Текст книги "Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 22

На Комсомольской площади всегда многолюдно. Народу у трех вокзалов достаточно, и всевозможной шантрапы, к сожалению, тоже. Во все времена. В той моей жизни тоже здесь можно было потерять чемодан, потерять кошелек, да и самому потеряться.

Фасад Комсомольской площади выглядит красиво, торжественно, даже не смотря на военные годы. Но стоит зайти чуть дальше, туда, где начинаются Красносельские улицы, и будто оказываешься совсем в другом городе. Старые рабочие бараки, постройки еще дореволюционных годов, непонятные халупы – все это прорезали многочисленные железнодорожные пути, где-то пустые, где-то забитые вагонами, по каким-то неслись составы и эшелоны. Подъездные пути Московских предприятий были проложены здесь же.

За аккуратным и даже торжественным рядом сталинок начинался настоящий хаос, переходящий в откровенные трущобы. А «Каланчовкой» всё это называли по привычке, оставшейся еще с дореволюционных времен, раньше Комсомольская площадь называлась Каланчевской площадью.

– Михалыч, останови где-нибудь, где народу поменьше, – попросил я водителя.

Михалыч проехал арку в одном из домов и остановился во дворе.

Я уселся рядом с нашим юным другом и попросил:

– Петя, рассказывай, как на духу.

– А что рассказывать? У меня отец на заводе работал, мастером. Мамка там же. Там авария случилась, и начальник свалил всё на моего папку. Разбираться не стали, арестовали сразу. Я потом подслушал, как мамка с соседкой разговаривали, по пятьдесят восьмой статье его посадили. После за мамку взялись, но она умерла раньше. Меня в милицию привезли, хотели в детский дом оформить. Метрика у них там была, там и осталась.

– А ты? – Михалыч слушал мальчишку, высунувшись из кабины.

И водитель, и дядя Ёся сочувствовали пацану, это было написано на их лицах.

– А что я? Я в туалет отпросился, а там форточка открыта. Я так-то ростом не маленький для своих годов, но в плечах узкий и тонкий. Пролез. Сбежал, короче. Не, а что мне в детдоме делать? Решил, что на фронт пойду.

– Со шпаной как связался? – направил разговор в нужное русло.

– Это они со мной связались. Иду, есть хочется… А я возле эшелонов крутился, там солдат на фронт отправляют. Ну и подошли ко мне трое, – он шмыгнул носом и потер скулу, видимо, вспоминая ту встречу, – а там, неподалеку, пацаны постарше в карты играли. Ну они за меня вступились. Кипятка налили, хлеба дали. Потом с ними в карты играл…

Уши рыжего беспризорника снова стали малиновыми, он вообще очень легко краснел. Его белокожая физиономия становилась похожа на свеклу. Я уже давно отметил интересную градацию: сначала у Петьки краснели уши, а лицо бледнело, весь красным становился чуть позже – когда эмоции достигали пика. Сейчас он просто полыхал, скорее всего, от злости и, подозреваю, что злился на себя.

– Так-то я не маленький, понимаю, что к чему, но там они меня в два кона обставили по-полной. Долг такой получился, что ни в жисть не отработать… – он насупился, замолчал.

– Отрабатывать на квартирных кражах заставляли? – спросил Михалыч. – Поди по форточкам лазать пришлось?

– Угу. Пришлось. Но я сбежал от них, не стал воровать. У меня отец коммунистом был, я – пионером. Пока шли к их дому, я увидел эшелон, ну и туда. В пустой вагон забился, а там погрузка – красноармейцы на фронт ехали. Так у пехотинцев и оказался, в стрелковом полке, в разведбатальоне.

– А потом особист… – кивнул я.

– Угу, – снова промычал Петька. – Чтоб ему сдохнуть.

– Ой-вэй, мальчик, нельзя желать смерти людям! – воскликнул Иосиф Самуилович.

– Он не «люди», – тут же возразил наш «рыжик», – он гад настоящий. Такие страсти рассказывал, такое обещал, пока в Москву вез. Каждый день по нескольку раз расписывал, как меня расстреливать будут, а потом начинал рассказывать, что если не расстреляют. То из меня в детском доме будут человека делать. Всё добивался, чтобы я признал, что я шпион и сын врага народа.

– И куда он тебя привез? – спросил его.

