Текст книги "Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 12

– Погоди, – остановил его. – Может, зверь какой.

Вытащил из кучи хвороста для костра обломок древа потяжелее и запустил его в сторону елей.

– Ай! – раздалось из зарослей.

– Руки вверх! – тут громко выкрикнули из темноты, но голос, сначала нарочито грубый, сорвался на подростковый фальцет и впечатление тут же смазалось привычным, видимо, обращением:

– Дяденьки, стрелять буду!

– И часто ты в дяденек стреляешь? – крикнул в ответ.

– Если ты враг или шпион, выстрелю не думая. Не веришь? – крикнул невидимый пока наблюдатель.

Послышался тихий разговор – в кустах совещались человека три – не меньше.

– Артисты мы, в Слободу едем, – стараясь говорить как можно спокойнее, ответил Иосиф Самуилович.

– Советские артисты на немецком автобусе не ездят, – тут же резонно возразили из-за елей. – Мы давно за вами наблюдаем. Вы кто? Шпионы? Полицаи? Предатели?

– Наблюдаете давно, значит, точно слышали, как мы поем? – я говорил мягко, чтобы не напугать ребятню.

– Слышали! И попугая вашего видели, такой смешной! – это сказали явно девчачьим голосом.

– Боец Анфиса, не отвлекаться, – тут же одернул девчонку подросток с ломающимся голосом. – Веди допрос строго, как я тебя учил.

– Вот что, допросчики, у нас еще каша осталась с ужина. Есть хотите? – выкрикнул дядя Ёся и полез поварешкой в котелок.

– Хотим! – третий голос был совсем детским.

Тут же послышался звук подзатыльника и хныканье:

– Ну, Васька, ну есть-то охота…

В кустах закопошились, послышался приглушенный спор.

Я достал красные корочки и, подняв руку вверх, крикнул:

– Ребята, вот удостоверение личности начальствующего состава РККА, я медленно подойду, пусть кто-нибудь… кто умеет читать… выйдет, посмотрит.

– Тоже сказал! Что мы, в школе что ли не учились? – в голосе подростка послышалась совсем детская обида. – Анфиска у нас вообще отличница, её даже в пионеры первой приняли. А я ударник.

– А я в третьем классе учусь, – добавил младший наблюдатель. – В четвертый должен перейти.

Я встал, сделал несколько медленных шагов к елям. Главным было не напугать детей, выстрелят еще со страху.

Ко мне навстречу вышел паренек лет двенадцати, грязный, в штанах с дырами на коленях. В руке он держал карабин.

– Ты, дружок,палец-то с курка убери, – попросил его. – Пальнешь ненароком, потом сам же жалеть будешь. Там-то твои друзья наверняка не безоружные и на мушке меня держат?

– Ага! – кивнул парнишка, нервно глянув в сторону елей.– Давай документ!

– Ага, щас, – ответил ему тем же тоном. – Так читай, с моих рук.

Опустил красную книжечку на уровень его глаз, парнишка посмотрел на фотографию, потом на меня, потом снова на фото. В елях послышался шум, вскрик, возня. Подросток оглянулся. Шаг, захват, егокарабин полетел в траву.

– Пусти руку! – завопил он.

Из-за елей вышел Михалыч с карабинами в руках. Следом за ним вышел Хазе, волоча за собой двоих брыкающихся ребятишек – девочку лет десяти и мальчишку чуть старше. Пока я отвлекал «главного», а Иосиф Самуилович нарочито громко гремел посудой, мои друзья тихо обошли ели и’обезвредили' остальных «разведчиков».

Дальше разговор шел уже у нашего костра.

– Просто мы давно не ели, слабые, вот вы нас и взяли, – старший насупился. – А так-то мы бы вам показали, где раки зимуют.

– Таки в чем вопрос? – дядя Ёся сунул ему миску с кашей и протянул ложку. – Ешьте,чтобы вам быть здоровенькими. Имею заметить, какие у вас тут раки? Вот у нас в Одессе раки – таки да, настоящие! А еще крабы, еще мидии, и осьминоги тоже очень вкусные.

– А осьминогов разве едят? – глаза девчонки, и так круглые, округлились еще больше.

Она всплеснула ладошками, но, нахмурившись, возразила:

– Вы, дяденька, обманываете, наверное. Осьминогов не едят.

