Текст книги "Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

– Кого? Мать или ребенка? – уточнил «деликатный» Лёва.

Вацлав тяжело опустился на ближайший стул, как-то весь поник и закрыл лицо руками. Я посмотрел на Лёву и постучал кулаком себе по лбу, дядя Ёся одновременно со мной покрутил пальцем у виска. Лёва ойкнул, приложил ладонь ко рту.

– Давно здесь? – спросил я.

– Уже четвертый час, – Капуста посмотрел на часы, – нет, уже пятый час.

Мы переглянулись.

– Михалыч, ты езжай. Зинаида Ованесовна, вы тоже. С вашим давлением надо отдыхать больше. Заодно за мальчишками присмотрите, ладно?

Наша прима начала спорить, но я резко сказал:

– Это приказ.

Когда Михалыч под руку увел Зинаиду, мы уселись рядом с Вацлавом. Стулья были узкими, и Лёва Зайцев устроился на двух сразу. Возился, пытаясь усесться поудобнее, но в результате стулья заскользили по мокрому полу и разъехались. Он грохнулся, опрокинул стeлья, задел ногой ведро с водой, ведро покатилось по полу, оставляя за собой широкий хвост грязной воды.

– Ах ты хулиган! – и санитарка, выжимавшая тряпку, этой самой тряпкой и огрела Лёву.

– Клоун, – покачал головой Иосиф Самуилович.

Каждый раз, когда открывалась дверь в отделение, мы с надеждой смотрели, кто выйдет. Время для всех нас тянулось медленно-медленно, занят был только куплетист. Он, под руководством санитарки, принес ведро свежей воды и теперь перемывал пол.

– Тщательнее, тщательнее, – делая ударение в слове на первом слоге, поучала санитарка. – Да куда ты тряпку выкручиваешь через руку? Покойника, что ли, мыть собрался?

Глава 24

Открылась дверь родильного отделения и на пороге появился доктор. Белый халат забрызган кровью, лицо бледное, усталое. Вацлав вскочил, кровь отхлынула от его лица, он выдохнул:

– Доктор… – и больше ничего спросить не смог.

– Не волнуйтесь, папаша, всё с вашей женой в порядке, ответил акушер.

– Да она ему не жена, – влез с уточнением Лёва Зайцев, а я обратил внимание на то, что Капуста не стал поправлять доктора.

Взгляд, полный возмущения, которым он одарил Лёву, я тоже заметил. Ой, не кончится добром эта история!

– Роды были сложные, открылось сильное кровотечение, но сейчас ваша жена в порядке, – сообщил человек в белом халате.

Он снял очки, протер их салфеткой, снова водрузил на нос.

– А кто?.. Сын? Дочь? – Вацлав улыбался, второй раз на моей памяти.

– Девочка. Слабенькая, недоношенной родилась. Но жизнь её тоже вне опасности, – он быстро повернулся к нам спиной и потянул дверь на себя.

– Доктор, а можно её увидеть? – кинулся за ним всегда сдержанный и собранный Вацлав.

– Ну что вы, папаша! – врач на секунду остановился, всё еще держась за ручку двери. – Вот выпишут, и увидите – и супругу свою, и дочку.

И он ушел.

Вацлава повело, он ступил шаг, нога подвернулась, трость со звоном упала на пол. Я кинулся к нему, подставил плечо, с другой стороны друга поддержал Лёва Зайцев. Санитарка куда-то убежала и вернулась через минуту с тёмной бутылочкой нашатырного спирта.

– Суньте ему под нос, быстро очухается, – проворчала она. – Какие папаши сейчас пошли нежные. Война идет, а он тут в обморок грохнуться собрался. Это не та больница, милок, где мужчин пользуют.

– Ничего, ничего, я в порядке, – пробормотал Вацлав, отшатываясь от резкого запаха нашатыря. – Просто дежурство сложное было, на ногах. Потом такая новость.

– Михалыч уехал, пойдем, мы тебя до дома проводим, – предложил я.

– Мальчишки у Лёвы дома, забрать надо, – тут же спохватился Вацек.

– И что с ними будет? Подумаешь, пару новых французских слов выучат, – Лева ухмыльнулся. – Мама сама не отдаст их, пока Зоя в больнице. Тебе завтра на службу, с кем детей оставишь?