– В Москву, говорил же, – он снова шмыгнул носом.

– Это понятно. В Москве куда он тебя привёз? – уточнил я.

– Сюда, на вокзал. Тут я от него и улизнул… А что, места знакомые, он тут ничего не знает, а мне каждый переулок, каждая щель знакома. А потом вы знаете – то в церкви питался, то песни пел, люди подкармливали, а потом вот вы меня нашли, – он замолчал, угрюмо насупившись, потом поднял взгляд и посмотрел на меня:

– Прогоните теперь? Или в детдом сдадите? Только я все равно убегу оттуда. Я от милиции ушел, от шпаны ушел, я даже от особиста ушел, а уж из детдома вообще легко убегу!

– Дуралей рыжий, – я обнял мальчишку за плечи, – тоже мне, «колобок» нашелся. Поехали в то отделение милиции, где твоя метрика осталась. Заберем и уже спокойно оформим тебя к нам и на довольствие поставим. Михалыч, – обратился я к водителю, – давай сначала в МУР, к Капусте. Потом с ним уже за документами. У Корзунова, думаю, вопрос уладим.

– Катился Колобок, катился и таки прикатился в агитбригаду, – «резюмировал» дядя Ёся, а Михалыч спросил:

– От нас-то не сбежишь? Смотри у меня, а то командир за тебя поручится.

– Не сбегу, у вас петь можно, и вы на фронт поедете, – он снова шмыгнул носом, хотел привычным движением утереться рукавом, но глянул на новенькую гимнастерку и достал платок. – Тетя Зина дала, а я про него всё время забываю.

– Придется привыкать! – я рассмеялся. – Михалыч, езжай уже к Вацлаву.

Вацлав, к нашему счастью, оказался на месте и, выслушав настоящую историю найденыша, не стал задавать вопросов. В Красносельском отделении милиции Петра Баранкина, оказывается, помнили очень хорошо.

– Получили тогда выговоры, вся смена, – рассказывал молодой милиционер. – Там форточка – во, – он показал руками сантиметров тридцать, и он в неё ужом пролез. Я его тогда в туалет водил, но не стал заходить с ним, думал, решётки на окнах, куда он денется? А меня ведь тогда чуть под трибунал не отдали из-за этого паршивца.

– А вы меня чуть в детдом не сдали, – огрызнулся Петька.

Но вопрос с документами решили, благо, я взял у Корзунова приказ о зачислении Баранкина Петра Петровича в агитбригаду «Огонёк». Ну и корочки работника МУРа, которые предъявил Капуста, тоже сыграли свою роль. К вечеру Петька, как сказали бы в моей прошлой жизни, был полностью социализирован. С каланчевской шпаной, как пообещал Капуста, разберутся без нас.

С легкой руки Иосифа Самуиловича прозвище «Колобок» прилипло к парнишке. Он отзывался, не обижаясь на это.

– Мамка говорила, пусть хоть горшком зовут, лишь бы в печку не ставили, – смеялся он.

Петя вообще оказался беззлобным, легким ребенком. Подростковая ершистость, конечно, иногда прорывалась, но всегда как реакция на несправедливость. Например, когда уборщица начинала зря отчитывать его за мусор на лестнице, или Василий Егорович принимался выяснять, не лазал ли Петька на его склад.

В Главполитуправлении вопрос с его продовольственным аттестатом решили быстро – с метриками в руках вопросов вообще не возникло. Кстати, про возраст мальчик слегка приврал, ему, оказывается, только восьмого июня исполнилось одиннадцать лет.

– Так ты у нас совсем клоп? – по-доброму пошутил Михалыч.

– Какой я тебе клоп⁈ – тут же ощетинился Петька. – Смотри, у меня рост как у большого уже! Я выше дяди Ёси!

– Таки да, имею заметить, что мальчик до войны хорошо кушал и поэтому хорошо рос, – согласился с ним Иосиф Самуилович. – Только расти надо не в одну длину, но и в ширину иногда. Ты ешь, – и подкладывал ему добавки.

