Текст книги "Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Фронтовая бригада «Огонёк» 1942 (2)

Глава 1

В марте дни мелькали так быстро, что не успевал следить за календарем. Концерты наша агитбригада давала в основном по Москве – в госпиталях, на вокзале, встречая и провожая эшелоны, но я принимал в них участие только по выходным, в будни меня не отпускали с учебы. Всю неделю Огоньки пели без меня, и в такие дни Иосиф Самуилович брал руководство в свои руки. Слава Богу, что учился не на казарменном положении! Вечерами с удовольствием слушал рассказы о том, как прошел день, что опять учудил наш добродушный Вова, и как плохо без Капусты – некому «гасить» Левин злой сарказм.

– Иосиф Самуилович, а вы у нас просто сама доброта и милота, и вам нечего противопоставить Левиному плохому настроению? – спрашивал его.

– Ой-вэй, Коля, не делай мне нервы! – обычно восклицал дядя Ёся, отмахиваясь от меня. – Хватит того что Лева мне делает нервы, а тут еще ты!

Вечера стали поспокойнее, в основном был занят тем, что зубрил учебные материалы. Из новых песен выучили только одну, её должны написать в сорок четвертом году. Но песня понравилась дяде Ёсе и мы решили, что он её будет исполнять сам.

– Присели на досуге погреться у костра две девушки-подруги: связистка и сестра. Не раз девчата эти бывали под огнём, ходили в снег и ветер, под зноем и дождем, – пел дядя Ёся.

– Надо было в Севастополе на концерте эту песню исполнить, – заметила мимоходом Зинаида Ованесовна.

– А нынче на привале, присев у огонька, тихонько напевали про милого дружка. Как будто на крылечке присели вечерком, иль где-нибудь на речке с песчаным бережком, – продолжил песню Иосиф Самуилович.

Вова поставил в ряд тамтамы и подошел «послушать» мелодию. Он приложил ладонь к тонкой шее настройщика, тот сбился с дыхания и закашлялся.

– Вова, разожми пальцы, – четко произнес я. – Ты сильный, а шея у дядя Ёси тонкая.

Он не сразу понял и я повторил медленнее:

– Вова! Дяде Ёсе больно.

Вова тут же убрал руку и расстроился до слез:

– Дядя Ёся, прости меня!

– Слушай, – я взял Вовину руку, прижал к своей груди и напел:

– А нынче на привале, присев у огонька, тихонько напевали про милого дружка… – задрал голову, заглянул нашему великану в лицо и спросил:

– Услышал?

– Да! – радостно воскликнул Вова и тут же метнулся к тамтамам.

Я снова взял в руки аккордеон.

– А им под эту песню припомнилось потом, что есть на свете где-то родной далекий дом… – Иосиф Самуилович пел и в то же время о чем-то размышлял – его брови то сходились к переносице, то взлетали вверх, почти к самой линии роста волос.

– Такие песни тоже там вечером звучат, и девушки похожи на этих двух девчат. А завтра в путь суровый, в туманный час утра уйдут с бойцами снова связистка и сестра, – пока я делал проигрыш, Иосиф Самуилович пошевелил губами, что-то беззвучно прошептав.

Хмыкнув, я сам с собой поспорил: как пить дать, думает, за сколько «продать» эту песню Утесову. И ведь угадал!

Иосиф Самуилович допел последний куплет:

– Две девушки родные. Сумевшие в пути и песенки родные, и юность пронести, – и после этого воскликнул:

– Таки я уже вижу, как алчно загораются глаза Утесова на эту песенку! Зинаида, дорогая, сколько нам еще на самолет для твоего Ашотика не хватает?

– Много, – ответила Зинаида Ованесовна, вздохнув. – Как он там? Больше писем от него не было, хоть бы живой был!

– Вот и не надо беду раньше времени звать! – я отложил в сторону инструмент. – Ваше дело верить и думать, что с сыном все будет хорошо!

– Таки да, поддерживаю. Зиночка, он вас еще на новом самолете покатает! – воскликнул настройщик и Зинаида Ованесовна в ответ слабо улыбнулась.

– Давай другую песню! – тут же потребовал Иосиф Самуилович.

– Да пожалуйста! – я пожал плечами и напел начало песни, которая появится только в сорок пятом году:

– Долго ночка длится, лютый ветер злится, по траншеям нашим бьет крылом. Скоро ль до рассвета, до весны, до лета мы с тобой товарищ доживем…

– Коля, я имею возмутиться: эта песня тоже как будто специально для Леонида написана. Думаешь. Он её пропустит? – дядя Ёся помолчал и сам же ответил на свой вопрос:

– Таки нет. Не пропустит, он обязательно её отметит и будет снова торговаться, как на Привозе! Давай другую… А ту запиши, зачем отказывать хорошему человеку? Что у тебя еще есть в твоей голове, чтобы ей всегда быть талантливой⁈

– На сегодня хватит, спать пора, – отказался я и натурально зевнул.

