Текст книги "Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Парень взял гимнастерку и посмотрел с таким недоверием в глазах, что я счел нужным подтвердить:

– Бери, пока своего обмундирования нет. Рукава подвернешь, штанины тоже, а завтра зачислим тебя в штат и тебе официально выдадут свое обмундирование.

– Врешь… – выдохнул мальчишка.

– Товарищ Баранкин, давай сразу с тобой договоримся: я никогда не вру, а ты никогда не забываешь, что я – твой командир и политрук.

– Есть, товарищ командир! – он хотел поднести ладонь к виску, но, вспомнив, что к пустой голове руку не прикладывают, прикрыл макушку левой рукой и всё-таки изобразил воинское приветствие.

На кухне Зинаида Ованесовна поставила перед нами тарелки с картофельным пюре и какой-то ароматной мясной подливкой. Петька закатил глаза и, втянув носом ароматный парок над блюдом, спросил:

– А как это называется?

– Ешь и молчи, – ответила певица.

– Я же только спросил, – мальчик насупился, а Зинаида рассмеялась:

– Блюдо так называется – «Ешь и молчи», на армянском будет «Кер у сус».

– Вкусно! – воскликнул я. – Что здесь?

– Здесь всё есть, даже мясо. Из тех запасов, что дядя Патвакан привозил. Свежее лучше было бы, но вяленое тоже пойдет. А остальное всё обычное: лук, соленые огурцы, зелень. Ну и специи обязательно, – и Зинаида Ованесовна подложила добавки Вове и новому члену нашей агитбригады.

Разговаривали уже после ужина. Вова увлек Баранкина к тамтамам и хвалился своим «имуществом» со всей своей непосредственностью.

Зинаида Ованесовна села к столу, посмотрела на нас с дядей Ёсей и тихо сказала:

– Не могу я в Армению вернуться. Родственники на фронте, сын на фронте, – она положила на стол номер «Красной звезды», где на первой странице газеты было фото нашей агитбригады возле самолета с красной надписью на боку: «Огонек». В центре группы, в обнимку с матерью, стоял Ашеот Казрян, уже в летной форме и шлеме. – Ашотик воевать будет, а я дома сидеть? Возьмете меня назад? – и она с надеждой посмотрела на меня.

Я встал, молча обнял её

– Зиночка, мы же теперь как семья! Как мы можем отказаться от самого дорого и красивого члена нашей семьи? – воскликнул дядя Ёся.

Зинаида Ованесовна вытерла слезы. Протянула к нам руки и пожала наши ладони. Потом молча прошла к своей кровати и вдруг вскрикнула:

– Какой нехороший человек это сделал⁈

Мы с Иосифом Самуиловичем кинулись к ней и замерли: за ширмой, на тумбочке возле её кровати лежала фотография Ашота, на ней ровной горкой насыпана шелуха от семечек.

– Вот сейчас сюда Аврору, я бы ей сам шею свернул, – сердито воскликнул Иосиф Самуилович.

– Согласен, – вздохнул я и порадовался, что эта развязная девица теперь не наша забота.

– Зиночка, ты только не расстраивайся, – дядя Ёся поспешил утешить певицу. – У меня художник знакомый есть, он портрет сделает, еще лучше будет, чем фотокарточка. И в багет оформим, будет настоящая картина.

Зинаида Ованесовна всегда ложилась спать рано. Вова тоже был жаворонком, засыпал сразу, как только солнце катилось к горизонту. А вот наш приёмыш оказался совой.

– Я рано спать не ложусь, – заявил он. – Я привык ночью по улицам шастать. Мне даже комендантский час помехой не был.

– Придется как-то налаживать твой режим дня. У нас здесь и работа, и служба, и поездки на фронт. Надо, чтобы силы были. Так что марш в кровать, – сказал ему строго.

Иосиф Самуилович, посмотрев на мальчишку, вдруг спросил:

– Коля, ты имеешь какие-то мысли по репертуару для нашего беспризорного друга?

