвиняюще ткнула указательным пальцем в мою сторону.

Я проигнорировал, продолжая петь:

– «Кто камень возьмет, тот пускай поклянется, ч с честью носить его будет. Он первым в любимую бухту вернется и клятвы своей не забудет!» Тот камень заветный и ночью, и днем Матросское сердце сжигает огнем. Пусть свято хранит мой камень-гранит, он русскою кровью омыт…

– Немедленно прекратите разбазаривать свой талант! Вы еще не взяли соавтора, – никак не могла уняться коричневая тетка, похоже, её несло.

– Сквозь бури и штормы прошел этот камень, и стал он на место достойно. Знакомая чайка взмахнула крылами и сердце забилось спокойно. Взошел на утес черноморский матрос, кто Родине новую славу принес. И в мирной дали пойдут корабли под солнцем родимой земли…

Боковым зрением заметил, что за кулисами собралась толпа. Глянул в ту сторону: девушки в балетных пачках, мужчины в спецовках, видимо, работники сцены. Там же находился Иосиф Самуилович и я почему-то не удивился, увидев рядом с ним Леонида Утесова.

– И в мирной дали пойдут корабли под солнцем родимой земли…

Глава 19

– Николай, когда к вам будет стоять очередь за песнями, имейте в виду, что я в этой очереди первый, – вместо приветствия произнес Утесов и тут же, лукаво прищурившись, поинтересовался:

– А вы еще один самолет не собираетесь покупать? А то я бы с удовольствием купил у вас эту песню про Севастополь.

– Я вам её дарю, – улыбнулся в ответ.

– Кстати, слышал Нагибина пытается вас обработать? Вы с ней поосторожнее, Ксения Александровна – очень опасная женщина, – и Леонид Осипович покачал головой, добавив:

– У неё бульдожья хватка, чего даже и не предположить, глядя на неё. Эта женщина внешне просто олицетворение хрупкости и изящества, но сделана из стали, и если она в вас вцепится, отказать ей будет все равно, что подписать смертный приговор. У неё связи такие, что при одном сидящем по пятьдесят восьмой статье муже, с её красивой головки не упал ни один волосок, – Утесов предупреждал меня от души, искренне. – А за подарок спасибо! Я эту песню на концерте исполню. Кстати, концерт будет небольшой, не совсем камерный, но всё-таки скромный. Кроме нас с вами выступят Русланова, естественно, Марк Бернес и Шульженко. Возможно, еще кого-то утвердят в последний момент. Сами понимаете, Николай, время военное, не до развлечений.

Я это понимал очень хорошо.

– И еще… Абакумов тоже будет присутствовать на концерте. Причем сообщил об этом в самый последний момент, после того, как узнал о вашем участии, – Утесов сделал паузу, ожидая моей реакции, но я только пожал плечами. – Вы все-таки осторожнее, Николай, – Леонид Осипович похлопал меня по плечу, – таких врагов иметь можно уже старику, а вы очень молоды. И когда успеваете?

– Наш пострел везде успел, – сердито проворчал дядя Ёся.

– Вот с Абакумовым я точно нигде не пересекался, – возразил ему. – И потом, Корзунов не станет держать нас в Москве, наверняка организует поездку на фронт.

Почему-то про Абакумова разговор зашел и в автобусе. Я даже не знаю, с чего он начался, просто в какой-то момент услышал эту фамилию. Михалыч рассказывал Иосифу Самуиловичу последние гаражные сплетни:

– Абакумов – тот еще живчик, – посмеиваясь, говорил Михал Михалыч, – до баб большой охотник и обставляет всё красиво. Мужики рассказывали, что вроде как вербует. Мол, будешь спецагентом, задания будешь выполнять. А для встреч с такими… агентками… – он хохотнул, – у него по Москве несколько квартир есть – как будто конспиративных. Так что он там устраивает, такие веселые посиделки, что агентки потом оттуда выползают, шатаясь прямо.