– Тоже верно, таки дети в хорошем доме, под присмотром хорошей женщины, чтобы её арфе всегда быть настроенной, – вставил свои пять копеек дядя Ёся.

– Кстати, Иосиф Самуилович, мама просила пианино посмотреть, что-то ей звук не нравится, – Зайцев открыл дверь.

Уборщица тут же закричала:

– Эй, а кто полы домывать будет?

Он вздрогнул, бросил ненавидящий взгляд на тряпку и быстро выскочил за дверь.

Они с Иосифом Самуиловичем ушли. Я, поддерживая Вацлава, пошел с ним.

– Как Зоя дочку хочет назвать? – спросил, стараясь отвлечь товарища от тяжелых дум.

– Не знаю. Сына хотела Сергеем назвать – в честь отца. А вот про дочку даже не думала, она почему-то была уверена, что мальчик родится, – ответил Капуста.

Мы потихоньку дошли до его дома, я помог подняться на этаж и, видя, что Капуста едва передвигает ногами и при каждом шаге морщится от боли, предложил:

– Ты не против, если мы у тебя чая попьем?

– Заходи, – коротко бросил Вацлав.

Он прошел в свою комнату, рухнул на диван и со стоном вытянул ноги. Потом задрал штанины, отстегнул один протез, следом другой и откинулся на подушку.

– Ты прости, Николай, хозяин из меня так себе, – извинился Капуста.

– Ничего, я сам за собой поухаживаю, и за тобой заодно. Ты когда последний раз ел? – вопрос попал в точку.

Капуста нахмурился и растерянно ответил:

– Не помню. Кажется, вчера перед работой Зоя кормила.

На кухне я обнаружил на столе несколько рисунков. Поверх каких-то записей разноцветными карандашами детское творчество.

Видимо, рисовал старший: кривые дома, самолеты, похожие на мух, нечто, отдаленно напоминающее помесь коровы с крокодилом, с пятью ногами и тремя хвостами. Рисунки младшего были простой мазней карандашами, Сережа просто черкал разными цветами. Обратил внимание, что цвета малыш подбирал целенаправленно, тон за тоном. Похоже, что у него сильно развито цветоопределение. Надо будет сказать Зойке, чтобы поощряла занятия рисованием.

Но вот на чём они рисовали…

Кое-где из-под рисунков проступали буквы и я, прочитав, сел на стул и задумался: что делать – сказать Вацлаву или нет? Дети рисовали на листах, видимо, выдранных из его дневника.

«Я не знаю, как сказать Зое, что её муж погиб, и что у меня лежит его похоронка. Каждый раз хочу сказать, но вижу в её глазах радость, слышу её смех – и молчу. Мне привычно молчать. Сама мысль о том, что причиню Зое боль своими словами, приводит меня в уныние», – было написано тем же ровным почерком, что и «письма Сереги Иванова».

Теперь понятно, почему Зое вдруг стало плохо. Писатель, твою дивизию! В уныние он впадает, как же! Он из этого уныния и не выпадает никогда.

Я собрал рисунки со стола, свернул их трубочкой и сунул в карман. Решил сначала посоветоваться с Иосифом Самуиловичем. Зоя их, наверняка, видела, а Вацлаву на сегодня хватило переживаний.

Открыл холодильник (дядя Ёся подсуетился, достал где-то списанный ХТЗ-120). В холодильнике нашел хлеб, так же на средней полке стояла кастрюля с супом. Рядом в мисочке мелко нарезанная зелень. Видимо, Зоя собиралась кормить мальчишек, когда её скрутило.

Достал, открыл крышку, глянул. Обычная похлебка, кажется, с вяленым мясом дяди Патвакана, картошка, какая-то крупа. Выглядело не очень аппетитно, но подумал: «Ладно, еда – и еда». Поставил на плиту разогревать. Скоро принес в комнату Вацлава две тарелки, одну поставил рядом с ним, на стол.

Вацлав первые две ложки съел нехотя, но – голод не тётка, он вошел во квкус и быстро опустошил тарелку.

– Коля, если не трудно, принеси добавки, – попросил Вацек, немного смущаясь. – Так-то я сам, но сегодня культи распухли, – он зачем-то начал оправдываться, но я отмахнулся:

– Да ладно тебе! Что, не понимаю, что ли?

Когда поужинали, я убрал со стола, вымыл посуду и засобирался уходить.