Я хмыкнул:

– Иосиф Самуилович, пока только это, – и напел:

– Я начал жизнь в трущобах городских, и добрых слов я не слыхал. Когда ласкали вы детей своих, я есть просил, я замерзал. Вы, увидав меня, не прячьте взгляд, ведь я ни в чем, ни в чем не виноват. Но, как сам понимаешь, это не пойдет.

Петька шмыгнул носом и вдруг спросил:

– А Вову вы тоже на улице подобрали?

Я взглянул на Иосифа Самуиловича, тот растерянно посмотрел на меня и спросил:

– Николай, а что ты о Вове вообще знаешь? Почему Корзунов так о нем печется?

Глава 21

Спросить у Корзунова о Вове я не смог, не до того было. Виктор Иванович вызвал меня после обеда. Когда я вошел, он был злой, как чёрт.

– Шестаков, ты не можешь без фокусов? – заорал он, едва увидев меня. – Ну почему доносы на тебя сыпятся, как из рога изобилия?

– Вы спросите тех, кто пишет, – я пожал плечами. – Я-то тут каким боком виноват?

– Ты не причем? – он бросил на стол папку, развязал тесемки и достал официальный, отпечатанный на машинке документ с печатью и подписью. – Это доклад особиста о пареньке, которого обнаружили у пехотинцев. Он прибился к разведчикам. Документов у мальчишки нет, кто он такой – неизвестно, и вот здесь, – он поднял бумажку от особиста и потряс ею перед моим лицом, – здесь, Николай, четко написано подозрение работника особого отдела о том, что мальчик может быть заброшен к нам немцами для дальнейшей разведки и вредительской деятельности.

– Таких «разведчиков» вдоль линии фронта в каждой сгоревшей деревне. Вадим Иванович, мальчик – сирота. Находился в одном из детских домов Москвы. Отстал от своих, не попал в эвакуацию.

– Хорошо, тогда объясни мне, как доклад особиста оказался приложен к доносу? Даже не донос, а сигнал, от неравнодушных граждан. Почитай, – и он протянул мне другой лист.

Я прочел пару абзацев и усмехнулся: узнаваемо.

– Это Юрий Нагибин писал, скорее всего, под диктовку своей мамы, – отдал бумагу обратно.

– И что же от тебя хотели Нагибины? – Корзунов вдруг успокоился, уселся на стул и строго глянул, ожидая ответа.

Мне скрывать было нечего, и я ответил, как есть:

– Требовали, чтобы я взял Нагибина соавтором. Я отказался.

– Понятно. И что теперь делать будем с твоим бродяжкой? – он потер руками глаза.

– А что делать? Принять в бригаду, поставить на довольствие. Голос у него невероятный, в коллектив впишется… Уже вписался.

– Ладно, метрики, так понимаю, у него нет?

Я кивнул.

– Хорошо, под мою ответственность. Сколько лет мальчику? – он посмотрел на меня.

– С его слов тринадцать. Но выглядит старше.

– Я займусь этим. Пока документы ему не сделаем, будете выступать в Москве. Недолго, сейчас все быстро работают, не думаю, что с бумагами будут проволочки. Как зовут мальчишку?

– Баранкин Петр Петрович, – ответил я, Корзунов записал.

Когда вернулся в общежитие, Петя уже красовался в новенькой, с иголочки, форме – как раз по его размеру. На ногах поскрипывали сапоги, уже начищенные до блеска, в комнате пахло сапожным кремом. Рыжие лохсы были аккуратно подстрижены, на макушке сидела пилотка с красной звездой. Сам Петя с тихим восторгом любовался собой в зеркало. Потом повернулся к нам и прошептал:

– Спасибо! Теперь я настоящий боец Красной Армии.

– Подожди пока, настоящим будешь, когда тебе документы сделают. Давай-ка с тобой разучим песню. Если сегодня выучишь, завтра споешь на концерте в госпитале.

Разучивали не долго, мальчишка схватывал все на лету, у него был абсолютный слух и хорошая память.