– Так он что, с кем-то? – дядя Ёся не договорил, но шофер его понял:

– Не! Один, один. И как на всех его хватает?

– Завидовать нехорошо, – усмехнулся Иосиф Самуилович.

– Да было б чему? Если б у него любовь большая была, я б, может, еще позавидовал, так, сплошное бл…во, – и он сплюнул в окно.

Следующие дни до концерта я разучил со своими еще одну песню. Петь её должна была Аврора, но Иосиф Самуилович отвел меня в сторону и тихо сказал:

– Коля, ты командир и я имею уважение к этому, но я бы на этот концерт нашу Зорьку не стал брать. Женщина она эффектная – когда молчит. Когда поёт, таки вообще делается сногсшибательной, а там Абакумов будет. Он до таких падкий, и во избежание, так сказать, я бы поостерегся.

– Иосиф Самуилович, я ей не нянька. И вы тоже. Она уже давно взрослая, и что делает – знает сама. Поверьте, последнее, что меня интересует, это любовные шашни Авроры Масолит, – отмахнулся я от опасений старого еврея.

Почему-то тогда казалось, что он накручивает. Ну кому есть дело до одноглазой неотесанной девчонки с рабочей окраины? И потом, вроде как она определилась, выбрала Леву Зайцева. Он, кстати, когда Аврора пела, смотрел на девушку, щенячьим взглядом, только что хвостом не вилял.

Концерт состоялся в актовом зале здания генерального штаба, в Антипьевском переулке. У нас было поставлено в концерт четыре номера. Концерт традиционно завершал Утесов и его джаз-оркестр.

Пока пела Русланова, я тихонько стоял за кулисой и смотрел в зал. Зрителей было немного, но узнал Василевского. Он сейчас был назначен исполняющим обязанности начальника Генерального штаба, в связи с болезнью Шапошникова.

Георгий Жуков сидел во втором ряду и слушал Русланову с закрытыми глазами.

– Валенки, валенки, ой да не подшиты, стареньки, – её голос был настолько чист, пела Лидия Андреевна так зажигательно, что я невольно приплясывал, слушая её, – нечем валенки подшить, не в чем к миленькой сходить.

– А ты знаешь, Жуков сам очень хороший баянист, – тихонько сообщил мне дядя Ёся. – Смотри, как пальцами перебирает, будто на баяне кнопки жмет.

Дальше Марк Бернес исполнил песню «Темная ночь». Мне подумалось, что ни одна запись, даже самая качественная, не передает всё богатство голоса, усиленное акустикой зала.

«Морда красная» прошло на ура, смеялись от души. Потом пела Аврора. Эту песню я с ней выучил в пику тетке из Главреперткома, и заодно для того, чтобы Нагибина утерлась. Обязательно ведь узнает и подавится, пытаясь укусить свой собственный локоть. Потом я пел «Последнего матроса Севастополя», получил свою порцию аплодисментов.

Иосиф Самуилович, уже привычный конферансье, объявил следующий номер.

Аврора вышла на сцену, словно выплыла. Подол длинного платья шуршал по полу, шаги были мелкими, жесты плавными. Она встала рядом со мной, сложила руки за спиной и запела – чисто, нежно, пронзительно:

– Покроется небо пылинками звезд, и выгнутся ветви упруго. Тебя я услышу за тысячу верст. Мы – эхо, мы – эхо, мы долгое эхо друг друга, – в зале буквально затаили дыхание, словно впитывая звуки кожей, и я их понимал.

– И мне до тебя, где бы ты не была, дотронуться сердцем не трудно, – начал я свой куплет песни, – опять нас любовь за собой позвала, мы – нежность…

– Мы нежность, – пропела Аврора.

И уже вместе:

– Мы вечная нежность друг друга.

Когда в зале появился Абакумов, я не заметил. Просто бросил случайный взгляд и увидел его. Виктор Абакумов стоял, прислонившись к стене и не сводил глаз с Авроры. Потом что-то сказал адьютанту и тот быстро покинул зал.