Глаза действительно слипались уже.

Мой размеренный ритм жизни был нарушен в конце месяца – Корзунов вызвал меня в Главполитуправление. Причем сообщили мне об этом с утра, прямо на курсах политруков.

Я получил увольнение с занятий и с удовольствием прошелся по весенней Москве. Снега уже не было, деревья в зеленой дымке. Возле колонки остановился.

– Дядя! Помоги нажать, у меня не получается, – попросил мальчишка лет семи, худенький, в бедной – заплатка на заплатке – одежде, но при этом опрятный.

– Тебе мамка-то разрешает воду из-под колонки пить? – поинтересовался шутя.

– Нет, не разрешает. Говорит, горло заболит, но тут вкуснее, – сообщил мне пацаненок.

Улыбнулся, нажал рычаг, подождал, пока мальчик напьется. Потом подставил под струю горсть и сам утолил жажду. Вытерев губы ладонью, хмыкнул: а ведь, действительно, вкуснее!

До Главполитуправления дошел не спеша, примерно за час. Толкнул дверь и… словно попал в растревоженный муравейник. Люди двигались хаотично, задрав головы вверх, сталкивались друг с другом.

Но самым ярким пятном всего этого хаоса оказалась столь нелюбимая мной Капитолина Ивановна.

– Воздух! Ложись! – закричали откуда-то сверху.

Чиновница из Главреперткома рухнула плашмя на пол, прикрыла руками голову. К ней подошел молодой мужчина в штатском, помог подняться и подтолкнул к выходу.

Послышались звуки выстрелов, потом рев сирены противовоздушной обороны.

– Саперов, саперов вызывайте! – закричала Капитолина Ивановна и ринулась к дверям. – Сейчас взорвется!

– Что происходит? – я облокотился на стойку пропускного пункта, с другой стороны стола дежурного, и посмотрел на него с вопросом.

– Не знаю, – ответил он. – Вот действительно не знаю, но что-то непонятное.

Я я отступил, пропустив обезумевшую Капитолину к выходу, потом помог ей открыть дверь, которую она начала толкать, вместо того, чтобы потянуть на себя. Уже хотел подняться в приемную Корзунова, как услышал громкое: «Ложись! Атунг!» и длинную пулеметную очередь.

Дежурный красноармеец потянулся за пистолетом.

– Замри, – сказал ему так спокойно, как только смог. – Спугнешь.

Я скинул шинель и быстро бросил её на стул позади дежурного, рванулся следом и прижал ткань плотнее к «нарушителю».

– Снаряд! Еще снаряд! Ложись, сейчас рванет! – из-под ткани доносился резкий старческий голос.

– Что там? – настороженно и в то же время с любопытством в голосе, спросил дежурный.

– Провокатора вашего поймал, – я рассмеялся, освобождая из «плена» большого попугая.

Птица распушила шикарный хохолок и почти ласково сказала:

– Гоша хороший, Гоша хочет кушать! – и тут же больно клюнула меня куда-то в плечо.

Завернул шинель так, чтобы пернатый хулиган не смог выбраться и пошел по лестнице. Да, к старшему политруку Корзунову, а куда еще можно пойти с попугаем?

В приемной, на столе помощника Корзунова стояла большая клетка, дверца открыта, темная ткань провисла между металлических прутьев.

Рядом со смущенным помощником стоял человек, на первый взгляд интеллигентный, но он открыл рот и выдал в адрес бедного секретаря такую тираду, что я почувствовал себя действительно зеленым юнцом, а не прожившим долгую жизнь человеком, каким был по сути. Мне невольно вспомнился старый советский фразеологизм: «А еще в шляпе!». Старик был действительно в шляпе, с пенсне на длинном носу, в идеально отглаженном костюме, поверх которого надето кашемировое черное пальто, сейчас расстегнутое. Галстук под застегнутым на все пуговицы воротником, булавка на галстуке, а когда интеллигент поднимал руки, я заметил в манжетах запонки, явно дорогие. Но вот то, что он говорил, вызывало у меня когнитивный диссонанс. У помощника Корзунова, видимо, тоже – судя по его растерянному лицу.

Попугай под сукном встрепенулся и заорал, повторяя за разъяренным стариком:

– Якорь тебе в жо…

Услышав это ругательство, интеллигент умолк, подбежал ко мне. Я тут же сунул ему крылатого матершинника, с удовольствием освободившись от этой беспокойной ноши.

– Гошенька, – едва не прослезился пожилой человек. – Иди ко мне, маленький!

И, забрав у меня своего пернатого питомца, быстро сунул попугая в клетку, тут же накрыв её тканью.

– Приношу свои глубочайшие извинения, молодой человек, – старик очень культурно попросил прощения.

– Да ладно. Сам виноват, не надо было клетку открывать, – ответил ему помощник Корзунова и вдруг рассмеялся:

– Но он у вас совсем бешеный! Собаки не надо!