– Пока одной песни хватит. К зрителям тебе таки не привыкать? Все-таки уже пел для людей, – дядя Ёся стоял у стола, собирая сумку. – Давайте поднимайтесь, нас сегодня в гости пригласили.

Я посмотрел на него вопросительно, Иосиф Самуилович ответил:

– Пока ты в Главполитуправлении огребался, заезжал Вацлав. Таки мы сегодня идем на чай, Зоя соскучилась, да и я нашу девочку хочу проведать, – и настройщик вздохнул.

Он складывал в холщовую сумку сахар, три плитки шоколада – видимо, из Вовиного «подарка». Зинаида Ованесовна добавила из своих запасов сыр, связку вяленого мяса и какие-то национальные сладости, я даже не понял, что это такое.

Посмотрев на меня, на Петьку, на Вову, певица что-то сказала на армянском и улыбнулась. Отсыпала нам по горстке каких-то белых комочков. Попробовал – очень вкусно, это оказался арахис в какой-то твердой и хрустящей глазури. Было сладко и вкусно.

К Зое ввалились полным составом. Лева уже был в гостях, возился с мальчишками. Зоя, кругленькая, похожая на маленькую уточку, прошла на кухню. Зинаида тут же ринулась ей помогать, а мы уселись в гостиной – с Капустой и Левой Зайцевым.

– Ну, знакомьтесь, это наш новый певец – Петр Баранкин, – представил я вчерашнего беспризорника.

Петя смущенно улыбнулся и тут же переключился на мальчишек. Те привычно оседлали Вову и все вместе «ускакали» в детскую. Скоро на столе появилась сдоба, чай и разговор за столом вертелся вокруг последних сводок Информбюро.

– Ой, а я же вам не читала последние Сережины письма! – воскликнула Зоя. – Я сейчас, – и она, с трудом встав с кресла, подошла к серванту.

Достала оттуда стопку писем, села на прежнее место и начала читать.

– Здравствуй моя милая жена, моя Зоенька, – начала она и голос её дрогнул, но не заплакала, хотя глаза застлали слезы, – пишу тебе письмо в перерыве между вылетами. Вспоминаю тебя, твое красивое лицо, твои ясные глаза и не понимаю, за что мне такое счастье? Когда лечу в бой, я ставлю перед собой твою фотографию, и воюю за тебя. За нашу Родину тоже, но за тебя – в первую очередь! – Зоя всхлипнула. – Дорогая моя, любимая жена, ты главное, дождись! Я вернусь к тебе, я буду жить назло всем врагам! Только для того, чтобы снова взглянуть в твои синие глаза, снова обнять тебя, прижать к своей груди. Иногда ночью мне снится твой запах и я просыпаюсь от неуловимого аромата сирени, к которому привык, когда находился рядом с тобой, и без которого не могу привыкнуть жить здесь. Твой Серега Иванов, с большой любовью к тебе, моя Зоенька.

Она отложила письмо и тихо сказала:

– Я дождусь его. Я дождусь дня, когда он вернется. Я так его люблю, – она улыбнулась и вдруг замерла.

Лицо будущей матери осветила тёплая улыбка, она приложила руку к животу и прошептала:

– Пинается.

Иосиф Самуилович подскочил к ней, протянул ладонь.

– Можно? – спросил он.

Зоя молча взяла его руку, положила на свой живот и с улыбкой сказала:

– Чувствуете, дядя Ёся?

– Ой-вэй! Таки футболист родится, чтобы ему всегда быть здоровеньким! – воскликнул настройщик. – Я ему мяч подарю, чтобы такой удар таки не пропадал бесплатно!

Капуста молча собрал со стола посуду, понес на кухню. Я собрал блюдца и пошел следом.

– Вацек, когда ты ей скажешь? – тихо, почти шепотом, произнес я. – Ведь чем дольше ты молчишь, тем хуже будет потом.