– И даже в краю наползающей тьмы, – девушка раскинула руки в стороны, став похожей на удивительную, нездешнюю птицу, – за гранью смертельного круга, я знаю, с тобой не расстанемся мы. Мы память, мы память, мы – звездная память друг друга.

Когда смолкли последние звуки музыки, зал вздрогнул криками «Браво!» и аплодисментами. К Абакумову подбежал его «гонец» с большим букетом алых роз в руках. Абакумов забрал цветы, широким шагом поднялся на сцену и, вручив букет раскрасневшейся девушке, поцеловал её руку, задержав в своей ладони чуть дольше, чем требовалось. Потом что-то шепнул, Аврора в ответ кивнула.

Мы покинули сцену и Леонид Осипович запел:

– Тюх-тюх-тюх-тюх, разгорелся наш утюг…

Я ухватил Арору за локоть и оттащил в сторону, и прошипел ей в самое ухо:

– Даже не вздумай!

– А чё такого-та? – она сделала вид, что не поняла меня.

– Ты влюбился, промахнулся, встретил дамочку не ту. Огорчился, оглянулся и увидел красоту! Тюх-тюх… – зажигал на сцене Утесов.

– Не делай вид, что не понимаешь. Чтобы сегодня с концерта поехала с нами, это приказ! – резко сказал я и уже помягче добавил:

– Ты же не дура⁈

– Вот именно, я же не дура, поэтому я сегодня поеду с ним, – и кивнула в сторону зала.

Потом глянула на меня, глаза её озорно сверкнули и Аврора тихонько спела следующий куплет Утесовских частушек:

– Не ревную я к другой, это переменится. Все равно он будет мой, никуда не денется! – и рассмеялась, легко, даже легкомысленно.

Она поднесла букет к лицу вдохнула аромат цветов и, заметив у подсобного помещения Абакумова, помахала рукой и поспешила к нему. Я смотрел вслед удаляющейся парочке и думал: «Вот оторва!».

– Тюх-тюх-тюх-тюх, разгорелся наш утюг! – веселил зрителей Утесов.

– Таки Леву жалко, – ко мне тихо подошел Иосиф Самуилович.

– Каждый может ошибиться, от любви мы мучимся. Ведь не даром говорится: на ошибках учимся, – донеслось со сцены.

После выступления Утесова на сцену вышел Георгий Жуков.

– Дорогие друзья, товарищи артисты, мы все благодарим вас за прекрасный концерт! – сказал он громко, поворачиваясь к залу спиной и глядя на нас – мы стояли на сцене все, принимая аплодисменты и кланяясь по завершении концерта. – Но у меня просьба к вам, Николай, исполните что-нибудь? Как вы умеете – экспромтом?

Бывают просьбы, отказать в которых невозможно.

Я взял аккордеон, встал рядом с Георгием Константиновичем и впервые за все время в голове вдруг стало пусто. Я не мог вспомнить ни одной песни. Подождал, пока генерал спустится со сцены, наигрывая простенькую мелодию, но Жуков остался на сцене, так и стоял рядом со мной. Когда запел, сам удивился, откуда пришли слова. Эту песню я пел чуть ли не сто лет назад, так давно, что уже и позабыл о ней.

– В солдаты шел удалый молодец, семь ден гулял удалый молодец. Н песни бравые играл, и хмель никак его не брал! Солдат надолго из дома уходил и у калитки рябинку посадил. Он ей сказал: «Дождись меня, невеста милая моя!», – Жуков потихоньку прихлопывал в ладоши, попадая в ритм песни.

Вышел Вова с двумя тамтамами в руках, поставил их и сел прямо на пол сцены. Я бросил взгляд на Иосифа Самуиловича, тот кивнул мне и приложил два пальца к горлу, показывая, что он напел нашему барабанщику мелодию. С барабанами песня звучала ярче, живее.

– Служил солдат от дома вдалеке, тужил солдат от дома вдалеке. А дом давно стоит пустой, а двор давно порос травой. И лишь рябина в росдимой стороне все тянет ветви к солдату по весне. Ведь он сказал: «Дождись меня, жена, рябинушка моя!»