– Ой-вэй, где мы, а где те осьминоги, я вас умоляю! Тут у нас каша, – дядя Ёся сунул ей тарелку. – Ешь давай.

Девочка, было, потянулась, но тут же отдернула руку.

– Нам нельзя, у нас малышня голодная, – тихо сказала она, сглотнув слюну.

Мальчишки тоже молчали, но взгляда от еды не отводили.

– Давайте ешьте и ведите нас к своей малышне, накормим, еда еще есть, – я взъерошил волосы младшего мальчишки, тот дернул головой, возмущённо глянул на меня, но миску с кашей взял.

Ели они быстро, жадно, однако добавки просить не стали. Пока они стучали ложками, я ничего не спрашивал. Подождал. Пока дети закончат есть.

– Итак, молодые люди, я – Николай, это, – показал на Иосифа Самуиловича, – дядя Ёся. Михалыч и Максим Гансович, – представил остальных.

– Гансович! – тут же вскинулся старший мальчик. – Фашист что ли?

Я опустил руку ему на плечо, усаживая на место.

– Немец – это национальность. Не все немцы – фашисты, – объяснил коротко, не вдаваясь в подробности. – Как вас зовут и как вы в лесу оказались?

– Я – Васька Соколов, – ответил старший мальчишка. – Это Анфиска, моя сестренка. Она младше на год. Мы из Ильино. А Васька, – он кивнул на маленького мальчишку, – он с Матреной Исаевной из самой Слободы идет. А мы с сестренкой после бомбежки в лес ушли.

– А родители ваши где? – я задал вопрос и тут же пожалел об этом.

Из глаз девочки брызнули слезы, Васька обнял сестру за худенькие плечики и попытался утешить:

– Не реви, Анфиска, может, они живые, так же вот, как мы, к нашим вышли. Там партизаны в лесу, может, они у Бати в отряде уже.

– Правда? – прошептала девочка.

– Правда, – ответил ей брат, но уверенности в его голосе не было.

– Проводите нас к вашей Матрене Исаевне, – попросил я, вставая. – Иосиф Самуилович, вы остаетесь у автобуса – мало ли что. Ну, ребятня, куда идти?

Идти было недалеко, метров триста по небольшой тропке за елками.

– Нам тут каждый кустик известен, -рассказывал старший мальчик, пока мы шли. – У нас в Ильино склад был, партизаны продукты для отряда Матрены Исаевны оставили… Нам заранее сообщили, что дети будут выведены из района. В эвакуацию поедем.

– Ага, тех кто старше в училище ФЗО оформить обещали, а нас в школы, – добавила девочка.

– Не перебивай, Анфиска, – одернул её брат. – Короче, мы ждали, пока из Слободы подойдут, потом с ними готовились уйти, а тут налет. Столько самолетов было, аж в несколько заходов летали. Всю деревню зажигалками засыпали…

– А мне ребята сказали, что кто-то навел, – добавила девочка. – Вот как бы немцы о нашей деревне узнали? Никак. И что продукты партизанские у нас хранятся, тоже никак не узнали бы.Я бы этого предателя своими руками бы застрелила, – и она прижала к груди карабин так, как будто держала в руках куклу.

– Ну мы еще разберемся, кто это сделал, тогда будет над ними наш партизанский суд, – очень серьезно заявил Васька и сменил тему:

– Вот видишь, Анфиска, а ты не верила, что мы дойдем до наших.

Мы вышли к лагерю, хотя лагерем эту хаотичную стоянку назвать можно было с большой натяжкой. Наспех сделанные шалаши, кое-где еле теплились костерки.

– Следите за огнем, – произнесли взрослым голосом, – чтобы не разгорался сильно. У кого есть котелки, воду нагрейте на всех. В лес чтобы ни шагу, грибы, ягоды – все завтра. Сегодня терпите уже, до наших немного осталось.

Я подошел к женщине, которая не видела нас, стоя спиной.

– Матрена Исаевна! Мы к нашим вышли! – крикнул Митяй.

Женщина резко обернулась и, вдруг охнув, схватилась за живот – беременность месяцев пять-шесть была очень заметна при её худобе.

– Митяйка, ну нельзя же так пугать, – выдохнула она, опускаясь на пенек.

Я поддержал её, помогая устроиться. Она поправила на животе складки платья, вытянула босые, грязные ноги. Отметил отечность – и руки, и ноги больше походили на подушки, лицо тоже было одутловатым.