– Ты дверь захлопнешь? – слабо попросил Вацлав.

– Точно справишься один? Что-то сегодня ты мне очень не нравишься, – всё еще переживал я.

– Всё хорошо, просто после еды в сон клонит… Двое суток не спал… – сонно пробормотал он и отключился, тут же на диване.

Я захлопнул дверь, как просил Капуста, и медленно пошел по улице. Верер был тёплый, спокойный. Воздушных налетов последние две недели не было, и жизнь казалась почти мирной. А думал о том, что решения порой бывают необратимыми, а люди забывают, что благими намерениями вымощена дорога в ад. Что ждет Вацлава? Что скажет ему Зоя? И надо ли мне было рассказать о своей находке? Детские рисунки просто жгли сквозь ткань форменных брюк.

Вечером застал своих в сборе. Петя с моим баяном сидел у стола и пытался играть гаммы. У него получалось через раз, иногда он сбивался и сердито хмурился, но начинал снова. Вова уже спал, а вот Зинаида Ованесовна сидела рядом с Петей и стучала спицами.

– Что вяжете? – спросил её.

– Зоиной девочке теплые носочки, – на посмотрела на меня, улыбнулась и добавила:

– Из козьей шерсти.

Из-под её спиц выходило что-то пёстрое, яркое, и у меня это никак не ассоциировалось с носками, которые, как я помнил, вяжут вкруговую, пятью спицами.

Дядя Ёся возился у своей тумбочки, спиной к остальным. Подошел к нему и спросил:

– Иосиф Самуилович, можно вас на пару слов?

Он подпрыгнул, резко обернулся и, всплеснув руками, воскликнул:

– Коля, ты имеешь намерение сделать старого еврея заикой, не имея на это никакого права?

Н вышел следом за мной в коридор. Я хотел пройти на кухню, но там слышались голоса, потом грянул смех – кто-то собирался ужинать. И я тут же, у дверей, достал рисунки и отдал их Иосифу Самуиловичу.

– И чье это наскальное творчество? – нахмурился он.

– Мальчишки Капусты рисовали. Но дело не в этом. Они рисовали на листах из его дневника, и там ясно написано, что Серега Иванов погиб, что пришла похоронка и что Вацлав нее знает, как сказать Зое. Подозреваю, что она прочла это. Я хочу спросить совета: надо ли рассказать об этом Вацеку? – для меня это действительно был сложный вопрос, но дядя Ёся аккуратно сложил листочки и, похлопав меня по плечу, покачал головой.

– Если Зоя прочла это, то они поговорят сами. Если не прочла, то лезть в это дело не надо. Они сами разберутся. А это… Это, – он потряс листочками в воздухе, – я сохраню для истории.

И он, вернувшись в комнату, убрал рисунки под обложку своего фотоальбома, к похоронке.

Утром пели на вокзале, прямо на перроне.

– Думал, вы не придете, – воскликнул вчерашний военный, он оказался комиссаром танкового батальона. – Спойте что-нибудь, чтобы мы на фронт ехали под эту песню? Чтобы у бойцов дух поднялся и чтобы прямо у-ух!

– Я знаю, знаю! – почти выкрикнул Петя. – Дядь Коль, а вы это знаете?

Он нагнулся и прошептал мне на ухо название песни.

– Моя любимая. И фильм 'Дети капитана Гранта я ух как люблю! – сказал он и зевнул.

«Нет, всё-таки мальчишке нужна школа, нужен режим дня, нужно высыпать как следует», – снова подумал я и, выждав, пока все успокоятся и наступит некоторая тишина, заиграл.

– А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер, веселый ветер, веселый ветер! Моря и горы ты обшарил все на свете и все на свете песенки слыхал. Спой нам, ветер, про дикие горы, про глубокие тайны морей, про птичьи разговоры, про синие просторы, про смелых и больших людей!

«Смелые и большие» люди, бойцы Красной Армии, слушали мальчишку и улыбались.

– Кто привык за победу бороться, с вами вместе пускай запоёт. Кто весел – тот смеётся, кто хочет – тот добьётся, кто ищет – тот всегда найдет! – он пел ясно, чисто, радостно, щедро делился со слушателями этой радостью. – А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер, веселый ветер, веселый ветер! Моря и горы ты обшарил все на свете, и все на свете песенки слыхал. Спой нам ветер про чащи лесные, про звериный запутанный след, про шорохи ночные, про мускулы стальные, про радость боевых побед!