За кулисами кто-то громко всхлипнул.

– Да вот в бою нашла солдата смерть, в лихом бою его скосила смерть,. «Прощай», – летит последний стон. «Прощай», – рябине шепчет он… А стой рябины осыпалась листва, она от горя горького мертва. Ей весть пришла: «Не жди меня, вдова, рябинушка моя!»…

В зале было тихо, военачальники, проникшись песней, молчали. Лица их были серьезными, взгляды тяжелыми. Но Жуков сгреб меня в охапку, вместе с моим аккордеоном, сказал: «Спасибо, браток!» и обратился к залу:

– Вот, даже простой человек, артист, далекий от наших военных проблем, понимает, что солдат – это правильно, это точно! Солдат, матрос – это очень точно, очень кратко и очень ёмко. А краснофлотец, красноармеец… Политически это правильно, но очень неудобно в бою.

– Вот сегодня на совещании и обсудим этот вопрос, – ответил ему из зала Василевский.

– Давно назрело, – поддержал кто-то, невидимый с моего места.

Жуков снова посмотрел на меня.

– Слушай, Коля, а давай мы с тобой сыграем вместе? Очень уж хорошее настроение у меня сегодня! Слышал же, Демянск взяли⁈ И немцы покатились! Так скоро может и блокаду с Ленинграда снимем, сейчас главное – не останавливаться!

– Да с удовольствием! Что будем играть? – спросил его, усаживаясь с аккордеоном на стул.

Жукову вынесли баян, поставили рядом со мной еще один стул.

– Окрасился месяц багрянцем, – Георгий Константинович объявил это очень торжественно, будто на партсобрании представил докладчика, но тут же спохватился и, посмотрев в сторону кулис, с улыбкой добавил:

– Думаю, и Лидия Андреевна поддержит нас!

Лидия Русланова, в русском сарафане, в платке, подвязанном вокруг шеи, увешанной связками бус, вышла на сцену. Красивая, просто настоящая русская красавица, хотя я, кажется, слышал, что она не то из мордвы, не то из чувашей. Но в свои сорок два года Лидия Андреевна была, что называется, баба ягодка опять.

– У меня свои гармонисты есть, – сказала она весело, – но от таких аккомпаниаторов я не откажусь!

– Окрасился месяц багрянцем, где волны шумели у скал. Поедем, красо-о-отка кататься, давно я тебя поджидал, – начал я песню, которую во все времена знали и любили в Советском Союзе.

Ни одно застолье не обходилось без этой песни, в деревнях и в городе, на заводе и во время колхозной страды запевали женщины эту песню, и мужчины поддерживали. Но играть её было сложно, мелодия, не смотря на видимую простоту, была многослойной, многоголосой.

– Поедем, красотка, кататься, – подхватил Жуков, – давно я тебя поджидал.

– Я еду с тобою охотно, – «ответила» нам Русланова своим невероятным голосом, – я волны морские люблю, дай парусу полную волю, сама же я сяду к рулю.

– Ты правишь в открытое море, – продолжил я песню, – где с бурей не справиться нам. В такую шальную погоду нельзя доверяться волнам.

И снова Жуков:

– В такую шальную погоду нельзя доверяться волнам.

Русланова:

– Нельзя, почему ж дорогой мой, а в прошлой минувшей судьбе ты вспомни, изменщик коварный, как я доверяла тебе.

Последний куплет пели втроем:

– Окрасился месяц багрянцем, где волны шумели у скал, поедем красотка кататься, давно я тебя поджидал. Поедем, красо-о-отка, кататься, – голос Руслановой перекрывал и наше пение, и музыку, вел за собой, – давно я тебя по-оджидал…

Когда закончили петь, жуков поставил свой баян на стул и расцеловал Русланову в обе щеки.

– Но-но-но, осторожнее, Георгий Константинович, – Русланова рассмеялась. – У меня ведь муж там, в зале.