Мальчишка в нашей агитбригаде пришелся, что называется, ко двору. Зинаида Ованесовна выплескивала на него всю свою любовь к сыну, отвлекаясь от переживаний за Ашота. Вова, тот вообще всех людей любил, а уж в лице Петьки получил постоянного партнера для игры в дурака. Играли, по настоянию Вовы, на конфеты. Я обратил внимание, что Петя проигрывает, но когда спросил его об этом, мальчишка ответил:

– Он же маленький. Если останется без конфеты – расстроится.

Мальчик мне решительно нравился, в нем был стержень. Михалыч стал приезжать чаще, а не только для того, чтобы отвезти нас на очередной концерт. Забирал мальчишку в гараж, иногда просто катал по Москве и тогда Петька, вернувшись, рассказывал, захлебываясь от восторга:

– Дядя Миша мне порулить давал! Я даже сам вел автобус, целых сто метров!

Он вообще впитывал всё новое, как губка, хватался за все инструменты, требовал, чтобы научили. Я потихоньку учил играть его на аккордеоне, лишним точно не будет. Дядя Ёся занялся с мальчишкой нотной грамотой и сольфеджио. Он даже притащил метроном из своей мастерской в консерватории. На гитаре мальчик уже умел играть – немного, «дворовые» три аккорда. Но балалайка, за которой так и не вернулась Аврора, стала для него просто подарком. Он осваивал её с таким пылом, что порой приходилось отбирать инструмент.

– Ты пальцы-то береги, – говорил ему. – Доигрался уже до волдырей.

– А хозяйка не придет отбирать балалайку? – как-то спросил он, когда мы возвращались с концерта.

– Хозяйка балалайки теперь на другом «инструменте» играет, – дядя Ёся иронично усмехнулся, чем вызвал гневную реакцию нашей примы.

– Иосиф Самуилович, не надо пошлить! Здесь ребенок, а вы такие вещи говорите? – отчитала его Зинаида Ованесовна.

– А что я, таки сказал неправду? – возразил настройщик.

– Правду, – заржал в кабине Михалыч, – чистую правду! И ведь как хорошо она этим «инструментом» владеет! Абакумов, после того, как месяц назад увез Аврору с концерта, неделю на работу опаздывал. Найти нигде не могли, всё отмазывался, что оперативной работой с секретными сотрудниками занимается. Но наши-то в гараже знают, что это за «сотрудники».

– Еще один пошляк, – удрученно констатировала Зинаида Ованесовна. – Пойдем к Вове, – и увлекла мальчика в задний отсек, к столу.

– И что, она до сих пор с ним? – глухим голосом поинтересовался Лева Зайцев.

– А то? Говорят, Абакумов с женой разводится. Татьяна Смирнова с ним давно жила, с тридцатого года, все его похождения прощала, глаза на всех его баб закрывала. А вот Зорьку нашу Ясную простить не смогла, особенно, когда он на развод подал.

– Мне Мехлис рассказывал, что три Андрюши… – он заметил непонимающий взгляд Лёвы, который старался показать, что ему не интересно, но сам ловил каждое слово, и объяснил:

– Андреев Андрей Анреевич, он у нас начальник Комиссии партийного контроля. Так вот, жена Абакумова написала туда жалобу на мужа.

– Ого! И что? – Михалыч даже остановил автобус, высунувшись из кабины.

– Андреев сам такие вопросы решать не может, он пошел с этой жалобой к самому Сталину. Думали, тут начнется… А Сталин сказал: «Война идет, а вы тут в грязном белье копаетесь. Пусть разводится, пусть женится, лишь бы делу не мешало». Ну, Андреев так и передал, мол, Сталин разрешил. И всё, эта таки очень невоспитанная девушка теперь занимает очень хорошее положение. Я был приглашен к двоюродной сестре своей жены, и таки имею вам заметить, что обтесать это «бревно» до Буратины у Абакумова не получилось.

– Ты Аврору бревном назвал⁈ Зря, Ёся, совсем зря, – захохотал Михалыч и вернулся к рулю.

– Иосиф Самуилович, а как дела у Мехлиса? – я сменил тему разговора.

– Таки имею заметить, что товарищ Сталин Льва Захаровича любит. Он отправляет его формировать шестую армию, которая защищает подступы к Воронежу.

– Москва – Воронеж, хрен догонишь, а догонишь – хрен возьмёшь, – проворчал Лева Зайцев. – Нам еще долго в Москве сидеть?