– А как⁈ – воскликнул он. – Как я ей скажу? Она живет этими письмами, она ждет их, она их перечитывает с утра, перечитывает перед сном, читает эти письма соседкам. Как я ей скажу, Николай, что её муж погиб почти полгода назад⁈

– Тихо ты, услышат, – положил руку ему на плечо, успокаивая. – Ты пишешь письма даже не влюбленного, а бесконечно любящего человека.

– И что? Пусть хоть так, хоть в письмах, будет в моей жизни счастье, – ответил Капуста.

Его лицо на миг стало одновременно и скорбным, и светлым, на тонких губах мелькнула улыбка, сделав поляка почти красивым.

Я сменил тему:

– Вацлав, у меня к тебе просьба. Мальчишка, что с нами пришел, пока без документов, но вроде обещали выправить. Он упомянул, что отец его сидит. Можно как-то узнать, кто он, где сидит и за что? Реальный это человек, или очередная сказка сироты?

– Быстро не обещаю, но сделаю. Но по первому впечатлению, парень настоящий. Нет в нем ушлости, хитрости, гнили, – ответил Капуста. – Не похож он на тот контингент, с которым мне, как оперу, приходится ежедневно сталкиваться, – он покрутил кран, потрогал рукой воду и вымыл первую чашку.

Я взял полотенце, вытер посудину, поставил на стол.

– Тебе виднее… – начал было я, но спохватился:

– Постой, как оперативным работником? Тебя же, вроде, следователем в МУР взяли?

– Ты ошибся, – Вацлав равнодушно пожал плечами. – Оперативным сотрудником, – уточнил еще раз, подавая мне следующую чистую чашку.

– Еще можно вопрос? – я пытался сформулировать в уме, но у меня в голове вертелось только название фильма «Сволочи», про то, как из детей делали диверсантов.

Вацлав кивнул, он закончил мыть посуду, составил чашки в буфет и повернулся ко мне. Ждал, вытирая руки тем же кухонным полотенцем.

– А действительно немцы готовят подростков для диверсионной деятельности и забрасывают к нам в тыл? – наконец, спросил я.

Такой реакции от Вацлава я не ожидал: он схватил меня за гимнастерки, притянул к себе и тихо, но жестко спросил:

– Откуда такие сведения? Это закрытая информация.

– Сегодня у Корзунова докладную особиста читал, – ответил я, отодвигаясь от него к столу.

– Сейчас все, кого вылавливаем на улицах, проходят сначала через, как у нас говорят, фильтрационные мероприятия. Проверяются особым отделом в обязательном порядке, – он посмотрел на меня и добавил:

– Но об этом никому. И за мальчишкой проследи, кто знает, кто он на самом деле? А по поводу его отца я выясню. Говоришь, Петр Баранкин? Отчество знаешь?

– Нет, Вацек, но я уточню, – пообещал ему и крикнул:

– Петька! Иди сюда!

Когда паренек появился в дверях кухни, я усадил его за стол, сам сел напротив и очень осторожно начал говорить:

– Петя, чтобы тебя оформили к нам, требуются сведения о твоей семье. Сам понимаешь, что сделать тебе документы без метрики будет сложно, тем более, время военное. Скажи, ты помнишь, где жил до детдома? Адрес или, хотя бы, район Москвы?

Он мотнул головой и, насупившись, буркнул:

– Ничего я не помню.

– А отчество отца и имя-отчество матери тоже не помнишь? – уточнил Капуста.

Он смотрел на Петьку, стараясь не упустить ни одной его эмоции. Мальчик прикрыл рот ладонью и быстро сказал:

– Папка тоже Петрович. А маму звали Дусей. Жили мы в деревне, названия я не помню.

Мы с Капустой переглянулись, оба понимали, что мальчишка врет.

– А если честно? – с нажимом спросил Вацлав, нависнув над пацаном.

– А если честно, то отстаньте от меня, – ответил спокойно, просто неожиданно спокойно для ребенка, которому нет тринадцати лет. – Я сказал, что стану героем, значит, стану.

Лицо его было в этот момент совсем не детским.

