Текст книги "Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 17

Как звали ту кобру из «Рики-Тики-Тави»? Нагайна? Да, Наг и Нагайна. Это имя бы ей подошло.

Смотрел на её лицо и почему-то сверху накладывалось другое – лицо Лени Рифеншталь – женщины, своей гениальной режиссурой фильма «Триумф воли», по сути, сделавшей Гитлера тем, кто он есть сейчас. Хотя, это можно было сказать и про саму Рифеншталь, вся её жизнь – сплошной триумф воли.

Эта дама тоже была волевой. Она привыкла побеждать, привыкла получать желаемое любой ценой. И даже уверен: то, что цена её «побед» часто (если не всегда) бывала грязной, её вряд ли когда-то смущало.

Они с Нагибиным обменялись быстрыми взглядами, Нагибин едва заметно кивнул. А у меня возникло ощущение, что сейчас начнется спектакль, срежиссированный и хорошо продуманный – до последнего слова, до последней эмоции.

– Юра, в чем дело? Я договаривалась, чтобы тебя положили одного, а у тебя сосед? – строго спросила женщина.

– Мама, это Николай Шестаков, музыкант, певец. Николай, это моя мама – Ксения Александровна, – представил нас Нагибин, уходя от ответа на прямой вопрос матери.

– Вот как? Тот самый Шестаков, который едва не оставил тебя в тюрьме, полной уголовников? – её красивые, изогнутые брови слегка приподнялись, взгляд стал обвиняющим.

Я не отвел глаз и ответил почти грубо:

– Если вы сейчас хотите заставить меня почувствовать вину, то зря. Сразу предвосхищаю следующую претензию: врезал вашему сыну правильно и сожалею только о том, что мало.

Она растерялась, видимо, мой ответ не укладывался в её «сценарий», но ненадолго. Тут же рассмеялась и, усевшись на краешек кровати Нагибина, оценивающе посмотрела на меня. Я думал, она перейдет сразу к делу, но Нагибина решила продолжить «спектакль».

– А вы очень хорошо поете, – заметила она как бы в сторону, мимоходом, но тут же, будто в порыве экзальтации, вскинула руки, воскликнув:

– Боже мой! С какой удивительной отчетливостью вспоминается мне кусок моего детства: паркет, залитый солнцем, голубое стекло витражного окна и мать, поющая «Шумом полны бульвары»… В моем детстве не было ничего более прекрасного, чем «Мюр-Мерилиз»… Или Кузнецкий мост, когда глядишь на него с Рождественки и этой песни в освещенной солнцем комнате! – она улыбнулась, воспоминание из детства сделало её холодное лицо почти добрым, и запела:

– Была весна в Париже, у крошки Лиззи рыжей хоть ротик нежный детский, но взгляд – зовет! В простой дешевой юбке, с корзинкой в ручке узкой – она весенние фиалки продает. Шумом полны бульвары, ходят, смеются пары, шумным людским потоком полон весной Париж!

Ксения Александровна пела приятным, но не сценическим голосом. У неё получалось неплохо, однако лицо её вдруг стало жестким, в глазах полыхнула ненависть, когда она допела до строчек:

– Купить у вас придется, приманка – ваши губки, но о цене ни слова! Для бедняка такого вы в вашей драной юбке прекрасней всех принцесс.

Я поступил жестко, наверное, даже жестоко. Я перебил её:

– Ваша юность не была безоблачной, – предположил я и спросил прямо, в лоб:

– Вы пережили насилие в детском возрасте?

Ткнул пальцем в небо, попал в точку. Она будто захлебнулась на полуслове, вид у женщины был такой, будто я дал ей пощечину. Но Нагибина быстро справилась с эмоциями и посмотрела на меня в упор. Теперь в её глазах был только холодный расчет.

– Вот как? Значит, вы человек прямой и привыкли к конкретике? Что ж, это даже хорошо, тогда я перейду сразу к делу, – она отвела взгляд, поправила складку на юбке, потом снова посмотрела на меня оценивающе, жестко – так смотрит делец перед заключением крупной сделки, будучи уверен в успехе на сто процентов. – Я невольно стала свидетелем вашего разговора с другими членами агитбригады, и так же случайно услышала, как вы поете… – она сделала паузу, наблюдая за моей реакцией.