– В августе еще несколько концертов, потом, как сказал Корзунов, мы поедем вот как раз к Воронежу. Так что, Иосиф Самуилович, есть шанс, что увидитесь со своим другом, – сказал я.

– Ой-вэй, да он в Москве бывает чаще, чем в Воронеже, – ответил дядя Ёся. – В воскресенье нас к Лёне Утесову пригласили, там встретимся. Таки да, что забыл сообщить… – он развернулся на сиденье вполоборота, посмотрел на меня с пока непонятным торжеством, но не утерпел и тут же продолжил:

– Ты тоже приглашен. И надо будет нашего мальчика взять.

– Которого из них? – я обернулся и посмотрел в конец автобуса, где Вова с Петькой играли в камень-ножницы-бумага.

– Петю. И, имею заметить, что таки надо быть обязательно. Будут очень серьезные люди на обеде, хотя посмотреть на него. Так что поедем на дачу к Утесову, на Николину гору.

Я усмехнулся: мечта мамы Нагибина – дача на Николиной горе. Надеюсь, её самой там не будет.

На этой неделе помимо госпиталей, предстояло принять участие в большом концерте, который должен состояться в субботу, в Центральном доме культуры железнодорожников. Лазарь Васильевич Каганович, нарком путей сообщения, хоть и сажал людей за малейшую провинность, но для своих работников ничего не жалел. Сейчас, в военное время, работа на железной дороге была мечтой многих. Это и усиленный паёк, и полное государственное обеспечение, и лучшие больницы Москвы. Насколько я помнил, именно с Кагановича пошло то, что Железнодорожные больницы стали лучшими в Советском Союзе.

Уже было известно, что с нами будет выступать детский хор и еще несколько пионерских коллективов. Директор Центрального дома культуры Железнодорожников специально позвонил Корзунову и попросил, чтобы репертуар был рассчитан на детскую публику.

– Счастливые часов не наблюдают, – заметил Иосиф Самуилович после разговора с директором.

– почему счастливые? – я не понял его метафору.

– Часов не наблюдает, – рассердился Иосиф Самуилович, – вот почему. За четыре дня ему подготовить новую программу – это таки немыслимо! И потом, кто у нас будет петь детские песни? Только ты и Петя. Я уже со своим голосом никак не спою, а уж Лева Зайцев с куплетами тем более. Не будет же он «Сизого голубочка» для ребятишек исполнять? А Вова? Ну таки про баню рассказывать детям – дурной тон.

– Не бойся, дядь Ёсь, придумаем что-нибудь.

Репертуар нашего Пети ограничивался пока только песней «Крейсер Аврора». Подумав об этом, я сразу вспомнил нашу предыдущую певицу и поморщился: ассоциации самые нехорошие.

– Нас пригласили потому, что часть хора в эвакуации, в Новосибирске, – тем временем продолжил Иосиф Самуилович. – Как сказал директор дома культуры, требуется дополнить. Таки что еще имею заметить, что сам хор относится к Дому детей железнодорожников, но это уже бюрократия.

Репетировали с Петей мы в актовом зале общежития, обычно позно вечером – после ужина. Получалось два-три часа перед сном, едва хватало, чтобы распеться. И старались петь тихо, чтобы не будить жильцов. Первую песню Петька выучил махом, она ему просто очень понравилась. Уже во вторник он спел её чисто, без ошибок, и слова не забывал, а вот со второй случился затык.

– Да что такое, Петя? Почему спотыкаешься на каждом шагу? – спрашивал его.

Он сопел, не отвечал, но спотыкался снова и снова.

– Нет, так дело не пойдет, – я уже устал объяснять ему, показывать, петь с ним – безрезультатно. – Четко изложи свои протесты против этой песни. Мы либо уберем твое беспокойство, либо уберем песню.

Он смотрел в пол, насупившись и молчал. Потом вдруг поднял голову, посмотрел на меня с тоской. В его синих глазах стояли слезы.

– Я знаю эту песню. Мне её мама пела.

И он очень тихо, почти шепотом, запел:

– Орленок, орленок, взлети выше солнца и степи с высот огляди! Навеки умолкли веселые хлопцы, в живых ты остался один. Орленок, орленок, блесни опереньем, собою затми белый свет. Не хочется думать о смерти, поверь мне, в шестнадцать мальчишеских лет.