Вечером у меня из головы не выходила «виртуальная» любовь Вацлава. Я уверен, что невозможно так писать письма, не испытывая глубоких чувств к адресату. «Добром это не кончится», – мелькнуло нехорошее предчувствие. Отогнал дурные мысли, переключился на нашего новенького: еще одна задачка с кучей неизвестных. Кто такой этот подросток на самом деле?

Так толком и не спал, проворочавшись почти до утра. Неделю пели по госпиталям, выучили еще несколько песен с Петей. Голос у него был, конечно, выше всяких похвал.

– Дремлет притихший северный город, – пел он, и лица раненых светлели, – низкое небо над головой. Что тебе снится, крейсер Аврора, в час когда утро встает над Невой? Может ты снова в тучах мохнатых вспышки орудий видишь вдали? Или как прежде, в черных бушлатах, грозно шагают твои патрули?

Раненые и медперсонал слушали песню, затаив дыхание, ловили каждое слово. Я их понимал. «Аврору» знали, кажется, все с детства и я много раз исполнял её со сцены, как один, так и с пионерским хором.

– Волны крутые, штормы седые – доля такая у кораблей. Судьбы их тоже чем-то похожи, чем-то похожи на судьбы людей.

«Судьбы людей порой куда серьезнее переплетаются, – подумал я, вспомнив вчерашнее письмо „Сереги Иванова“ Зое. – Знать бы, где найдешь, а где и кого потеряешь».

– Ветром соленым дышат просторы. Молнии крестят мрак грозовой. Что тебе снится, крейсер Аврора в час когда утро встаёт над Невой? Что тебе снится, крейсер Аврора, в час когда утро встает над Невой.

Когда Петя закончил песню, кто-то из раненых крикнул:

– Сынок, спой еще что-нибудь душевное?

И мальчишка начал петь, а я уже подхватил со своим аккордеоном после первых строк песни.

– В горнице моей светло. Это от ночной звезды. Матушка возьмет ведро, молча принесет воды. Красные цветы мои в садике завяли все. Лодка на речной мели скоро догниёт совсем. Дремлет на стене моей ивы кружевная тень, завтра у меня под ней будет хлопотливый день, – пел он так чисто, так пронзительно, что, глядя сейчас на мальчика, я устыдился своих недавних подозрений по поводу него.

«Разве может врать человек, который так поет?», – подумал я.

– Буду поливать цветы, думать о своей судьбе, буду до ночной звезды лодку мастерить себе…

Под впечатлением были не только зрители, но и весь наш маленький коллектив. Зинаида Ованесовна обняла мальчика, тихо сказала:

– Спасибо, дорогой.

– Да чего там, – легкомысленно отмахнулся от похвалы юный певец.

– Молод он еще, – заметил дядя Ёся, когда шли после концерта к автобусу. – Он сам не понимает, о чем поет. Таки чтобы понимать чувства, надо их прожить, испытать полной мерой, – говорил он, глядя в спину Петьки, который бежал впереди, попинывая камешек.

Камень катился вперед, мальчишка догонял его и снова поддавал носком сапога, стараясь попасть в придорожную урну или в тумбу с афишами. Из-за очередной тумбы выдвинулась долговязая фигура и парень, ухватив нашего Баранкина за волосы, выкрикнул:

– Попался, сучёнок⁈

Я кинулся к ним, отшвырнул долговязого от мальчишки. Петька припустил к автобусу. Напавший на него парень показался мне знакомым, но разбираться было некогда. Я врезал ему, он замахнулся в ответ, но, увидев бегущего с монтировкой Михалыча с одной стороны и Вову с Иосифом Самуиловичем с другой, он быстро ретировался. Еще минута – и растворился в темноте переулка.

– Так-то, знай наших, – крикнул вслед Михалыч и повернувшись ко мне, сообщил:

– Пацан влетел, крикнул: «Наших бьют» и забился в самый конец автобуса, на верхнюю кровать. Что за тип? – и кивнул в сторону переулка.

– Таки кто знает, хулиганьё, – ответил Иосиф Самуилович.

В автобусе я стащил подростка вниз, он брыкался. Усадил его на нижнюю кровать и приказал:

– Рассказывай. Всё рассказывай. Только честно.