– Беременность тяжело проходит, – заметив мой взгляд, сочла нужным пояснить она.

Нас обступили дети. Я смотрел на них и ничего не мог сказать, горло будто перехватило. Сейчас любые слова мне казались пустыми, лишними.

Напряжение момента снял Хазе. Он провел рукой у ужа ближайшего ребенка и разжал ладонь – горсть 'Дунькиной радости вызвала восторженный смех.

– Берите, не стесняйтесь, он раздал детям конфеты. – В автобусе еще есть.

Матрена попыталась встать, но не смогла.

– Вася, помоги, – попросила парнишку.

– Да вы отдыхайте, – я подошел ближе. – Матрена Вольская? – спросил её, вспомнив, что читал о подвиге этой женщины в своей прошлой жизни.

– Да, это я, – ответила она. – А вас за нами послали? Должны были сообщить, что мы вышли.

Разговор был недолгим, Матрена расстроилась, узнав, что мы не за ними, и что у нас всего один автобус. Детей с ней было больше трех тысяч человек, выходили из Слободы две тысячи, и раньше времени – немцы пошли в наступление неожиданно. Детей спасали от угона в Германию. По пути из сожженных деревень прибилось еще тысячи полторы ребятишек.

– У нас только автобус, давайте тех, кто ослаб, болен, кто помладше вывезем. Михалыч, до поста за сколько домчишь? – я повернулся к шоферу.

– Да быстро. Только надо автобус разгрузить. Так-то человек пятьдесят влезет, если друг на друге сидеть будут, – ответил он.

– У нас есть продовольствие. Немного, но перекусить хватит, – я посмотрел на сгрудившихся вокруг детей. – Давайте, кто посильнее, с нами к автобусу.

Полночи прошло в хлопотах. Разгрузили автобус, накормили детей. А из темноты подходили все новые и новые группы…

Михалыч выехал перед самым рассветом. Зинаиду Ованесовну отправили с детьми. Со скандалом, но удалось оставить в автобусе Вову.

– Матрена Исаевна, он от ваших ребятишек только размерами отличается, – объяснил я. – А так по уму многие из ваших повзрослее него будут. За детей не волнуйтесь, все будет в порядке.

– Вот списки, – она сунула Михалычу несколько листов, исписанных карандашом, отделив их от толстой пачки бумаги. – У нас тут все в порядке, ни один ребенок не должен пропасть.

– Не волнуйтесь, – успокоил её Михалыч, – не пропадут. Николай, – он повернулся ко мне, – от блок-поста отправим еще машины и оттуда же сразу сообщим в Торопец. Вы двигайтесь нам навстречу.

Я проводил взглядом автобус и повернулся к беженцам.На нашу полянку подтянулись почти все. Две последние группы вышли уже после того. Как автобус выехал с поляны на гать. Эти группы детей сопровождали взрослые женщины.

– Екатерина Громова, – представилась одна и кивнула в сторону товарки:

– А это Варвара Полякова. Что дальше? Дети устали, нужен отдых.

– Немцы перешли в наступление, тут не до отдыха, – ответил ей. – Час, не больше, и то для тех, кто только подошел. Васька! – я поискал глазами долговязого подростка. – Василий, – положил руку ему на плечо, – поднимай свою группу и выдвигайтесь. Дядя Ёся идет с вами, дальше можно по открытой дороге идти. Мы следом пойдем. И… карабин держи наготове.

– Не учи ученого, – буркнул парнишка, скомандовав:

– Подъем, пацаны!

Машины с блок-поста мы встретили ближе к обеду, бойцы быстро организовали посадку, но сколько детей поместилось в трех кузовах?

– Ребята, стоя, теснее прижимайтесь друг к другу, – командовал я.

– Лучше плохо ехать, чем хорошо идти, – пытался шутить Хазе.

– Там уже сообщили в штаб армии, – сказал водитель другой машины, – еще выехал транспорт. Вы, главное, продержитесь.

Мы продержались. До вечера. день шли, ночь провели в лесу, благо, Хазе захватил из автобуса маскировочную сетку, так что даже костры разожгли, приготовили нехитрый ужин. Кашеварил я. И еду делил тоже я, стараясь, чтобы хватило всем.

– Ты сама ешь, – услышал я за спиной.