– Спасибо вам, Лидия Андреевна, – Жуков посмотрел в зал, отыскал глазами мужа певицы и сказал:

– И генералу Крюкову спасибо за то, что отпускает супругу на сцену! Володя, это чисто по дружески!

Один из генералов рассмеялся и махнул рукой. Жуков повернулся ко мне, потряс руку и сказал:

– Спасибо! Вот дал душе развернуться! Давно так хорошо не было!

Назад ехали не с пустыми руками. О нашем Вове знали. Наверное, во всей Красной Армии, о том какой он – тоже знали. Ему вручили сцелую коробку сладостей: конфеты, пряники, баранки, плитки шоколада.

– Это все для меня⁈ – он выпучил глаза, потом потупился и спросил:

– А можно я с друзьями поделюсь?

– Можно, Вова, конечно можно, – добро улыбаясь, «разрешил» Жуков.

– А я эти конфеты заработал или выиграл? – не унимался Вова.

– Это подарок, Вова, – объяснял нашему большому ребенку генерал.

– А подарок вкуснее, чем заработанное? – он задал вопрос, на который ответа ни у кого не было.

– Вова, я в автобусе объясню тебе, что такое философия, – выкрутился дядя Ёся, увлекая нашего богатыря к выходу.

– Прошу прощения, но мне сейчас басня Крылова вспомнилась, – заметил Утесов, который зачем-то задержался возле нас. – По улицам слона водили, как будто на показ… А Ёська рядом с этим мальчиком смотрится эдакой Моськой.

– Дружба у вас, конечно, крепкая, – я не удержался от сарказма, – или я чего-то не понимаю в вашем одесском юморе?

– Николай, старые друзья, если один другого пошлет в известном направлении, то сам тоже пойдет с другом. Вдруг помочь надо будет? У нас все общее, кроме денег, – и он, насвистывая, удалился.

«Все-таки артисты – очень своеобразные люди, – подумал я. – Смотришь, поет человек – просто ангел. Или такое мужество, честь и доблесть льёт на нас со сцены или с экрана. А на самом деле сценический образ и реальный человек почти всегда находятся буквально на разных парусах. Как та же Русланова. Глядя на неё, никогда не подумаешь, что она – жена генерала».

Назад ехали в тишине. Даже Вова молчал. Он не понимал, что случилось, но очень тонко чувствовал чужое настроение, видимо, из-за глухоты у него была очень высокий уровень эмпатии. Он смотрел на Леву Зайцева, который сидел в конце автобуса и что-то тихо бубнил себе под нос. Смотрел долго, внимательно, пытаясь по губам прочесть, что говорит Лева, а потом громко, на весь автобус, спросил:

– Дядя Ёся, а что такое шалава?

Глава 20

– Подбери сопли, – жестко сказал куплетисту. – Было б из-за кого расстраиваться. У нас концерты на фронте предстоят, у нас страна воюет, люди гибнут. А ты растекся тут из-за этой… – я сплюнул. – Ты правильно её назвал. Я бы понял тебя, если бы любил Аврору. Но ты хоть немного понимай, что делаешь: ты же притащил её домой только чтобы насолить матери. Взрослей уже, Лёва.

Иосиф Самуилович поддержал меня.

– Лева, ты должен спасибо сказать, что все случилось так быстро и таки во-время, – заметил дядя Ёся. – Амалия точно обрадуется. Лева, если бы Аврора осталась с тобой, то твоя мама имела бы несчастье скоро научиться играть на своей нежной арфе для этой ветреной девочки канкан. Так что радоваться надо, радоваться.

– Вам бы всё шутить, – глухо ответил Лёва и прошел к дверям. – Михалыч, останови, я пешком пройдусь.

Когда отъехали, Иосиф Самуилович сказал козырную фразу:

– Евреи в таких случаях говорят: «Спасибо, Господи, что взял деньгами». Пока на Аврору потрачено немного. Уверен, что вся зарплата Лёвы, а еще концертное платье, в котором она ушла с Абакумовым, – он вздохнул и добавил:

– Ума не приложу, как это платье теперь списывать?