Странно, но я только сейчас понимаю, про что эта, казалось бы легкомысленная, детская песенка. Дети капитана Гранта – вот уж у кого стоит позаимствовать волю к Победе!

– А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер, веселый ветер, веселый ветер! Моря и горы ты обшарил все на свете и все на свете песенки слыхал! Спой нам, ветер, про славу и смелость, про учёных, героев, бойцов, чтоб сердце загорелось, чтоб каждому хотелось догнать и перегнать отцов!

Боец, которого провожала жена с двумя ребятишками, поднял на руки младшую дочку, сына обнял другой рукой, прижал к себе. Жена прижалась к нему с другого бока и тайком вытирала слёзы.

– А ну-ка песню нам пропой веселый ветер, веселый ветер, веселый ветер, моря и горы ты обшарил все на свете и все на свете песенки слыхал. Спой нам песню, чтоб в ней заиграли все весенние песни земли, чтоб трубы заиграли, чтоб губы подпевали, чтоб ноги веселей пошли!

– По вагонам! – раздался крик, многократно усиленный мегафоном.

На платформе началось движение, бойцы запрыгивали в теплушки, родственники старались успеть еще раз обнять и поцеловать близких, которые шли на фронт.

И каждый надеялся здесь же, на вокзале, скоро встретить их живыми…

А мы пели. Песню исполняла Зинаида Ованесовна, как всегда «Землянка» собирала слушателей. Потом «оренбургский пуховый платок», потом Лева Зайцев исполнил частушки.

В десять утра вернулись в общежитие. Иосиф Самуилович накормил Петю и забрал с собой.

– Таки в приличные гости мальчик должен пойти в приличном виде, – ответил он Зинаиде Ованесовне, когда та спросила, куда направляются. – сегодня у нас выходной, а мальчика сегодня будут слушать серьезные люди.

Спустя полчаса после того, как они ушли, меня вызвали в Главрепертком. Интересно, коричневая Капитолина совсем не отдыхает, что ли? Или для неё отдых – это вынос мозга людям?

Спустился вниз, когда дежурный передал мне, что звонил Корзунов и приказал явиться в главполитуправление.

«Еще один трудоголик», – подумал я и вздохнул: надеюсь, до вечера освобожусь, потому что на даче Утесова мне надо быть обязательно. Дядя ёся что-то задумал, но кроме того, что будут серьезные люди, и что решится судьба нашего Колобка, я от него так ничего и не добился. Хитрый еврей уходил от ответа и не сказал ничего конкретного.

В Главреперткоме меня ждала целая комиссия, очень напоминающая судилище. Председательствовала Капитолина Ивановна.

– Товарищи, я сегодня выношу на ваше рассмотрение вопиющую ситуацию, которая… ну я даже не знаю, как сказать, может быть заслуживает внимания более компетентных органов? – и она сделала многозначительную паузу, буквально впившись в меня взглядом.

Я сделал невинное лицо и сидел эдаким «мальчиком-одуванчиком» в окружении серых бюрократов: в основном людей старых, с залысинами, в потертых пиджачках. Когда Капитолина заикнулась о «более компетентных органах», я закатил глаза.

– А вы не закатывайте глаза, не закатывайте, и рожи не надо строить уважаемой комиссии! – разозлилась коричневая тетка. – Рожи мы все умеем строить! А вот отвечать за свои слова до сих пор не научились. Объясните нам вот это… – она подняла со стола лист бумаги и прочла:

– «Тише солдат, слышишь солдат – люди пугаются взрывов». Что это означает? Во-первых, почему «солдат», когда у нас везде в уставах закреплено понятие «красноармеец», а на флоте «краснофлотец». Или, если обращение неофициальное, то «боец». Солдат – это в фашистской армии, у них солдаты. Вы что, приравниваете наших бойцов к фашистским «зольдатам»? А ваше вопиющее «люди пугаются взрывов»? Вы что, считаете, что наши советские люди могут испытывать страх перед врагом?

– Управдом – друг человека, – пробормотал я.

– Что? – не расслышала Капитолина.

– Ничего, так, ассоциации, – не стал развивать тему. – Вы продолжайте, Капитолина Ивановна.

Тут взял слово самый пожилой член этой комиссии.