Оглянулся. Васька сердито выговаривал девочке, но та молча скормила свою порцию щенку.

– Сама с ног падаешь, а животину кормишь, – ругался он. – Вот зачем ты его с самого Исаево за собой тащишь?

– Он маленький, – коротко ответила девочка, взяла щенка на руки и прижала к груди. – Жалко же!

Пес лизнул её щеку, проворчал что-то на своем собачьем и затих.

– Ну вы посмотрите на неё, товарищ командир, – посетовал Васька. – Всю дорогу от самого Ильино тащит с собой собаку.

Я ничего ему не ответил. Стоял и смотрел на своих подопечных. Кто-то спал, просто свалившись на землю, одна девчонка всхлипывала, утирая слезы. Её успокаивала другая, постарше. Варвара Полякова поехала сопровождать вторую группу детей, а Екатерина Громова осталась. Вольская, не смотря на все наши уговоры, тоже не уехала, хотя ей идти было трудно. Я вспомнил, что на самом деле, в той моей жизни, этот детский переход случился в конце июля, почти на полтора месяца позже. И немцы начали наступление в этом районе тоже на полтора месяца позже…

Щенок на руках девочки тихо зарычал и вдруг громко гавкнул. Я подхватил шмайссер, крикнув:

– Стой, стрелять буду!

– Тихо, свои, – донеслось из-за деревьев.

На поляну, не спеша, но уверенно, будто знали, кто мы, вышли люди. Их было трое: молодой парень с немецким автоматом, крепкий мужик в фуфайке, и еще один – с окладистой бородой, кряжистый, лохматый. Между ними, чуть впереди, спотыкаясь о кочки, шли двое пленных.

– Немецкий кто-нибудь знает? – крикнул бородатый. – Языков взяли, срочно разговорить нужно.

Я подошел ближе.

– Зачем немецкий? Тут и по-русски хорошо говорят, правда же? – усмехнулся, глядя в лицо тому пленнику, что пониже ростом. – Что, быстро же ты предал Родину…

Человек в немецкой форме вздрогнул, поднял голову и посмотрел на меня.

– Ненавижу… – злобно прошипел он. – Всех вас ненавижу. Все отняли. У нас все было. Дома в Москве, прислуга, магазины. Что мне предавать? Ваше равенство в нищете?

Его ноздри раздулись и побелели, губы сжались в нитку, щетка усов топорщилась под носом.

– Недолго ты в штрафбате продержался, – я перекинул автомат за плечо.

– Нашли дурака под пули лезть, – бывший снабженец сплюнул. – Я в первом же бою прикинулся мертвым, а там просто поднял руки и пошел к освободителям…. Там уже объяснил, кто я и что…

Его перебил второй пленный, выдав тираду на немецком. Услышав немецкую речь, попугай, до этого мирно сидевший на плече Хазе, захлопав крыльями, заорал:

– Ахтунг! Ахтуг! Панце-ррр!

– Немцы прорвались в Слободу. Немного, но специальный отряд, – перевел Хазе и тут же спросил:

– Дирлевангер?

– О, я, я! – немец радостно ощерился. – Вам есть гросс капут!

Максим Гансович задал еще вопрос. Пленный рассмеялся и, нагло посмотрев на нас, потом перевел взгляд на детей за нашими спинами и начал с каким-то извращенным смаком говорить. Речь была похожа на гавканье, с прихохатыванием, причмокиванием, глаза сально блестели. В какой-то момент он облизнул губы.

Хазе слушал, лицо его белело, становясь похожим на гипсовую маску.

– Хальт ди клаппе бастард, – произнес Хазе.

Но фашист расхохотался.

– Кюс майнен арш! – выкрикнул он сквозь смех и замер, на полуслове захлебнувшись кровью. Какой-то миг смотрел на нас, глаза затянуло пеленой и он рухнул. За спиной кто-то из детей испуганно вскрикнул, кто-то заплакал.

Я не понял сначала, кто выстрелил, и только когда второй – предатель – заорал:

– Не стреляйте, в меня не стреляйте! Я все скажу, все скажу! – и рухнул на колени перед Хазе.

Я перевел взгляд на его руки – старик сжимал парабеллум побелевшими пальцами.

– Ну ты что творишь? Нам сведения нужны, – воскликнул бородатый партизан.

– Батя с нас голову снимет, – вздохнул второй, в фуфайке.