Не знаю, чего она ожидала? Что я буду польщен? Или засмущаюсь?

– И что дальше? – спросил, совершенно равнодушно.

– Видите ли, Николай, вы в силу своего возраста вряд ли понимаете, что война – это не только время потерь и беды, но и время больших возможностей… – она снова выдержала паузу, пристально глядя на меня.

«Кому война, а кому мать родна», – подумал я. Это я уже проходил, в той своей жизни. Одни теряют сыновей, мужей, братьев на совершенно искусственно устроенной войне, а другие наживают миллиарды. Для одних счастье, что ребенок вернулся с войны живой, пусть без ног, но живой, а для других счастье – оказаться поближе к кормушке. Эта дамочка из вторых.

– Я внимательно прослушала многие из ваших песен. И по радио, и была на некоторых концертах – тех, что вы давали в госпиталях и на вокзале. Создание песен – это очень выгодное дело и, отмечу особо, хорошо оплачиваемое. А вы, Николай, просто разбрасываете бисер перед свиньями. Даже хуже – не бисер, а драгоценные камни. Метафора понятна? – она смотрела на меня с тем же превосходством, какое часто появлялось в глазах Нагибина, делая их с сыном очень похожими друг на друга. – Можете не отвечать, – она махнула рукой и жест получился на удивление изящным.

Этой женщиной можно любоваться, но желательно издалека. Точно, кобра.

– Вы представляете, сколько зарабатывают сейчас наши известные поэты-песенники и композиторы? Но! Здесь есть единственное «но»: договоры заключаются с членами Союза композиторов или, если речь о стихах, с членами Союза писателей. Вы же знаете, что Юрочку буквально перед войной приняли в Союз писателей? А вас, насколько мне известно, так до сих пор в Союз композиторов не приняли, хотя ваш еврейский – она скривилась и следующее слово сказала, будто выплюнула, – … импресарио, с позволения сказать… давно подал документы. Год назад, если не ошибаюсь?

– Давайте ближе к теме, – поторопил её. – Опустите пассаж о выгоде, материальных благах и славе.

– Надо же, так циничны в столь юном возрасте? – вопрос Нагибиной был риторическим, но я ответил:

– Это не цинизм, это отсутствие интереса.

– И все-таки, неужели вам не хочется иметь хорошую квартиру в центре Москвы? Хорошую дачу, допустим, в Серебряном бору или в Переделкино? Свой личный автомобиль? Да, в конце концов, одеться по человечески⁈ – и она брезгливо скривилась, бросив взгляд на мою больничную пижаму.

– Что мы предлагаем, – включился в разговор Нагибин. – У меня хорошие связи в редакциях журналов, газет. Членство в Союзе писателей позволяет заключать прямые договоры на издание книг. Ты ставишь меня соавтором, я продвигаю твои стихи. Оплата пятьдесят на пятьдесят.

Я усмехнулся, но Нагибина мою усмешку поняла по-своему:

– Труд по продвижению ваших стихов тоже должен оцениваться и вознаграждаться, но мы готовы пойти и на тридцать процентов от оплаты. Хотя пока той оплаты будет немного, но в перспективе получение Сталинской премии, и тут я подключу все свои связи.

– Вы правда думаете, что счастье где-то в деньгах? – смотрел на неё с жалостью, объяснять, что она больной человек, душевно больной – бесполезно.

Вспомнилась цитата, за точность не ручаюсь, чья – тоже не помню, но очень верно кто-то из умных сказал: некомпетентный человек не в состоянии оценить свою некомпетентность именно в силу этой некомпетентности. Эти двое тоже не в силах оценить уровень своего морального уродства именно в силу оного.

– Или ты думаешь, что я хуже Симонова, который уже получил одну Сталинскую премию, обрати внимание, первой степени, – воскликнул Нагибин. – А я что, хуже⁈

Лицо его перекосила гримаса, в голосе звучала неприкрытая зависть.

– Посмотри на его стихи! На его пьесы! Это же вопиющая бездарность! – Он вскочил с кровати, прошел к двери, потом вернулся и, схватив графин, налил себе воды.

Ксения Александровна мягко забрала у него стакан, сделал глоточек и поставила стакан на тумбочку.