– Петь, если не хочешь – не пой, – предложил я, но он упрямо мотнул головой и продолжил уже громче:

– Орленок, орленок, гремучей гранатой от сопки врагов отмело. Меня называли орленком в отряде, враги называли орлом. Орленок, орленок, мой верный товарищ, ты видишь, что я уцелел. Лети на станицу, родимой расскажешь, как сына вели на расстрел, – он пел, а по щекам текли слёзы.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок, песня показалась пророчеством. Отогнал от себя нехорошее предчувствие и снова попытался остановить Петю, но он вырвал свою руку из моей и продолжил петь:

– Орленок, орленок, товарищ крылатый, ковыльные степи в огне. На помощь спешат комсомольцы-орлята – и жизнь возвратится ко мне. Орленок, орленок, идут эшелоны, победа борьбой решена. У власти орлиной орлят миллионы, и ими гордится страна.

Допев песню до конца, он успокоился, вытер слёзы рукавом рубахи, не вспомнив про носовой платок, потом выпрямился, расправил плечи и сказал:

– Когда мама пела мне эту песню, я знал, что мной тоже будет гордиться страна.

Я прижал его к себе, обнял, и хотя сердце буквально обливалось кровью, сказал как можно торжественнее:

– Обязательно будет гордиться, Петр Баранкин! Вся страна будет тебя знать и гордиться тобой!

Глава 23

С Иосифом Самуиловичем мы разговаривали поздней ночью, на кухне, когда все, даже «совиная сова» Петька, заснули. Дядя Ёся заварил чай в своём антикварном чайничке и налил мне заварки. Потом щедро добавил кипятку, почти до краёв наполнив мой стакан в подстаканнике. Себе плеснул совсем немного, на дно фарфоровой чашки, тонкой и причудливо разрисованной. Разбавлять не стал.

– Не заснете. Куда такой крепкий на ночь? – заметил, кивнув на его кружку.

– Я сегодня спать не планирую, – ответил дядя Ёся.

– Нельзя мальчишку брать на фронт, – я пригубил чай, поставил стакан на стол и посмотрел на настройщика.

– Таки, а кто бы не имел совести с тобой спорить? – воскликнул он. – Детям на войне делать нечего, даже больше – детям на войне совсем не место.

– Есть мысли, как мальчика оставить в Москве? – спросил его.

– Какие мысли? Уже есть действия, и таки успешные! – воскликнул Иосиф Самуилович. – Вот в воскресенье поедем на дачу к Утёсову, там будут гости. И многие из них будут рады оставить нашего Колобка в Москве! Коля, ты не переживай, твой дядя Ёся уже обо всем подумал и таки очень серьёзно озаботился!

И я поверил ему. Иосиф Самуилович мог быть каким угодно, но он не был безразличным. Он очень переживал и за нашего Вову, и за Лёву и его непростые отношения с матерью, и за Ашотика, приговаривая: «Пусть у его мамы всегда будет нормальное давление!», и за меня – больше по поводу того, что меня постоянно дергают к Корзунову.

– Таки чтобы кроме Корзунова никто не имел права тебя отчитывать! – говорил он и добавлял:

– Отведи Бог от тебя НКВД во всех вопросах!

Сегодня он «беспокоился» за Петьку:

– Пареньку учиться надо, ему бы еще педагога хорошего, по вокалу.

Я взял с блюдца баранку, надкусил и почему-то вдруг вспомнил мультик: «Баранкин, будь человеком».

– Что будет с нашим Колобком, – сказал я, – зависит от нас. Он смелый мальчик, судьба у него трудная, но такой голос и такой талант нельзя закапывать в землю.

– Ой-вэй, кто бы спорил! – дядя Ёся отхлебнул из свой антикварной чашки, держа её двумя пальцами и отставив мизинец в сторону. – Я об этом думал, но предложить оставить ребенка в Москве без запасного гнезда для нашей юной певчей птицы не торопился.

– И у вас есть хороший вариант, Иосиф Самуилович? – спросил его очень серьёзно.

Но дядя Ёся отшутился:

– Человек предполагает, а Бог располагает, – он прошел к раковине, тщательно вымыл свою чашку и, обернувшись ко мне, серьезно произнес:

– Жизнь покажет.

На этом наш разговор закончился.