– Это не человек, это хуже зверя, – ответил ему Хазе. – В команде «Дирлевангер» собраны такие подонки, каких свет не видывал. Начинали они как браконьеры. В лесу как дома. Передайте это вашему командиру. А детей надо срочно уводить, – он повернулся ко мне. – Времени у нас немного.

– А с этим что делать? – парень пнул снабженца-перебежчика носком сапога.

– А что с предателями делают? – ответил ему и попросил:

– Только не на глазах у детей, им этого хватило, – и я кивнул на труп немца.

Выстрел услышали минут через пять после того, как партизаны скрылись за деревьями. С ними ушли ребята постарше, человек двадцать. Совсем мальчишки, по четырнадцать-пятнадцать лет.

Лагерь свернули быстро и дальше шли уже не скрываясь, по лежневке. Впереди Екатерина Громова, замыкали мы с Хазе. Старик никак не мог успокоиться после разговора с фашистом.

– Максим Гансович, что он вам на самом деле сказал? – тихо спросил его.

– Язык не буду марать, повторяя его слова, – ответил старик. – Впервые мне стыдно, что я одного рода с этим зверьем.

И надолго замолчал.

Шум моторов услышали издалека. Никогда еще не радовался так сильно грузовикам. Наш автобус возглавлял колонну из пяти полуторок.

– За детьми выслали из Торопца транспорт, – быстро сказал Михалыч. – Зинаида с Вовой в порядке. Ваши инструменты тоже.

– Какие инструменты? Давай быстро грузиться, – я подталкивал детей к дверям.

– Я на блок-посте всех выгрузил, оттуда заберут. Сам скорее за вами, – говорил Михалыч, подсаживая тех, кто поменьше в подошедшие машины.

– Быстрее! – крикнул я водителям. – Быстрее с посадкой и гоните что есть мочи. Фашисты по пятам идут!

Грузились торопливо, автобус стал похож на бочку с селедкой, последние уже буквально втискивались. Двери Михалыч не закрыл, на подножке висели еще три парня. Он первым тронулся с места.

В полуторках дело обстояло не лучше, но погрузились все. Мы влезли в кузов последними, и я уже хотел хлопнуть по кабине, чтобы машина трогалась, как раздался крик:

– Щенок! Где мой щенок!

Собачонка ковыляла к машине, припадая на переднюю лапу. Анфиска зарыдала. Хазе спрыгнул прежде, чем я успел среагировать. Подхватил щенка, подбежал к к кузову и поднял его вверх. Детские ручонки подхватили скулящего щенка.

Я спрыгнул на лежневку, подбежал к кабине и постучал по ней.

– Жми! – крикнул водителю.

Выстрела не услышал из-за шума мотора. Оглянулся – Хазе лежал на спине, остановившийся взгляд уперся в небо. Гоша-хороший кружил над ним и кричал:

– Ахтунг! Панцер!

Второй выстрел прозвучал почти рядом. Попугай захлебнулся криком и яркой тряпочкой упал на грудь своему хозяину.

Я подбежал к Хазе, приложил пальцы к шее. Старик был мертв.

Глава 13

В зарослях справа от меня громко захохотали, послышалась немецкая речь. Пуля свистнула рядом, обожгло плечо. Я метнулся с лежневки, скатился в ёлки с противоположной стороны дороги. Дал короткую очередь из шмайссера.

Звук моторов удалялся…

«Господи, пусть дети доедут до наших», – подумал я. Взгляд то и дело возвращался к ярким перьям попугая. Сволочи! Вот просто выстрелить в безобидную птицу, это кем надо быть? Хотя… что им птица?..

По рукаву потекла кровь, я провел ладонью другой руки – царапина. Зацепило вскользь.

Я перекатился на бок, осторожно выглянул. Еловые иголки хлестнули по лицу. Метрах в тридцати, у самой обочины, темнела фигура. Фашист стоял вполоборота, вскинув карабин, и всматривался в ельник. Второй, судя по шороху, заходил правее.

– Ну, давай, давай, – прошептал я. – Еще ближе…

Он сделал пару шагов в мою сторону, повернулся. Я поймал его на мушку, чуть ниже каски и плавно потянул спусковой крючок. Короткая очередь – в три патрона…

Немецдернулся, выронил карабин. Согнувшись, упал, каска стукнула о край лежневки. Второй сразу ответил – пуля срезала ветки над моей головой. Я вжался в землю, перекатился влево. Попал ногой в яму, вода попала в сапог.