– Береги почки, Юра, – так же мягко напомнила сыну и уже со сталью в голосе добавила:

– И нервы. Но я понимаю тебя, очень хорошо понимаю, – произнесла она мягко, но смотрела в это время на меня. – Что дает Сталинская премия лауреату? Во-первых, это сто тысяч рублей. Во-вторых, как сталинским лауреатам вам дадут квартиры в хорошем доме. Ну и обязательно дача – а это, на минуточку, загородный дом, очень, очень хороший. Не обязательно в Переделкино, мне там не нравится.

– Почему? – Юрий Нагибин выпучил глаза.

– Потому что там очень мало приличных людей, – надменно ответила ему мать. – В основном выскочки и плебеи. Я хочу дачу на Николиной горе, и построенную с нуля, а не после кого-то. Там в соседях публика очень приличная и выгодная: Сергей Михалков, Сергей Прокофьев, Василий Качалов… Да сам Викентий Вересаев там дачу имеет! Всех не перечислю, но люди значимые. Ваш друг Утесов, кстати, тоже на Николиной горе дачу имеет.

– Думаю, наш разговор закончен, – я произнес это, уже не скрывая отвращения.

– Вы ничего не ответили, – не приняла отказа Нагибина. – Подумайте, посчитайте, прикиньте, а мы подождем.

Она встала, прошла к дверям и, уже взявшись за дверную ручку, обернулась.

– Мы умеем ждать. За палату можете не благодарить, мне нужен был разговор с вами без свидетелей, а то вы постоянно в окружении своих… – тут она нахмурилась, посмотрела на сына:

– Юрочка, ты был не прав, называя друзей нашего Коли уродами. Они просто инвалиды, их стоит пожалеть. Думаю, тебе стоит извиниться перед нашим талантливым другом и впредь не допускать таких уничижительных оценок. Вообще, сколько можно напоминать: остерегайся при людях выдавать оценочное мнение! Кроме врагов это тебе ничего не даст.

И она хлопнула дверью, будто поставила точку в разговоре.

После её ухода Нагибин принялся «активно налаживать отношения» со мной, пришлось послать его открытым текстом. Я отвернулся к стене, закрыл глаза. Как-то мой кум, в той прошлой жизни, мучился с похмелья. Кума спросила, мол, ты как? Он посмотрел на неё с тоской и ответил:

– Погано, Галю… – с фрикативным «Г».

Вот у меня на душе было так же – погано. Будто прилипла чужая мерзость ичужая беспринципность…

Утром проснулся от скрипа соседней кровати. Нагибин уже одевался. Сидя боком к окну, он натягивал носок и шевелил пальцами внутри, разглаживая складку. На спинке кровати висело мокрое полотенце. Успел уже умыться: волосы мокрые, по шее, за ворот пижамы, сбегает капля воды.

Увидев, что я открыл глаза, он улыбнулся и сообщил:

– Я на комиссию! Пожелай удачи.

– К черту, – лениво ответил ему.

– Вот именно туда мне бы не хотелось, – хохотнул он и, шутовски поклонившись, вышел из палаты.

Я еще полежал. Сегодня голова почти не кружилась, но вставать не хотелось. Услышал, как в коридоре катят тележку. Видимо, на повороте колесо застряло – послышался звук резкого толчка, негромкое женское ругательство, затем дребезжание возобновилось. В палату вошла санитарка, толкая перед собой тележку, заставленную тарелками. Она поставила две порции каши на тумбочку, налила в стаканы чай, потом накрыла каждый стакан куском серого хлеба.

– А где второй? – спросила, скорее, для порядка.

– У врачей, – ответил ей.

– Значит, будет кашу холодной есть, – проворчала она и вернулась в коридор, к своей тележке.

Я умылся, потом с удовольствием съел ячневую кашу. Чай был жидким, но сладким. Выпил прежде, чем заглянул в забытый вчера гостинец – отвлекла мама Юрия Нагибина. В бумажном пакете обнаружил яблоки, шоколадку и шмат сала. Шоколадку решил отдать Вове, когда вернусь в общежитие, а вот яблоко съел с удовольствием.

Нагибин вернулся через час, довольный и раздосадованный одновременно.