Ночью не мог уснуть, сначала ворочался, потом вроде начал задремывать. Сквозь сон увидел, как Иосиф Самуилович встал со своей кровати, надел на голову кипу, накинул на плечи и голову какое-то покрывало и, стоя, лицом в угол, тихо-тихо запел:

– Господи, как многочисленны враги мои, многочисленны поднявшиеся на меня! Многие говорят о душе моей: нет спасения ему в Боге! А Ты, Господи, щит для меня, слава моя, и возносишь голову мою. Голосом своим к Господу взываю, и ответил он мне с горы святой Своей…

Я повернулся на бок, оперся локтем о подушку, подпер голову и слушал. Он как-то почувствовал, что я не сплю, и тем же тоном, что бормотал молитву, сказал:

– Я особо не религиозен, да и не придерживаюсь всех ограничений. Сало ем, и таки не совсем понимаю, чем кошерное от не кошерного отличается. Но если помогает, то почему нет? – и продолжил молиться:

– А Ты, Господи, щит для меня, слава моя, и возносишь голову мою…

Он повернулся, вздохнул и как-то особо трагично сказал:

– Говорил мне отец: «Учи, Ёська, молитвы». Учил, когда в федер ходил… это школа начальная, еврейская, но кто в него не ходил? А потом как-то больше коммунистам верил, чем ребе. Коля, ты знаешь какую-нибудь молитву? Может, вместе помолимся?

– Нет, дядь Ёсь, я тоже как-то больше в Коммунизм верю.

Закрыл глаза, а в голове вдруг зазвучало: «Отче наш, иже еси на небеси да святится имя твое, да приидет слава твоя»…

Или не слава? Как-то по-другому? Так и заснул, не вспомнив.

Что такое слава, я почувствовал на собственной шкуре уже на следующий день. Мы только приехали в Центральный дом культуры Железнодорожников, как нас тут же окружили пионеры с цветами, пожилые женщины театрального вида, рабочие с железной дороги, несколько военных.

– Мы вас с утра ждем!..

– В клубе фотограф есть, можно с вами сфотографироваться?..

– После детского концерта перед нами выступите? – спросил военный. – Мы на фронт завтра уходим, бойцы будут рады.

– Вы в Главполитуправление заявку подайте, иначе нас за самовольство накажут, – ответил ему.

– Да мы подадим, обязательно! – воскликнул он. – Только задним числом, можно?

– Договорились. С какого вокзала отправляетесь? – спросил его.

– С Ленинградского, – ответил военный.

За сценой царила суматоха, руководитель хора пыталась добиться тишины, навести хоть какой-то порядок, но разве можно заставить молчать мальчишек и девчонок перед таким волнующим событием?

Дети пели первыми. Исполнили «Взвейтесь кострами», а потом, к моему большому удивлению «У дороги чибис».

– Ваша песня, – сказал хормейстер, после того, как ребятишки ушли со сцены. – Я как по радио услышал, так просто загорелся! Добился, чтобы мне скопировали запись, сам подобрал сопровождение песни, сам записал ноты для оркестра. И получилось же, получилось! Спасибо вам! – и он затряс мне руку.

– Да не за что, пойте на здоровье, – ответил ему. – Песни – они общие, они для всех. Когда душа поёт, она автора не спрашивает.

– Хорошо сказал, – кивнул Михалыч.

Он тоже участвовал в этом концерте, с Вовой жонглировали гирями, пока мы пели «Богатырскую нашу силу».

Потом объявили сольный номер Петра Баранкина.

– Петька, ты главное не бойся, – наставлял его. – Выбери себе одного человека в первых рядах и смотри на него. Как будто только ему поешь.

– Не учи ученого, – ответил мальчик и вышел на сцену.

Когда он запел, в зале стихли все звуки:

– Остался дом за дымкою степною, не скоро я вернусь к нему обратно Ты только будь, пожалуйста, со мною, товарищ Правда, товарищ Правда! Ты только будь, пожалуйста, со мною, товарищ Пра-а-авда!

Он пел, а я представлял Павку Корчагина, в буденовке с красной звездой, с шашкой наголо, на коне. Конкин сыграл так, что в памяти всех, кто смотрел этот фильм, навсегда остался Павкой Корчагиным – единственным, неповторённым никем.