На следующее утро я снова разговаривал об Авроре, на этот раз с Корзуновым.

– Да мне плевать на её моральные принципы, на её поведение, на её любовников! – воскликнул я после короткого спора. – Но этой девчонки в нашей агитбригаде не будет! – и пододвинул ближе к Корзунову докладную. – Мы поем на фронте, и иметь в команде ненадежного человека, на которого нельзя положиться в трудный момент, это для меня непозволительная роскошь. Как вы будете разговаривать с Абакумовым – ваше дело, но я не буду рисковать своими друзьями из-за этой развязной особы.

– Николай, ты говоришь так, будто тебе не двадцать лет, а шестьдесят, – Виктор Иванович вздохнул, взял докладную, поставил резолюцию и подписал. Подпись у него была мелкая, четкая, профессорская.

– А ты знаешь, уже была похожая история, – он откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу и взял в руки стакан в подстаканнике.

Пока он пил чай, я пытался вспомнить, может я когда-то что-то читал о скандале в агитбригадах, но ничего на ум так и не пришло.

– Есть такая актриса – Серова, – наконец, произнес Корзунов. – Даже больше, она муза Симонова. Стихотворение «Жди меня и я вернусь» посвящено ей. Любимица Сталина, многое ей спускается с рук. Но в агитбригаде она вела себя из рук вон плохо. Так-то с вредными привычками у неё всё в норме – в Москве. Но как только едут на фронт, выступать перед бойцами Красной Армии, она напивается. Точнее – напивалась. Причем до положения риз, её волоком тащили в автобус. Концерты из-за неё срывались. Сообщили Симонову, тот тщетно пытался вразумить Серову. В результате оставили её в Москве.

– Она боялась ездить на фронт, – сказал я. – Многие свой страх спиртным заливают.

– Да, люди разные, – Корзунов вздохнул и снял трубку с телефона. – Соедините меня с ЦДРИ. Филиппов, – произнес он тоном, не терпящим возражения, – чтобы сегодня же нашел две единицы для агитбригады «Огонек». Ничего не знаю, но таких фокусов, как с предыдущей артисткой чтобы не было. Борис Михайлович, вы меня услышали, – и положил трубку.

Филиппов расстарался. Весь день мы с Иосифом Самуиловичем провели в Центральном Доме Работников Искусств, прослушивая кандидатов. И всё было не то. То есть да, были неплохие артисты, с хорошими голосами, хорошей техникой, отличными данными, но…

Но ни один из них не вписывался в наш, пусть небольшой, но уже сложившийся коллектив. Шли в общежитие молча – и устали, и настроение упало ниже плинтуса. Я не смотрел по сторонам, и не сразу понял, почему дядя Ёся дергает меня за рукав.

– Что такое? – спросил его.

– Прибавь шагу и слушай внимательно! – воскликнул он. – Таки жемчуг можно найти в грязи!

Мы завернули за угол и сразу увидели паренька, который стоял в окружении рабочих с ближайшего завода и жалостливо пел чистым, почти церковным альтом:

– По приютам я с детства скитался, не имея родного угла. Ах, зачем я на свет появился, ах, зачем меня мать родила.

Парнишке было лет двенадцать-четырнадцать, не больше, рубаха с чужого плеча, штаны балахонами, перетянуты на поясе веревкой. Босые ноги почти черные от грязи. Лицо покрыто грязными разводами, волосы свисают серыми сосульками – такое чувство. Будто пацана кто-то вывозил в грязи, хотя, скорее всего, так и было. В руках паренек держал драную кепку с надорванным козырьком, в кепке пара монет.

– А когда из приюта я вышел и пошел наниматься в завод, меня мастер в конторе не принял, говорит, что не вышел твой год.

Он пел так, что от жалости рвало душу, одна из слушательниц утирала слезы, мужики вздыхали.