– Ты представляешь, – начал он, похохатывая, – покрутился голым перед врачами, на более близкое знакомство с моим тренированным телом они не посягали. Потом быстро прошел ушника, прочел самую мелкую строчку в глазном кабинете. Когда невропатолог стукнул меня по колену молотком, шустро дернул ногой. Потом коснулся носа указательным пальцем. Прошел всех врачей и уже хотел вернуться к военкому, но меня туда не пустили. Велели ждать в коридоре. Ждал около часа. Не скучал, – он говорил с удовольствием, и то, что я никак не участвовал в разговоре, его совсем не смущало, – я представлял картины своего романтического будущего. О, оно у меня будет красивым!.. А потом меня позвали в канцелярию и прыщавый писарь вручил мне это, – и он сунул мне в руки бумагу.

– Что это? – спросил, не читая.

– Белый билет. Но мама перестаралась, статья – восемь А. Психушная.

Пахнуло Швейком, но меня эта ассоциация не развеселила.

– Я здоров, как бык, лыжник, значкист ГТО второй степени, – Нагибин продолжал перечислять свои «заслуги перед Родиной». – Никакой анкеты я не заполнял, и тут меня настиг второй сокрушительный, даже нокаутирующий удар: я не гожусь для службы в армии даже в качестве пушечного мяса. Пусть мама и позаботилась о том, чтобы я остался в Москве, но все-таки обидно. Дорогая родина дважды показала мне зад и отныне я исключаю её из своих расчетов… – он плюхнулся на кровать, закинул ноги на железную спинку, руку согнул и задвинул за голову. – И вот теперь у меня моральная дилемма: я не могу жить с клеймом неполноценности, не хочу быть изгоем, но и на фронт не хочу. Там все очень грязно, очень грубо и очень неуютно. Что ж, решил я, буду полезен Родине, но немного в другом качестве – на идеологическом, так сказать, фронте.

Он еще что-то говорил, самодовольно и с удовольствием, но я не слушал. Встал с кровати, взял пакет с гостинцами, в который вчера даже не заглянул, помешала «Нагайна» – Ксения Нагибина, и вышел. Даже просто находиться на одной территории с этим лощеным прохвостом было мерзко.

Выписка не заняла много времени, хотя врач поначалу настаивал на том, чтобы я еще хотя бы пару дней провел под его присмотром. Клятвенно заверил его, что перевязку есть кому сделать, и что чувствую себя вполне нормально. Пообещал, что неделю не возьму в руки инструмент, и что никакой игры на аккордеоне не будет до конца месяца.

– Вы поймите, юноша, – сказал врач, который по сути был моложе меня – настоящего, – вы были в одной секунде от гангрены. И скажите спасибо, что вас быстро доставили к нам. Могли бы лишиться руки. Так что риск представляете, понимаете его, и выписываю вас под вашу ответственность.

– Спасибо, доктор, – просто ответил ему.

– Было б за что, – буркнул он и тут же переключился на вошедшую в ординаторскую медсестру.

В общежитие шел медленно, смотрел по сторонам. Москва почти мирная, если не обращать внимания на заклеенные крест-накрест стекла окон. Навстречу попалась стайка девочек. Они что-то увлеченно обсуждали, размахивая руками. Пара мамочек в придорожном сквере, сидели на скамейках покачивая коляски. Прозвенел трамвай, проехал мимо, громыхая колесами по рельсам.

Обычная жизнь, почти мирная, если бы не большое количество людей в военной форме на улицах.

У меня из головы не выходил Нагибин, то и дело представлялась его довольная физиономия. Он лицемерно сетовал на то, что поставили «психическую» статью, но радовался белому билету вполне искренне.

«Цирк уродов», – так он назвал моих друзей. Вова – он вряд ли до конца понимает, что такое война, но он знает, что такое Родина. Вацлав Капуста – человек без ног. Сердечник Лёва Зайцев. Зинаида Ованесовна с жесточайшей гипертонией. Сейчас вот в нашей команде появилась «зорька ясная» – одноглазая Аврора. И старик Хазе, светлая ему память, отдавший жизнь за то, чтобы дети успели уехать.