– Ну нет. Николай, не всё так плохо, как нам нарисовала Капитолина Ивановна. Человек вы, как я вижу, молодой, увлекающийся, творческий даже – и это хорошо! Это даже замечательно, но вопрос остаётся открытым: почему вы не приносите нам на проверку и утверждение свои тексты? – члены комиссии зашептались между собой и старичок постучал карандашом по графину. – Прошу внимания, – строго сказал он. – Итак, я считаю, что преждевременно делать какие-то оргвыводы. Капитолина Ивановна, хотя понимаю ваше возмущение, но должен напомнить, что песни Николая Шестакова транслируют по радио на всю страну. И его песни нравятся самому товарищу Сталину. Письма для товарища Шестакова приходят в таком количестве, что радиокомитет выделил специально человека, разбирать их. Вы бы, товарищ Шестаков, выбрали время и сами почитали, что вам пишут, может быть, лично бы и ответили хотя бы на какую-то часть.

– Обязательно, – пообещал я. – А теперь я могу идти, меня в Главполитуправление вызвали.

– Как это – идти? – возмутилась коричневая тетка. – Я еще не закончила, и если вы проигнорируете мои замечания, то я буду вынуждена жаловаться на вас дальше!

Я встал, в упор посмотрел на неё и четко, твердо сказал:

– Уважаемая, идет война. И заниматься этим вот всем у меня нет времени,.

Вышел из-за стола и покинул кабинет в абсолютной тишине. Пока поднимался по лестнице в приёмную Корзунова, вспоминал таких вот «Капитолин», для которых не существовало понятия «здравый смысл» и «личные границы». Их и в советское время, и после было достаточно. После перестройки появилось выражение: «Активная образованная дура», но и до развала Союза на любом партсобрании находилась такая вот «Капитолина».

Когда вошел в кабинет Корзунова, то, вместо приветствия, выпалил:

– Виктор Иванович, отправляйте нас на фронт! Сколько можно сидеть в Москве?

– Присаживайся, – Корзунов показал на стул справа от стола. – И здравствуй, Николай. Именно за этим тебя и позвал. Вот бумаги, распишись, сегодня получи паёк на неделю. Если чего-то не хватит, добавишь на месте. Очень ждут вашу агитбригаду в четвертой ударной армии. Только осторожнее там, четвертая армия передаётся в подчинение Волховскому фронту, а там жарко. Велиж, конечно, взяли, но ситуация остаётся сложной.

Он встал, протянул мне руку и пожелал:

– Ни пуха, ни пера!

– К черту, товарищ Корзунов, – ответил ему.

Вышел на улицу почти счастливым: наконец-то можно оставить здесь всех этих коричневых теток и алчных Нагибинских мамаш, и заняться настоящим делом!

Глава 25

Остановился на ступенях, снял очки, протер стекла. Хотел уже снова надеть, как услышал:

– Правильно, юноша, за оптикой следить надо.

Оглянулся – позади меня стоял тот самый дед из комиссии. Он тоже протирал носовым платком стёкла пенсне – старомодного, даже старорежимного. Уже давно такие не носят, и я вдруг понял, почему именно такой выбор: пожилой человек (кто бы говорил про пожилых?) был неуловимо похож на Максима Горького. Такие же пышные усы, густая пышная шевелюра над широким лбом, такая же кряжистость в фигуре. Он один из всей комиссии имел живой вид, бодрый взгляд с ироничной искоркой и, кажется, здравый смысл тоже.

– Позвольте представиться, – он церемонно склонил голову, – Емельян Ярославский. Для вас Емельян Михайлович. Рад с вами познакомиться лично, до этого, не буду скрывать, много слышал о вас. Вас тоже много слышал – по радио. Признаюсь, представлял вас более взрослым, – он хохотнул. – внешность, всё-таки, очень обманчива. Что хочу сказать? А хочу я сказать вот что: если Капочка будет предъявлять претензии, звоните мне напрямую, вот телефон, – и он протянул мне листок бумаги, на котором были записаны буквы и цифры. – Я с Капой поговорил, но ей что в лоб, что по лбу, очень уж она быстро развивает активность и потом не может погасить инерцию. Очень уж зашоренная женщина. Приятно было познакомиться! – и он быстро спустился с крыльца.

– Взаимно! – крикнул ему вслед.