– Петька, ты хоть ел сегодня? – один из рабочих сунул руку в карман, вытащил пайку хлеба и отдал её певцу.

Парнишка взял, глянул голодным взглядом на хлеб, но сразу в него не вцепился, продолжил пение. Я отметил это, Иосиф Самуилович, видимо, тоже – он многозначительно глянул на меня, я кивнул в ответ.

– И пошел я по свету скитаться, по карманам я начал шмонать, по чужим, по буржуйским карманам, стал рубли и копейки сшибать.

«Ну прямо кадр для фильма „Республика ШКИД“, хоть сейчас на камеру снимать», – подумал я.

– Осторожный раз барин попался, меня за ухо крепко схватил. Тут недолго судья разбирался и в Литовский меня засадил. Из тюрьмы я, мальчишка, сорвался, и опять не имею угла. Ах, зачем я на свет появился, ах, зачем меня мать родила.

Он поклонился на три стороны слушателям и только потом жадно откусил от пайки.

– Петька, да сколько ты еще будешь голодом по улицам шляться? – задал вопрос рабочий, который угостил парня хлебом. – Так бы продуктовый паек оформили.

– Да у меня документов нет, дядь Леш. Документы с детским домом в эвакуацию уехали, – ответил парнишка с набитым ртом. – А на завод не берут, я соврал, что мне шестнадцать, а мне не верят, врач сказал, что не больше двенадцати. В ФЗО тоже не берут. И на фронт не берут. Прибился, вроде, к пехотинцам, это, сыном полка, а тут особист откуда-то вылез. Шуганул меня на проверку, пока вез, я от него сбежал. Теперь вот тут отираюсь. А в детдом не вернешься, давно в эвакуации в Ташкенте.

– А ты чего ж не поехал? – спросила женщина.

– А я на фронт хочу, – ответил Петька. – Я вот всё равно придумаю, как воевать пойти. Я еще орден получу за геройство!

– Учиться тебе надо, герой, – раздался грубый голос за нашими спинами.

Беспризорник ужом попытался просочиться межу нами, но я успел ухватить его за руку.

– Пусти! – крикнул он и вцепился зубами в мое запястье.

– Паршивец! – дал ему подзатыльник. – Стой смирно!

– Давайте его мне, давно пытаюсь выловить, – сообщил постовой милиционер. – Побирается на улицах, а у нас с попрошайками свой разговор.

– Я не побираюсь, я зарабатываю! – мальчишка обиженно засопел. – я песни пою.

Показал милиционеру корочки и тут же обратился к пареньку:

– На фронт хочешь?

– Врешь, – он насупился.

– В агитбригаду пойдёшь, песни петь для бойцов Красной Армии? – спросил его.

Он шмыгнул носом и повторил:

– Врешь поди?

– Ты пошли с нами, сам увидишь, – я отпустил его руку. – Только давай без фокусов.

– Если в приют поведете, я убегу. Я быстро бегаю, – предупредил он.

– Документы ему сложно будет сделать, – заметил Иосиф Самуилович.

– Я думал, для вас в этом городе, дядь Ёсь, нет ничего невозможного, – ответил ему.

– Таки разве я сказал «невозможно»? – воскликнул Иосиф Самуилович, задетый моим замечанием. – Я сказал «сложно».

– Да понимаю, – согласился с ним. – Но всё-таки надеюсь, что Корзунов войдет в положение.

– А фамилия у мальчика Пети есть? – сменил тему Иосиф Самуилович.

– Баранкин я. Петр Петрович Баранкин, – ответил мальчишка.

– Вымыть тебя надо, товарищ Петр Петрович, и переодеть, – я пока не представлял, что из одежды подойдет ему.

– В форму⁈ – обрадованно вскинулся мальчишка. – Мне пехотинцы, разведчики обещали форму справить, военную, настоящую, а тут этот особист вылез со своими запретами.

– Вот что, сын полка, а ты еще песни знаешь? – спросил дядя Ёся.