У них даже мысли не возникало о том, чтобы не идти на фронт. Не петь перед бойцами. Да что говорить, даже Гоша-хороший больше патриот своей Родины, чем Нагибин.

И матери такие разные. Зинаида Ованесовна покупает сыну самолет, чтобы он воевал. А Ксения Нагибина делает все, чтобы её сына на фронт не отправили.

Подопнул ногой камешек, проследил за ним глазами…

Камень докатился до чьих-то штиблет и, стукнувшись, отлетел в сторону.

– Коля, а я собрался к тебе в больницу бежать! С новостью! – воскликнул Иосиф Самуилович. – Такая новость, такая новость! Будем выступать… ты не можешь даже представить, перед кем!

– Любите вы делать интригу из ничего, Иосиф Самуилович. Говорите уже, где будет концерт? – я прислонился к перилам, снова почувствовав приступ слабости.

– Будем петь для командиров Генерального штаба! Ты можешь себе представить, это же мозг армии! Но репертуар, как сказала Капитолина из Главреперткома, она лично просеет через… цитирую: «мелкую ситу».

Глава 18

«Мелкую ситу» коричневая Капитолина устроила нам где-то через неделю, раньше я категорически отказался к ней идти, сославшись на плохое самочувствие.

Всю неделю провалялся на кровати. Концерты моя бригада давала в Москве, без меня справлялись, в госпиталях их ждали с нетерпением и всегда принимали тепло. Но всю эту неделю я с тоской вспоминал Зинаиду Ованесовну, её кавказское достоинство и немногословие. Зорька ясная, занявшая место примы за ширмой, не затыкалась ни на минуту.

Она поскандалила с Егорычем, когда тот ткнул её носом в плиту.

– Зорька, если уж угваздала, так будь добра, почисти за собой, – попросил он её.

– Я Аврора! Сколько можно говорить: Аврора-Аврора-Аврора! – закричала наша новая певица и, сжав кулаки, пошла на коменданта.

Василий Егорыч растерялся. Он бы осадил мужика, справился бы с крупным жильцом, успокоил бы буяна, но вот что делать с девицей, видимо, не знал.

Я встал между ними.

– Аврора, быстро тряпку в зубы и чтобы плита блестела, – и я бросил ей тряпку.

– Слушаюсь, товарищ командир! – девчонка прищелкнула пятками и поднесла руку к несуществующей фуражке – прямо с тряпкой.

– К пустой голове рука не прикладывается, – сказал я и, бросив взгляд на веник в углу, напомнил:

– Потом выметешь всю шелуху от семечек, и здесь, и в комнате у нас, и в коридоре.

– И на лестнице, – добавил комендант. – Николай, ты бы изъял у неё семечки, ну невозможно уже. Уборщица жалуется, сказала, что трепки задаст, если ещё раз увидит.

– Ой, боялась я там, было б чё бояться, – Аврора хихикнула.

Шелуху от семечек она вымела, но утром проснулся от визга. Новая уборщица, суровая женщина неопределенного возраста, вытрясала из сумок Авроры пакетики семечек. Обычные кульки, свернутые из газеты, но их было очень много.

– Зорька, ты то ли подсолнуховое поле ограбила? – дядя Ёся смотрел на её запасы с интересом. – Вот что, давай так, ты петь хочешь?

– Спрашиваешь! Я не могу не петь! Особенно, под балалайку, как услышу, так из меня песня наружу выдирается, – и девушка мечтательно закатила глаза.

Точнее – один глаз, второй так и смотрел вперед, стеклянный зрачек не реагировал на свет.

– А от семечек голос портится, – как бы невзначай выдал Иосиф Самуилович. – Семечки-то никуда не денутся, а голосок пропадет.

– Как это⁈ Кто сказал⁈ – возмутилась она.

– Это еще академик Павлов на собачках опыты ставил, а потом профессор Бехтерев доказал, профессор Сеченов…

– О-ё-ёй, не надо, всё равно никого не знаю, – Аврора подняла руки ладонями вперед, а дядя Ёся незаметно подмигнул мне.

– Вот что, Аврора, ты можешь грызть свои семечки сколько угодно, запрещать я не буду, – я, пока они спорили, успел одеться, заправить кровать. – Только сейчас пишешь заявление и ищешь себе другую работу.