Емельян Ярославский не оглянулся, только поднял руку в знак того, что услышал. Он подошел к чёрной «Эмке», подождал, пока водитель откроет перед ним дверцу и уселся на заднее сиденье. Автомобиль сорвался с места, оставив за собой пыльный след.

Кто такой Ярославский, я так и не смог вспомнить, хотя всю обратную дорогу пытался это сделать. Едва дождался, пока вернется Иосиф Самуилович. Он передал Петькины обновки Зинаиде Ованесовне и попросил:

– Зиночка, радость моя, погладь нашему мальчику рубашку и брюки. Он сегодня будет блистать, и таки не помешает, если еще и сверкать, – и тут же обернулся к Петьке:

– А ты в душ, и чтобы вымылся до скрипа кожи!

Сам прошел к своей кровати и буквально рухнул на неё.

– Где вы так устали? – посочувствовал ему.

– Ой-вэй, Коля, а ты думаешь, так легко одеть по размеру мальчика, чьи руки выросли на один размер, а плечи отстают от рук да два размера? Либо в печах широко, либо рукава коротки, – он вздохнул, сел на кровати, воздел руки вверх и трагическим голосом добавил:

– Таки я еще молчу, как покупали брюки. Те же сложности, что и с рубахой. Но у меня нет сложностей с костюмерами, чему я таки очень рад! Подогнали всё по размеру, и совсем за небольшую плату.

– Небольшая плата – это когда ты мне, а я тебе? – по доброму подколол его.

– Таки да, – совершенно серьезно ответил Иосиф Самуилович, – самая щедрая и справедливая плата. А это что? – он заметил у меня на тумбочке бумажку с номером и быстро схватил её. – Откуда у тебя номер самого Минея Изрилевича⁈ – и уставился на меня круглыми глазами.

– В зоопарке меж зверей крокодил – и тот еврей, – усмехнулся я. – Так понимаю, вы сейчас говорите об Емельяне Ярославском?

– Ой-вэй, Емельян, как же! Хорошо, еще его Минеем зовут, был бы Давидом, наверное в Добрыню переназвался. Губельман Миней Израилевич, он же Емельян Михайлович ярославский, он же главный безбожник Советского Союза, он же непременный член Совета по военно-политической пропаганде. Ой, да перечислять его заслуги, регалии и должности можно долго, но главное – он же еще и личный друг товарища Сталина. И таки что имею сказать, – Иосиф Самуилович понизил голос, – его даже называют личным псом Сталина и рисуют карикатуры. Но это строго между нами, – и он прижал к губам палец, – это, безусловно, происки недоброжелателей.

Я взял у него из рук бумажку с номером телефона, подумав, что надо выучить. Мало ли что могло стать с клочком бумаги в военное время?

– А откуда у тебя эти, могу не ошибиться, написанные лично его рукой, цифры? – спохватился Иосиф Самуилович.

– Он сегодня вручил, сказал обращаться напрямую лично к нему, – ответил я. – Очень за меня заступился перед комиссией из Главреперткома.

– Таки что я имею сказать: ты очень везучий мальчик, Коля, – Иосиф Самуилович посмотрел на меня с прищуром, будто пытался найти в моём лице что-то, чего раньше не замечал. – Тобой можно буквально подтвердить поговорку: «Судьба играет человеком, а человек играет на трубе», и пусть в твоём случае это аккордеон и скрипка, но вот люди, с которыми тебя сводит судьба, очень и очень… скажем так… непростые. И это странно.

– Жизнь покажет, что, с кем и зачем, – отмахнулся от его слов, хотя, признаюсь, возможность позвонить личному другу Сталина может очень пригодиться.

– И в чём, – Иосиф Самуилович встал, снял с гвоздя вешалку, на которой под чехлом висел мой «дипломатский» костюм и подал мне. – По одежки встречают, а встречать нас сегодня будут очень важные люди.

– Иосиф Самуилович, вы хоть намекните, что вы задумали? – воскликнул я. – Уже сгораю от любопытства.

– Любопытство сгубило кошку, – с тем же загадочным видом ответил настройщик.

На коленях у Вовы мурлыкнула кошка.

– Пушок, маленький мой, – громыхнул на всю комнату Вова, – кушать захотел?

– А мы будем обедать? – тут же спросил Петька.

Он только вошел в комнату и слышал Вовины слова. Хотя, Вовин голос слышали, наверное, и в коридоре, и на кухне, и, пожалуй, на лестнице. Как все глухие люди, он совершенно не понимал, громко он говорит или нет.