– Я всё смогу, я клятвы не нарушу. Своим дыханьем землю обогрею, ты только прикажи – и я не струшу, товарищ Время. Товарищ Время! Ты только прикажи и я не струшу, товариш Вре-е-емя!

Мне «Товарищ Время» приказало жить здесь и сейчас, и я не струшу, я проживу эту жизнь и пойму, почему именно я. Или не пойму… Но не струшу!

– Я снова поднимаюсь по тревоге, и снова бой, такой, что пулям тесно. Ты только не взорвись на полдороге, товарищ Сердце, товарищ Сердце! Ты только не взорвись на полдороге, товарищ Се-е-ердце!

Я будто выпал из реальности, был одновременно во всех советских фильмах о Революции и о Великой Отечественной Войне. Вот Глеб Жеглов и Володя Шарапов после окончания этой войны борются с преступностью; вот Штирлец и его семнадцать мгновений весны, каждое – как последнее; вот Нонна Мордюкова в роли комиссара, оставляет новорожденного сына чужим людям, евреям, чтобы пойти со своим полком в атаку, с наганом в руке, в цепи, потому что она – Комиссар!

– В большом дыму и полночи, и полдни, а я хочу от дыма их избавить, ты только всё, пожалуйста, запомни, товарищ Память, товарищ Память!

А мне вдруг стало так горько: ведь в будущем люди забудут, отчаялись и забудут, как в революции и войне «закалялась сталь» советского народа…

– Ты только всё пожалуйста запомни, товарищ Па-а-амять!

Зал просто взорвался: аплодисменты, крики. На сцену взобрались железнодорожники и военные, присутствующие на концерте. Нашего маленького певца качали, потом обнимали, благодарили.

За кулисы он ушел нескоро, с полными руками цветов. Глаза нашего Колобка сияли, сам он просто светился.

– Я тут часто мимо ходил, но даже не мечтал, что петь буду здесь, со сцены, – выпалил он и вдруг ткнулся мне в плечо и заплакал.

– Спасибо… – едва слышно прошептал мальчик.

– Тихо, тихо, сынок, – успокаивал его совсем по-стариковски, не думая, как выгляжу со стороны. – Ты огонь и воду прошел, остались медные трубы.

А на сцене Вова отбивал чечетку. С таким азартом, с таким огнем, что работник сцены, смотревший концерт из-за кулис, испугался:

– От ведь что творит! Проломит сцену, как есть, проломит!

Сцена выдержала и чечетку, и пляски профессионального коллектива из этого же дома культуры, и гимнастические номера акробатической секции.

Потом Зинаида Ованесвна смела новую песню, её мы с ней разучили тоже специально для этого концерта. Наша прима сегодня была одета просто – обычное платье, на плечах Павлово-Посадский платок.

– На плече твоем до зари лежать, о любви шептать ночью вешнею. Сыновей рожать, дочерей рожать, исполнять свое дело вечное…

Я аккомпанировал на аккордеоне, тот же, на сцене. Зинаида Ованесовна пела, а я смотрел в зал. У кого-то светлели лица, кто-то из женщин вытирал слезы, а кто-то плакал, совсем не стыдясь этих слез.

– Довоюй, родной! Дотерпи, родной! Не давай вздохнуть злому ворогу! Мы за вас горой, вы за нас стеной, всё у нас с тобой нынче поровну.

Заметил среди зрителей Капитолину Ивановну, она что-то говорила женщине, сидевшей на ряд впереди неё. Когда женщина, с которой беседовала коричневая тётка, повернула лицо к сцене, я едва не присвистнул – и эта кобра здесь! Нагибина слушала внимательно, но на её лице то и дело мелькала кривая улыбка.

– Как мы держимся – у людей спроси. Посчитают пусть люди добрые, сколько баб теперь на большой Руси до замужества стали вдовами.

Женщин среди работников железной дороги было много, некоторые пришли на концерт в спецовках, многие стояли в проходах, в зале яблоку было негде упасть. А мне в глаза всё лезло ухоженное лицо и идеальная, волосок к волоску, прическа Нагибиной. Женщины, для которой война – «мать родна».