– А то! – мальчишка обрадовался и запел, громко, чисто – на всю улицу:

– Вихри враждебные веют над нами, темные силы нас злобно гнетут. В бой роковой мы вступили с врагами, нас еще судьбы безвестные ждут.

Я улыбнулся и запел вместе с ним:

– Но мы поднимем гордо и смело знамя борьбы за рабочее дело, знамя великой борьбы всех народов за лучший мир, за святую свободу.

Прохожие улыбались, глядя на нас. Пара бойцов Красной Армии, шедшая навстречу, отдала честь.

– На бой кровавый, святой и правый, марш, марш вперед рабочий народ, – пел мальчишка, всё ускоряя темп.

– Мрет с голодухи рабочий, станем ли братья молчать? Наших товарищей юные очи может ли вид эшафота пугать, – пропел я, а мальчик спросил:

– А что такое эшафот? – но ответа не стал ждать, запел вместе со мной:

– На бой кровавый, святой и правый, марш, марш вперед рабочий народ.

– А последний куплет этого гимна помнишь? – спросил дядя Ёся.

– А то! – воскликнул мальчишка. – Слушайте!

Он запел:

– Смерть беспощадная всем супостатам! Всем паразитам трудящихся масс! Мщенье и смерть всем царям плутократам! Близок победы торжественный час, – и тут же, оборвав пение, спросил:

– А кто такие плутократы?

– Это те, кто чаще других оказывается на эшафоте, – ответил Иосиф Самуилович.

– Вот сейчас вообще всё понятно стало, – Петя, кажется, обиделся. – Я же серьезно спрашиваю, а вы со мной, как с несмышленышем каким. Я же не маленький, мне почти тринадцать лет.

– Я думал, больше, – вздохнул дядя Ёся.

– А в войну дети быстро взрослеют, – ответил мальчишка. – Да я и был взрослым. Как папку посадили, а мамка умерла, я сам за собой присматривал. – он помолчал и добавил:

– Чужие дети никому не нужны.

Взял его за плечи, развернул к себе и посмотрел ему в глаза.

– Ты нам нужен, мне нужен, дяде Ёсе нужен, – произнес твердо.

– Таки да, чужих детей не бывает, – тут же добавил Иосиф Самуилович. – Мы пришли домой.

Петька поднял голову, разглядывая окна общежития Главполитуправления.

– На детдом похоже, – он покосился на меня. – Точно не в приют привели?

– Да точно, – рассмеялся, взял его за руку и поднялся по ступеням.

Уже в фойе в нос ударил яркий аромат хмели-сунели и еще каких-то специй.

– Ой-вэй, неужели⁈ – воскликнул Иосиф Самуилович и понесся бегом по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. – Не верю, таки совсем не верю!

И мимо нашей двери по коридору на кухню.

Мы с Петей пришли «вторыми».

– Зинаида Ованесовна, дорогая вы наша! – воскликнул я, глядя на армянку, которая плавно передвигалась по кухне от стола к плите и обратно.

– Мойте руки и давайте за стол, – она посмотрела на нашего найденыша и добавила:

– А мальчика мойте всего, от начала до конца. Полотенце возьмете у меня на кровати. Одежду его лучше выбросить, она уже ремонту не подлежит.

Я затолкал мальчишку в душевую, сунул ему полотенце.

– Давай по-быстрому, я одежду приготовлю. Большевата будет, но пока сойдет, – пообещал ему.

Из душа Петр Петрович Баранкин вышел чистым, сияющим и – совершенно другим, чем мы увидели его на улице. Парнишка оказался рыжим, разводы грязи на лице скрывали густо насыпанные веснушки. Вот один в один Дениска Кораблев, того гляди сейчас запоёт: «Папа у Васи силен в математике». Не помню, как звали мальчишку, сыгравшего эту роль, но Петя был один в один похож, только худой, как щепка.

– Если будете дразнить рыжим, буду драться, – сразу предупредил он.

– Одевайся, боец без правил, – усмехнулся я, протягивая ему свою форму.