– Кушать мы не будем, Петя. Нам предстоит обед в гостях и будет таки невежливо, если такой молодой человек не покажет хорошего аппетита, – ответил ему дядя Ёся и повел к Зинаиде Ованесовне за ширму – одевать.

Я тоже переоделся, посмотрел на себя в зеркало, выдернул длинную волосинку с подбородка. А ведь, пожалуй, уже надо начинать бриться.

Хотел сразу, но не успел – за нами приехала машина. Дежурный прибежал и сообщил:

– Там такой шикарный автомобиль за вами приехал! «Форд», настоящий! Как для большого начальства!

Мы спустились вниз. Петька чувствовал себя не в своей тарелке, он то и дело одёргивал полы нового пиджачка и пытался расстегнуть пуговицу на воротнике, но убирал руку под строгим взглядом Иосифа Самуиловича.

– Петя, в приличном обществе надо выглядеть прилично, – ворчал настройщик.

Общество на даче Утесова собралось более чем приличное. Я от одной только Любови Орловой просто выпал в осадок. Никогда бы не подумал, что вот так, запросто буду сидеть с ней рядом, за одним столом, так по-простому разговаривать с великой артисткой. В жизни она была еще красивее, чем на экране. Черты её лица нельзя было назвать классическими, но впечатление она производила ослепительное.

– ой, какой вы молоденький, – улыбалась мне актриса. – А мне про вас так много говорили, и всё только хорошее!

– Спасибо, – промялил я, ругая себя за внезапное смущение.

– Любовь Петровна, вы совсем смутили юношу, – до-доброму попенял ей супруг – Григорий Васильевич Александров. – Вы ешьте, Николай, у Утесова знатную утку готовят.

Я отдал должное угощению, наверное, из-за волнения ел, как не в себя. А вот Петя, напротив, едва поклевал, тоже, наверное, смущался, оказавшись в центре внимания такой большой компании взрослых и серьезных людей.

Он пихнул меня под столом ногой и, когда я наклонился к нему, тихо спросил:

– Она настоящая?

– Кто, утка? – не понял его.

Мальчик глянул на меня, в его синих глазах появилось сердитое возмущение.

– Какая утка, – прошипел он и тихо напел:

– «Орлова, Орлова играет эту роль»… из «Веселых ребят»? Это же она?

– Она, – улыбнулся я, едва не рассмеявшись.

Напротив нас сидели братья Дунаевские, оба – и Семен, и Исаак. Они о чем-то тио беседовали между собой. Леонид Утёсов в роли радушного хозяина был искрометен: шутил, рассказывал анекдоты, театральные байки и истории из Одесской жизни, при этом постоянно ссылаясь на Иосифа Самуиловичка:

– Вот тут сидит Ёся, он там был и не даст мне соврать! Я ведь не вру, Ёся?

– Таки да, не врёшь, привираешь немножко, но кто бы спорил? – невозмутимо отвечал дядя Ёся.

– Ну так это ж для большей художественности! – воскликнул Леонид Осипович. – Если рассказывать о жизни сухим языком, то это будет не жизнь, а милицейский протокол.

За столом то и дело взрывался смех, стучали вилки, ножи, звенел хрусталь. Незаметно подали десерт: пирог с вишневым вареньем и фрукты.

– За скромный стол приношу свои извинения, – развел руками Утесов, – сами понимаете, война. Вот закончится, тогда и будем пировать.

Петя немного расслабился и всё-таки расстегнул ненавистную верхнюю пуговицу на рубахе. Он, немного попривыкнув к тому, что на него никто не обращает внимания, перестал смущаться и сметелил два куска пирога.

К роялю подошли немного позже, когда мужчины уже дымили папиросами, а женщины пили кофе.

Семен Дунаевский положил руки на клавиши, пробежал по ним длинными, тонкими пальцами и подозвал нашего Колобка.

– Ну что, парень, споёшь для нас? – спросил он весело.

– Спою. Чего не спеть-то? – стараясь казаться взрослым и солидным, ответил Петя. Я прошел к роялю вместе с ним и для поддержки встал рядом.

– И что ты нам споёшь? – уточнил Семён Осипович.

Он ударил по клавишам, послышались первые аккорды вечной песни – «В лесу родилась ёлочка», потом глянул на Петю, мотнул подбородком и громко произнём:

– И-ии!