У моего носа тут же оказалась крепкая фига, я посмотрел на пальцы Авроры и поморщился:

– И ногти подстригай регулярно, каждые три дня. И чтобы без черных полосок грязи под ногтями!

На этот раз закатил глаза Иосиф Самуилович.

Но самым неприятным было то, что она научила Вову играть в карты. Эта лукавая девчонка быстро поняла расстановку сил в нашей бригаде, и Вова показался ей самым «слабым звеном». Ставкой во время игры были сначала конфеты «Дунькина радость». Аврора не сомневалась в своем выигрыше, но вот то, что Вова помнил все ходы и быстро просчитывал, какие карты остались в колоде – это стало для неё сюрпризом.

– Имей ввиду, если будешь играть с ним на деньги, останешься без штанов, – предупредил её. – А я тебя потом еще по голой жопе ремнем выдеру.

– А чё сразу ремнем-та? – она подбоченилась. – Ничё другого чтобы выдрать не имеется, чё ли?

Лева Зайцев, присутствовавший при этом, расхохотался.

– Аврора, а не хотите ли вы пойти ко мне в гости? – в глазах Левы горело предвкушение.

– А пожрать будет чё? – тут же вскинулась девушка.

– Обязательно, как без поржать… прошу прощения… покушать. Мама с бабушкой приготовят, – карие глаза Левы блестели, как вишни, улыбка то и дело вспыхивала на его полных губах.

– Ой-вэй, Лева, приглашай меня тоже, я таки совершенно бессовестно напрашиваюсь, – дядя Ёся потер ладони, – потому как не могу пропустить такой бесплатный концерт!

Они ушли, а я вдруг представил реакцию арфистки Амалии и хмыкнул. Но подумал, если кто-то и сможет «воспитать» из Авроры что-то хоть немного приличное, то только мама Левы Зайцева… Если, конечно, сама не начнет материться через неделю общения с нашей ясной Зорькой. Девушка очень неотесанная, это если мягко сказать.

Невольно сравнил её с Тамарой. От неё давно не было писем, и я написал сам. Слова ложились на бумагу легко, будто я пишу родному человеку. А она действительно стала мне родной, той единственной, которой есть до меня дело в этом военном времени.

«Дорогая Тамара, – написал я, – очень переживаю за тебя. Давно нет писем. Где ты? Все ли с тобой в порядке? Тебе понравились мои стихи, и я хочу подарить тебе еще одни»…

Я задумался, представил её лицо: прямой нос, прямой ясный взгляд, серьезно сдвинутые брови. И снайперская винтовка за плечом…

Слова пришли сразу и я проговаривал их, прежде чем записать:

– Как бы мне написать тебе пару самых обычных фраз. Про свечу, что горит в окне, про дорогу в рассветный час. Про холодный, но сладкий чай и про порванную струну. Про грядущий победный май (рассказать бы, так, невзначай) только слов никак не найду. Недописанное письмо в крайнем ящике у стола. Ты сейчас от меня далеко, а за окнами-то война…

Подумал немного и закончил: «Пиши мне, пожалуйста! Я очень жду твоих писем». Получилось суховато, но переписывать не стал, вряд ли получится лучше. Все-таки я не мастер писать письма…

Вечером Иосиф Самуилович рассказывал мне, как сходил в гости:

– Коля, имею смелость вам заявить, что это было похоже на залп «Авроры», с которого таки началась революция! – он рассмеялся. – И таки революция в квартире Зайцевых будет благодаря нашей Авроре!

– А где она сама? – спросил я, выглянув за дверь. – С Левой погулять решили?

– Таки нет! Лева представил её, как свою невесту. А «невеста» так цепко оглядела квартиру, обстановку, особое внимание обратила на стол и заявила, что она не блоха – скакать туда сюда. Осталась у Левы жить, а нас попросила собрать её вещи.

– Представляю лицо Левиной мамы, – я усмехнулся.

– О нет, Коля, ты не представляешь лицо Левиной мамы! Я сегодня наблюдал, как выглядит когнитивный диссонанс в действии. В живую, если так можно выразиться. Наша Зорька – орешек крепкий, но я бы поставил на Амалию. Она не пустила Аврору за стол, пока та не помыла руки и не подстригла ногти, – и дядя Ёся снова рассмеялся, вспоминая бурную (я в этом уверен) сцену мытья рук.