Сменил позицию. Снова дал очередь.

– Не трать патроны, – услышал совсем рядом. – Сейчас наши подойдут.

Ко мне подполз бородатый партизан, один из те троих, что выходили к нашей стоянке с пленными.

– Прикрой, – попросил его и метнулся на лежневку.

Стрельба возобновилась, но я не думал. Я подхватил Хазе, дотащил его до края дороги. Гоша-хороший трепыхнулся.

Живой?

Нет. Показалось.

Все заняло, наверное, секунды, но для меня время будто замедлилось.

Вот пули взбивают сор под ногами…

Длинная очередь из-за спины…

Молодой парень, тоже один из тех троих, подхватывает тело Хазе, помогает стащить с лежневки…

Я не даю попугаю упасть, ловлю его яркую тушку у самой земли…

Снова ёлки…

Крепкий, забористый мат бородатого…

Еще очередь…

И крики с той стороны дороги:

– Партизанэн! Сдавайс!

Стрельба прекратилась.

– Уходим, – сказал бородатый.

– Похоронить надо, – я смотрел на тело Хазе.

– Ничем ты ему не поможешь, – произнес третий партизан.

Он провел рукой по лицу старого немца, закрывая покойнику глаза.

Молодой дернул меня за рукав:

– Давай за нами, – и быстро скрылся в ельнике.

Я бросил последний взгляд на соратника, тайком перекрестился. Партизан в фуфайке все же заметил и хмыкнул:

– Крестись не крестись, а прав, – заметил он, увлекая меня за собой. – Под огнем атеистов нет. А этих долго выслеживали, – говорил но, ныряя под ветви, – сейчас наши подойдут, жарко будет. А нам надо последних ребятишек вывести.

– Разве не всех забрали? – спросил, догнав его метров через десять.

– Там еще с трех деревень беженцы. Старики, женщины с детьми. Да и у нас всех, кто зеленый, в тыл решили отправить. Батя сказал, учиться им надо, а не воевать.

– И правильно, – заметил бородатый, – после войны кто будет страну поднимать?

Он шел первым, почти не глядя под ноги.

– В лесу нет дорог, – сказал он, будто прочел мои мысли. – В лесу только направление, а его надо просто уловить.

Позади во всю шел бой. Стрельба, взрыв…

– Наши подошли, – воскликнул парень.

– Сейчас к лежневке и на ту сторону, – скомандовал бородатый.

Когда мы подошли к месту боя, все уже было кончено. Двое немцев лежали у самой гати – тот, которого я пристрелил, и его напарник. Чуть дальше, в лесу еще пятнадцать человек. Трупы изрешечены осколками. Наших было немного, всего четверо.

– Не стали церемониться, забросали гранатами, – сказал широкоплечий, высокий партизан в летном шлеме.

Он обернулся и я, увидев его лицо, выдохнул:

– Ашот⁈

– Откуда меня знаешь? – и строго посмотрел на меня из-под кустистых бровей.

– Мама твоя фотографию показывала, – ответил ему, – она на неё каждый день смотрит и плачет.

– Вай! Чего плакать, а? Я ей письмо писал, сказал, чтобы не плакала, – говорил он, собирая немецкие карабины. – Она в Москве?

– Нет, здесь была. Наша агитбригада в Слободу ехала, концерт должны были дать для жителей и партизан, – я нагнулся, поднял с земли немецкий рюкзак, вытряс содержимое на землю.

Бинт выпал последним. Рванул зубами бумагу, отмотал конец и перетянул рану. Саданит, задело вскользь, но кровь надо становить.

Партизаны быстро обыскали трупы, кто-то добил раненого…

Война описывалась обычно приглажено, в текстах обходили любые моменты, которые могли задеть чувства читателя – там, в (прошлом?) будущем, где вторая мировая давно уже история.

Хазе похоронили там же, у края лежневки. Болотистая почва поддавалась легко. Камней не нашлось, их практически не было поблизости, поэтому ограничились земляным холмиком и крестом, наспех сбитым из палок. Я вырезал на деревяшке: Максим Гансович Хазе и Гоша. Подумал и снизу нацарапал химическим карандашом: «Геройски погибли, спасая детей». Минуту постояли, сняв головные уборы.