– Я бы выпила, да запал не тот, я сплясала бы, да не хочется. Это жизнь идет! И война идет. Неизвестно что раньше кончится…

После неё дядя Ёся, который теперь стал партнёром в песне «Сизый голубочек», смешил зал, очень натурально изображая воинственного дедка. И пел таким голосом, с такой интонацией, что зрители покатывались со смеху. Кто-то с задних рядом очень музыкально, в мотив, свистел.

Когда на сцену снова вышел Петя Баранкин, смех смолк. Юного певца встретили аплодисментами. Мальчик поклонился зрителям, как его научила Зинаида Ованесовна и кивнул мне. Я заиграл родную до боли мелодию.

– Солнечный круг, небо вокруг, это рисунок мальчишки. Нарисовал он на листке и написал в уголке: пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет небо, пусть всегда будет мама, пусть всегда буду я!

Зрители хлопали, Вова стучал на тамтамах.

А Петя пел так, что сердце взлетало вместе с песней, туда, где солнце и небо, где еще жива мама.

– Милый мой друг, добрый мой друг, людям так хочется мира. И в тридцать пять сердце опять не устаёт повторять, – пел мальчик, а я, слушая его ангельский голос, пытался вспомнить песни, которые исполнял Сережа Парамонов.

– Тише солдат, слышишь солдат – люди пугаются взрывов. Тысячи глаз в небо глядят, губы упрямо твердят: пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет небо, пусть всегда будет мама, пусть всегда буду я.

Припев я пел вместе с мальчиком, а сам думал в это время: «В моём случае „пусть всегда буду я“ исполнилось буквально».

Эта песня завершала концерт. Артисты – не только мы, но и все, кто принимал участие в концерте, вышли на последний поклон.

А когда ехали домой, Петя подсел ко мне и очень серьезно спросил:

– Дядь Коль, а что такое медные трубы?

– Это слава и почести, к которым человек привыкает, а когда эти почести кончаются и слава проходит, человек вдруг обнаруживает, что без них не может. Некоторые даже заболевают, – объяснил я.

– Как алкаши, когда у них выпивки нет? – провел аналогию Петя.

– Таки да, хорошая метафора, – похвалил мальчика Иосиф Самуилович.

– ну что, инструменты забирать не будете? Завтра с утра на вокзал вас отвезу, – спросил Михалыч, остановив автобус у общежития.

– Я свою скрипку из рук не выпускаю, – проворчал Иосиф Самуилович, первым покинув автобус.

Пока мы возились с вещами и реквизитом, Иосиф Самуилович поднялся по ступеням, вошел в двери, но тут же выскочил назад. Лицо его было белым, глаза едва не вылезали из орбит.

– Господи, что еще? – вздохнул Михалыч.

– Зоя! Зоя родила! – выкрикнул Иосиф Самуилович, запрыгивая в автобус. – Василий Егорович сообщил. Вацлав звонил, просил передать.

– Ох! Ей же еще рано! В конце октября только, – воскликнула Зинаида Ованесовна.

– Так, Петя, за Вову сегодня отвечаешь ты. Накорми ужином и проследи, чтобы он не ходил на улицу. Если потеряется, будет очень плохо, – я посмотрел на Иосифа Самуиловича и уточнил:

– В каком она роддоме?

– Гауэрмана, – ответил настройщик.

Я проводил взглядом наших мальчишек (Вову по-другому назвать язык не поворачивался) и попросил Михалыча:

– Подвезете?

Тот молча кивнул.

Роддом находился на Арбате и доехали мы до него быстро. Сразу в риемном покое наткнулись на бледного, взволнованного Вацлава. Он вышагивал от стены к стене, тяжело опираясь на трость.

Санитарка, которая домывала полы в приёмном, встала, оперлась на швабру и заботливо предложила:

– Да вы присядьте уже, папаша. Что вы так волнуетесь? У нас врачи опытные, акушеры тоже. Детские врачи вообще лучшие в мире, – она слегка преувеличивала и, видимо, привычно – сколько таких «папаш» ей пришлось успокаивать?

– Как она? – кинулся к другу Лёва Зайцев.

– Плохо, – ответил Вацек. – очень плохо. Схватки внезапно начались, а она дома с мальчишками. До двери не смогла дойти. Хорошо старший, Сашка, позвонил мне на работу, сказал, что маме плохо. Я скорую вызвал, сам сразу домой. Пока доехал, её уже увезли сюда. Сейчас спасают…