– И Аврора просто так это спустила Амалии? Ни за что не поверю! – я налил себе чаю, сел к столу, прихлебывая маленькими глотками.

– Таки вы плохо знаете нашу девочку, если имеете так думать! Она села за стол, уставилась на вилки и ложки – а их у Амалии перед каждой тарелкой штук по шесть выложено, в соответствии с правилами сервировки. И такая говорит: «Я в этом металлоломе не разбираюсь, и вообще плохо вижу», – пододвинула к себе блюдце и положила на него свой стеклянный глазик…

Я поперхнулся – и смехом, и чаем. Дядя Ёся постучал по спине.

– Да, весело у вас там было, – выдохнул сквозь кашель.

– Таки да, я Леве так же по спине стучал, когда он в тот момент подавился, – сообщил дядя Ёся.

– В любом случае теперь Аврора – его ответственность, – я все-таки был рад, что у нас в комнате станет немного потише без этой трещотки. – Кстати, как думаешь, она возьмет фамилию мужа, или наш Лева станет Масолитом?

– Я бы поставил на Аврору, – ответил дядя Ёся и сменил тему:

– В твоей светлой голове имеются мысли о новых песнях? Что будем исполнять на концерте? Завтра идти в Главрепертком, и мне очень таки не хочется разговаривать с Капитолиной Ивановной. Я уже представляю эту вредность в коричневом костюме так живо, как будто она сейчас рядом, – он посмотрел на часы и быстро прибавил звук радиоприёмника. – Имею заметить, что на линии фронта чувствую себя в большей безопасности, чем рядом с ней.

Комнату заполнил торжественный голос Левитана:

– От Советского Информбюро… Продолжаются упорные оборонительные бои в районе Ленинграда. Большую помощь оказывают Красной Армии отряды народных мстителей. Так, например, партизанскому соединению «Бати» удалось остановить наступление немецких войск на освобожденные районы. При поддержке войск Калининского фронта партизанам и частям Красной Армии был взят город Велиж, Смоленской области.

Ого! На год раньше взяли этот город?

Я едва не воскликнул это вслух, но вовремя прикусил язык. В один из Дней Победы мы выступали с концертом в этом небольшом городке, всего на восемь тысяч жителей. В той моей жизни, которая уже прошла, я отметил, что город новый, буквально с иголочки – отстроен практически с нуля. Тогда мне рассказали, что городок был стерт с лица земли – буквально. Не осталось ни одного целого строения, не выжил никто из тех, кто не смог покинуть город. И было это в сорок третьем году.

– Завершена эвакуация Севастополя, – продолжал докладывать Левитан. – Советские войска организованно переправились на Черноморское побережье Кавказа. Потери при переправе незначительные…

Когда-то я беседовал с врачом, жившим по соседству в Наро-Фоминске. Он уже был старым в то время, или мне казался старым – не знаю. Это был снова один из концертов в День Победы, в самом конце застоя – праздновали сорокалетие Победы над Фашисткой Германией. После концерта отмечали традиционно: большой стол во дворе, хозяйки с холодцом и оливье, шашлык, пиво и что покрепче.

Тот праздник запомнился мне, как один из последних нормальных праздников. Отец с матерью были еще живы и бодры, а ветерану было лет семьдесят – семьдесят пять. Как же его звали? Даже не вспомню, все соседи называли его просто Доктор. Он работал в городской больнице и на пенсию не вышел, так и умер потом там же, провел сложнейшую операцию на сердце, вышел из операционной, сел в кресло и умер – тихо, спокойно, как и жил.

В тот День Победы, приняв немного на грудь, он пустился в воспоминания.

– А что для тебя стало самым страшным на войне? – спросил кто-то из мужиков за столом.