– Ну все, надо идти, – сказал Ашот, нахлобучив на черную шевелюру кепку. – Веди, Наум.

Вперед вышел мужичок в фуфайке и быстро пошел меж елей. Остальные за ним цепочкой. Я шел третьим, впереди – бородатый, позади меня Ашот Казарян.

Наш проводник шел быстро, под ноги не смотрел, угадывая дорогу по ему одному известным приметам.

– В лесу пути нет, дороги тоже нет, надо просто чувствовать направление, – сказал бородатый, оглянувшись. – Дальше болота, ступай шаг в шаг.

Земля стала мягче, под ногами хлюпало. Длинные жерди были уже приготовлены. Дальше путь лежал по тропе, едва заметной в затянутой зеленой ряской воде. Если не знать заранее, где она начинается, никогда не догадаешься., что здесь можно пройти.

Шли быстро, но тропа кончилась неожиданно – впереди поросшие мхом кочки, островки осоки. Деревья здесь торчали из воды в наклон, верхушки вопросительными знаками пригибались к воде. У многих верхушки обломились и стволы торчали голыми палками.

Совсем не к месту вспомнилось, как однажды, в той далекой теперь для меня прошлой жизни, был в гостях у друга и, во время перекура на балконе, смотрел вниз. Там так же, в наклон, стояли две березы.

– Баба Маня из сорок третьей квартиры говорит, что здесь место плохое, энергетика хреновая, – со смешком поведал друг. – Мне теперь супруга покоя не дает, говорит, с фэншуем здесь напутано, надо переезжать.

– Там воды в почве много, – ответил ему мой тесть, который в этот день был с нами. – Скорее всего, трубу прорвало. Жди, скоро сантехники нарисуются, с экскаватором.

Он похлопал моего друга по плечу и добавил:

– Так что у вас не фэншуй хреновый, а коммунальщики так себе, – и хрипло рассмеялся, стряхивая вниз пепел. – Главное, воды не забудь припасти, отключат.

Позже приятель рассказал, что мой тесть был прав – действительно, через неделю под балконом раскопали яму и меняли трубы.

А те две березы возле дома погибли: одну свалил экскаватор, задев ковшом, а вторая сломалась, оставшись торчать от корня столбиком ствола метра в три высотой – как многие из деревьев здесь, на болоте.

– Ты не спеши, – услышал я голос партизана, что шел позади меня. – Болото торопыг не любит. Тут надо медленно идти, сначала палкой проверь, потом ногу ставь.

Я так и делал. Упирался палкой в дно, иногда её конец уходил в темную воду на полметра и не нащупывал дна, а иногда упирался сразу – и тогда я делал шаг. Один раз оступился, болотная грязь только чавкнула, затянув сапог. Назад ногу вытащил босой, ругнулся, снял второй и дальше шел босиком.

– Это ты зря, парень, – снова раздалось позади. – В болоте гадов много. Смотри, на змею не наступи. Сейчас топь обойдем и выйдем к лесу.

Когда миновали болото, почувствовал дрожь в коленях. Даже не думал, что так напряжен, но – первый опыт, раньше никогда не был на болоте и, что греха таить, впредь не хотелось бы снова здесь оказаться.

По лесу шли еще с пару километров, прежде, чем вышли к партизанам.

Не знаю, что я ожидал увидеть, может быть, что-то похожее на военный лагерь: палатки, землянки, кухню. Но партизанская стоянка выглядела так, что можно пройти мимо и не понять. Землянки замаскированы, шалашей я не заметил вообще – небольшие навесы, которые казались естественными завалами.

– Это не основные силы, так – временная стоянка для разведчиков, – бородатый нырнул под один из завалов и выбрался назад с сапогами в руках. – На вот, еще не хватало действительно на змею наступить. Да и так поди ноги сбил? Портянки-то есть?

– Откуда, – хмыкнул я, пожав плечами. – Носки есть, шерстяные. Поди не спарюсь.

Я достал из вещмешка пару носков.

– Мама вязала, – Ашот взял у меня один носок и с нежностью погладил цветочный узор на нем. – Я мамины руки всегда знаю, да…

– Она тебе самолет купила. А мы помогали, – я смотрел на него снизу вверх, армянин не был высоким, но все-таки на голову выше меня и стоял на кочке.