Он посмотрел на меня, шмыгнул носом и вдруг разрыдался – громко, горько. Вова посмотрел на плачущего Петю и сунул ему конфету.

– Не плачь, я тебе на барабане дам постучать, – сказал он и тоже заревел в голос.

Заложило уши, Вова себя не слышал, но мне показалось, что автобус затрясся.

Зинаида Ованесовна села рядом с рыжим мальчишкой, обняла его и строго сказал мне:

– Зачем ребенка обидел?

Ну вот, я еще и крайний остался. Разговаривали с Баранкиным чуть позже – когда он успокоился, и когда наша прима увела Вову в общежитие.

– Так мы тебя слушаем, – строго сказал Михалыч.

– Таки есть причина говорить правду, – поддержал его дядя Ёся.

– Какая? – буркнул мальчишка, размазывая по лицу слезы.

– Хотя бы такая, что тебе помогут. Рассказывай с самого начала, – и я присел на корточки рядом с ним. – Начни с того, зачем ты соврал про детский дом? Ты же никогда не жил в приюте.

– С чего взял? – почти выкрикнул он.

– С того, что у детдомовских одежда другая. Даже если ты отстал, ты все равно одет был бы по-другому. Во-вторых, даже драная хламида у тебя очень хорошо пошита. Что рубаха, что штаны из дорогой ткани. Едем дальше. Когда я выбрасывал твоё рванье, я нашел это вот, – я вытащил из кармана заигранную до дыр колоду карт, – причем, крапленые.

Бросил карты на сиденье рядом с ним. Мальчишка машинально взял колоду и профессионально перетасовал и, будто спохватившись, отбросил колоду. Снова разревелся:

– Это потому, что вы меня помыться заставили! Я специально грязью мазался, чтобы меня по волосам не узнали! – выкрикнул он.

– От кого ты прятался? – спросил я.

– Я не хотел, – прорыдал он вместо ответа, – меня заставляли.

Иосиф Самуилович закатил глаза, а Михалыч выругался:

– Везет нам на мошенников! – и сплюнул.

– Так где, говоришь, твоя метрика? – я ухватил его за плечо и встряхнул. – Не плачь. Просто расскажи, что с тобой случилось? – пытался достучаться до него, но тщетно: слезы ручьем лились по конопатому лицу, голос срывался на каждом слове.

Я дал ему фляжку с водой. Мальчик сделал глоток, больше пролив на гимнастерку.

– Когда мы на фронт поедем? – всхлипывая, спросил он и посмотрел на меня с таким ужасом в глазах, что я потерял дар речи. – Я на фронт хочу, подальше отсюда. Меня убить обещали.

Мы с Михалычем переглянулись, он снова потянулся за монтировкой.

– рассказывай все, – потребовал я.

Он отрицательно мотнул рыжими лохмами и совсем замкнулся.

– Да нам что, каждое слово из тебя вытрясать? А еще говорил, что героем хочешь стать, на фронт хочешь. И как тебе верить? А на фронте ты что, тоже товарищам соврешь? Там, дружок, у лжи цена высокая – жизнь людей, которые рядом с тобой, которые тебе доверяют, которые за тебя свою жизнь отдадут.

Уши Баранкина были по цвету похожи на спелую малину. «Может, подумалось мне, – совесть у мальчишки проснется?»…

– Поехали. Покажу, – вдруг серьезно, по взрослому, сказал он и добавил:

– Убьют – так убьют, сколько бегать можно.

– Ну убить-то мы тебя не дадим, – нахмурился Михалыч. – А вот куда поехали и что покажешь, лучше объясни сразу.

– Поехали, покажу, где жил, – он смотрел на свои сапоги, не смея поднять глаз. – И метрика у меня есть, но её в милиции забрали.

Я кивнул Михалычу, он сел на водительское место, Петька устроился рядом. Он показывал направление:

– Прямо. Вон за тем домом через проулок и к вокзалу. На Каланчевку.