– Самым страшным?.. – он помолчал, опрокинул стопку, закусил соленым огурцом. – Самым страшным стал Севастополь… Когда потопили госпитальное судно, а у нас осталось еще человек двести раненых… Тяжелых, не ходячих… И мы прятали их в катакомбах, – его лицо стало темным, глаза затуманили воспоминания. – А ночью дали команду грузиться на санитарный транспорт «Белосток». А немцы уже простреливали всю Северную бухту. Транспорт получил две пробоины и прекратил погрузку. Я со своими тяжелыми остался в катакомбах. Мне повезло… Ну как повезло? Жив остался. И то только потому, что мы перебрались в штольни Инкерманского завода. Те, кто остались возле Северной бухты, все там и погибли. Катакомбы были залиты горючей смесью и подожжены. И это самое страшное воспоминание о войне. Я там не был, но все равно ночью часто снятся горящие люди, наши бойцы, раненые и беспомощные, в огне…

Сейчас Левитан сообщил о благополучной переправе. Может, в этом варианте Великой Отечественной не будет рек огня и людей, горящих в нем?..

– Севостополь оставлен, но оборона Севастополя войдет в историю Отечественной войны Советского Союза как одна из самых ярких её страниц, – этими словами Левитан закончил сводку Информбюро.

А я снова подумал, что наши в Севастополе продержались на месяц больше, чем я помнил. На Кавказе война уже идет по другому: Красная Армия по-прежнему удерживает Тамань, Ростов еще не потерян.

– Доживем до Победы? – спросил Иосиф Самуилович.

– Допоём, – ответил ему. – Обязательно допоём.

– Ну, это как карта ляжет, – вздохнул дядя Ёся. – Вон у Хазе карта плохо легла…

– Коля, а если Зорька здесь не будет жить, с кем я в карты буду играть? – подал голос Вова.

– Иди сюда, картежник, я с тобой сыграю, – ответил ему.

Перекинулись в дурака, пру партий дал Вове выиграть. Он радовался каждой конфете, которая ему досталась.

– Дядя Ёся, а почему конфеты, когда я их выигрываю, слаще, чем когда вы меня угощаете? – и Вова посмотрел на настройщика своими круглыми голубыми глазами с уверенностью, что получит ответ.

Иосиф Самуилович грустно посмотрел на Вову, ласково погладил его по лохматой голове и тихо сказал:

– Это потому, Вова, что когда ты думаешь или работаешь, чтобы получить угощение, ты тратишь силы. От этого конфета становится вкуснее.

– А можно я еще где-нибудь поработаю? – обрадовался Вова.

– Можно, но завтра. Пора спать, – и дядя Ёся опустил шторы на окнах.

Я долго не мог уснуть, пытался составить список песен для коричневой Капитолины.

Само собой, споём «Надежду». «Белорусский вокзал» тоже. Можно было бы исполнить «Белую акацию», Аврора поет этот романс просто волшебно. «Сизый голубочек» тоже подойдет для концерта. Почему-то я был уверен, что Зайцев в паре с Авророй исполнят её не менее комично, чем с Капустой.

В любом случае, половину песен коричневая Капитолина забракует. Вторую половину разберет буквально по буквам, выискивая подвох там, где его нет.

Но дама из Главреперткома меня удивила. Приняла нас в концертном зале Московской консерватории и сразу начала с комплиментов:

– Первой песней поставите «Я люблю тебя, жизнь», специально просили, чтобы вы исполнили это пронзительное произведение. Причем, просил лично товарищ Василевский. А вот товарищ Жуков хочет услышать ваш монолог про баню. И его поддерживают другие военачальники. Так же нужно спеть песню, которая нравится самому товарищу Сталину.

– «Надежду»? – на всякий случай уточнил я, и не зря.

– Нет-нет, что вы, товарищ Шестаков! У меня здесь записано по-другому:

– «Сулико». Вы же исполняете эту песню? – она пошуршала бумагами, переложила перед собой листы в нужном ей порядке. – А вообще хочу заметить, что я насчитала сто четыре песни, из которых больше половины… да что половины – три четверти новых. Это примерно семьдесят пять песен прошли мимо нашей организации. А мы обязаны утверждать каждую новую песню. Кроме того, товарищ Шестаков, за новые песни вы могли бы получить деньги, – она поправила очки на длинном носу и, достав нужный лист, продолжила:

– Даже если взять самые скромные расценки – по пятьсот рублей за песню, вы бы получили сумму, равную тридцати семи тысячам пятиста рублям. Может быть, вы начнете сотрудничать с нами и представлять песни сначала в Главрепертком?