– Знаю. Но не могу своих бросить, – он кивнул в сторону остальных.

Мужичок в фуфайке уже вскипятил чайник. Отметил, что дыма над костром не было, использовали древесный уголь. Он давал жар и не дымил вовсе.

Основной лагерь партизан располагался не так далеко, как я думал. В какой-то момент мужичок в фуфайке свистнул, подражая птичьему пению. В ответ раздался такой же свист и с дерева спрыгнул парень лет двадцати.

– Все целы? – спросил он.

– Все, – ответил Ашот.

– Батя сказал, как вернетесь – сразу к нему, – передал он распоряжение и, цепляясь руками и ногами за ствол, снова поднялся в крону дерева.

Я, только проследив за ним, заметил небольшой насест в ветвях.

Основной лагерь был больше и шумнее. Ржали лошади, сновали туда-сюда люди. Народу было много, тысячи полторы человек. Шла серьезная стройка, работали несколько бригад. Одни копали большие ямы, метров двадцать на шесть. Другие отесывали бревна, укрепляя стены, пол. Землянки строились под деревьями, так, чтобы не нарушить корневую систему.

– Тут у нас уже шесть землянок сделано, – рассказывал бородатый Наум, – есть землянка для командного состава, есть штаб, нам сейчас туда.

Штабная землянка была меньше, чем те, что строили, всего квадратов двадцать площадью. Крыша в три наката, сверху дерн. Мы спустились вниз, и оказались в неожиданно светлом помещении, хотя окон вот так, навскидку, не видно. Свет лился откуда-то сверху, сквозь незаметные отверстия. В центре стоял стол, на нем расстелена карта, над картой склонился Никифор Коляда и рядом с ним еще четверо партизанских командиров.

– … хотя сдали Харьков, – докладывал один из командующих, – но немцев не пропустили к Ростову. Основной удар пришелся на Калинин и Ржев. Немцы пытаются активизироваться под Москвой. Но как сообщили из штаба армии, пока неизвестно, будет это направлением главного удара. Или же это отвлекающий маневр, чтобы продолжить давление на южном фланге советско-германского фронта.

– Тут уполномоченный был из Центрального штаба партизанского движения. Орал здесь, в землянке. Обвинял в паникерстве и неверии в мощь Советской Армии, – Коляда невесело усмехнулся, запустил руку в бороду. – Как он был партийным начальником в Смоленске, так он им и остался. Никак не поймет, что война – это не партийное собрание. Ну да ладно, что я думаю: вряд ли немцы всеми силами ударят на юге, надо готовиться – основной удар будет здесь. Тех, кто не успел выехать в Торопец, собирайте сюда. Всех. Стариков, женщин, детей. Сейчас будут в Германию гнать всех, рабы сволочам нужны. А у нас всяко безопаснее будет.

Он обернулся, увидел нас и сделал пару шагов навстречу.

– О, я ж говорил, что еще встретимся, – он сжал мою ладонь, здороваясь. – Вот уж не думал, что тебя сюда петь отправят.

– Вообще-то, Никифор Захарович, нас в Слободу петь откомандировали, так сказать, в освобожденные районы. Но в пути встретили детский отряд. Матрена Вольская вела. Автобус с детьми сразу уехал, потом дождались машины с блокпоста. И последних вот недавно отправили, – доложил ему.

Наум тут же отчитался о результатах разведки:

– Команда Гирлевангер на лежневке. Основные силы в Ильино. Наши оттуда едва успели уйти. Разведчики шастают по лесам, одну команду мы уничтожили, а сколько их – пока неизвестно. Да, вот еще что, – Наум снял с плеча мешок и достал пачку бумаг. – Листовки раскидывают с самолетов. В тех деревнях, что уже заняты врагом, расклеены на каждом столбе.

И он бросил бумаги на стол. Коляда взял одну листовку, прочел:

– «Немцы спасают людей от голода, предоставляют работу в Великой Германии! Вы должны знать, что те, кто едет туда – герои! Они помогают освободителям ковать нашу общую победу – свержение жидо-большевицкого ига. Настоящие русские женщины благословляют своих мужей и детей в дорогу. Они настоящие героини и понимают, за кем свобода и правда для русского человека»…

Партизанский командир смял листовку в комок, бросил в небольшую печурку. Потом сгреб остальные, кинул туда же и брезгливо вытер руку о рубаху.