– Не надо «И», – попросил Петя, с суровостью, которая на его веснушчатом лице казалась комичной.

Исаак Осипович поперхнулся от смеха. Он похлопал брата по плечу и хохотнул:

– Ну, Сёма, уделал тебя парнишка!

– Может, ты и без музыки споёшь? – спросил Семен Дунаевский.

– Может, и без неё, – так же серьезно ответил Петя. – Аве Мария, – торжественно объявил он. – Написал то ли Шуберт, то ли Страус, – Петя виновато глянул на Иосифа Самуиловича, но закончил:

– Исполняет Петр Баранкин.

У Семена от удивления брови взлетели почти до волос, впрочем, удивлены были все, особенно когда он запел:

– Аве Мария…

Я тоже был в шоке. Мы договорились, что он исполнит одну из тех песен, что мы разучили.

– Аве Мария гратиа плена, Аве Мария гратиа плена. Аве, аве доминтус, доминтус текум. Бенедикта тю ин мюлирибус. Эт бенедиктус, эт бенедиктус фрюктус вентрис вентрис тюа Есус.

Боже мой! И Робертино Лоретти, и волшебный голос Джельсомино отдыхали по сравнеию с этим божественным исполнением!

– Аве Мария… – и тут Петя замер и смущенно пробормотал:

– А дальше я не знаю. Это когда у дяди Вацлава Капусты в гостях были, он пел малышам, а я запомнил.

В гостиной ошарашенно молчали. И я понимал этих заслуженных, маститых артистов. Я тоже был потрясён силой и красотой голоса этого мальчика. Первым пришел в себя Дунаевский.

– А еще раз сможешь повторить? – спросил он и заиграл Шуберта.

Баранкин исполнил первый куплет еще раз. Аплодировали все. Я смотрел на Иосифа Самуиловича, он был настолько гордым, будто спел сам.

– Вот что, Иосиф, – крутанулся на винтовом табурете Семен Осипович. – Я, как дирижер и хормейстер детского хора Центрального дома железнодорожников, принимаю мальчика в хор. Жить будет в Доме детей железнодорожников, на полном государственно обеспечении. Вокалом займусь сам. Но сразу забрать не смогу, сам понимаешь, бюрократия. Так что, Иосиф Самуилович, в ваших интересах всё ускорить, как вы это умеете, – он посмотрел на настройщика, тот кивнул. – Это просто чудо, просто подарок! Я, к сожалению, не смог присутствовать на вашем концерте, с детьми выступал мой помощник. Мне говорили, что голос у ребенка великолепный, но не думал, что настолько. И, вот что, без меня больше чтобы никакого пения. Надо показать мальчика специалистам, возраст, сами понимаете, какой… Не дай Бог, сорвет голос.

– Решено, – в кои-то веки лаконично ответил Иосиф Самуилович, но при этом он буквально потирал руки. Было видно, что он очень доволен.

– Вы нам споёте? – спросил Дунаевский Орлову.

– Петь после этого маленького чуда? – улыбнулась певица. – Увольте! Да и не в голосе сегодня. А вот вас, Николай, я бы с удовольствием послушала, – и она протянула мне гитару.

Я поставил рядом с роялем стул, сел, проверил звучание, подкрутил колки, настраивая инструмент. Пока руки были заняты, думал, что исполнить. Решил спеть песню, которую написал сам.

– Руки мерзнут, а пламя костра ожигает как будто острей. И гуляет по миру война, собирая дань смерти с людей. Канонада лесных батарей оседает песком на губах. И окопная правда всех дней к нам приходит в обрывочных снах…

Небольшой перебор струн, я смотрю в «зал». Утёсов глубоко затягивался, выпускал дым и затягивался снова. Дядя Ёся, который тоже слышал эту песню впервые, с прищуром смотрел на Леонида Утесова – как пить дать, уже ждет от него просьбы отдать эту песню. «Тоже мне, менеджер по продажам нашелся», – подумал я.

– Вот в атаку идет батальон, вот в землянке радистка стучит, и фальшивит в полях саксафон, да губная гармошка звучит, – спел я и подумал, что Капитолина Ивановна сейчас предъявила бы претензию, спросив, откуда на фронте мог взяться саксофон и кто посмел перед нашими бойцами фальшивить?