Из клетки донесся вполне натуральный собачий лай.

Открылась дверь кабинета, выглянул Корзунов.

– О, смотрю уже познакомились? – сказал Виктор Иванович. – Ну что ж, проходите, будем разговаривать, – и распахнул дверь настежь.

Старик хотел оставить клетку на столе, но, глянув на помощника, взял её за медное кольцо и занес в кабинет. Я вошел следом, мысленно прикидывая, причем тут я? Вывод напрашивался всего один: этот человек, так похожий на лектора в фильме «Карнавальная ночь» в исполнении Филиппова, заменит в нашем коллективе Вацлава Капусту.

Я не ошибся. Корзунов, подождав, пока мы усядемся, представил меня:

– Командир агитбригады «Огонек», а в скором времени и политрук этой бригады, Шестаков Николай Петрович.

– Очень приятно, – ответил «лектор». – Имею честь представиться: Норберт Максимилиан Хазе, – он встал и церемонно поклонился мне. – Но вы можете обращаться ко мне Максим Гансович, я давно живу в России и давно привык.

– Максим Гансович займет место Вацлава Капусты, – сообщил Корзунов, с усмешкой ожидая моей реакции.

И где, интересно мне знать, Виктор Иванович отыскивает таких чудаков? И что этот интеллигентный старец будет делать на концертах? Показывать номера с бесноватым хулиганом Гошей-хорошим? А какое количество доносов ляжет на стол к Корзунову, когда выяснится, что в нашей агитбригаде появился участник, по национальности немец? Впрочем, это его дело, он сам подобрал нам артиста.

И самый главный вопрос: я уверен, что словесные перепалки между этим странным стариком, дядей Ёсей и Левой Зайцевым будут переходить в полноценные баталии, а гасить конфликты придется мне – вот только как это сделать?..

Я посмотрел на Корзунова, потом перевел взгляд на Хазе, смутно припоминая, что «Хазе» в переводе с немецкого, если не ошибаюсь, означает «заяц».

– Репертуар вашего… гм… товарища, – я кивнул на клетку, – я уже полностью прослушал в коридоре, пока его ловили всем Главполитуправлением. А вы сами что делаете? Поете, пляшете, жонглируете?

– Я, молодой человек, показываю фокусы, – и он положил на стол мои часы, фотографию летчицы Лены с пятном помады и подписью на обратной стороне, мои часы, деньги и носовой платок.

– Лихо вы, – я хмыкнул. – Но нам бы вокалиста в коллектив, – я еще надеялся отвязаться от этого чудака.

– Не лед трещит, не комар пищит, это кум до кумы судака тащит! – запел он таким шикарным басом, что я, слушая, невольно подался вперед. – ой, кумушка, да ты голубушка, Свари куму судака, чтобы юшка была! Эх, юшечка, да с петрушечкой, эх поцелуй ме-еееня…

И тут же из клетки Гоша-хороший прокомментировал:

– Все бабы – шлюхи. От них сифилис и рога.

Корзунов прыснул, но тут же прикрыл рот ладонью.

– Однако, – он покачал головой.

– Что у хозяина на уме, то у его попугая на языке, – я вздохнул и, глядя в смеющиеся глаза Виктора Ивановича, спросил прямо:

– Я могу отказаться?

– Нет, – так же прямо ответил он. – Максим Гансович уже оформлен в агитбригаду «Огонек» иллюзионистом.

– Цирк уехал, клоунов забыли, – вздохнул я. – Виктор Иванович, вы хорошо подумали, когда решили укомплектовать нашу команду… – я посмотрел на старика, – … попугаем-матершинником? Я уже представляю, в каком восторге будет от «птички» наш Вова, хорошо, хоть по «губам» не прочтет, не поймет, что Гоша-хороший говорит.

– Николай, это приказ, а приказы не обсуждаются, приказы выполняются, – Корзунов произнес это уже командирским голосом.

Я встал, вытянулся по стойке смирно и ответил:

– Есть, выполнять приказ, – посмотрел на нового товарища, вздохнул. – Максим Гансович, когда вы будете готовы познакомиться к товарищами по агитбригаде?

– Мне надо еще два дня на подготовку, юноша, – ответил старик, – потом я весь в вашем распоряжении.

Этим же вечером мы проводили Вацлава Капусту. Расставаться с ним было грустно, все привыкли к этому немногословному человеку.

– Да что вы так переживаете? Будто на фронт провожаете, – заметил он во время чаепития, которое мы устроили в его честь прямо в нашей комнате. – В Москве же буду, встретимся еще не раз. Москва хоть и большой город, но на самом деле не настолько.

– А мальчишки с кем будут? Амалии на воспитание отдашь? – поинтересовался дядя Ёся. – И тогда у тебя в придачу к этому, – он кивнул на Леву, – будут еще два маленьких «левызайцевых».

– Дядь Ёсь, тебе, когда ты молодым был, наверное часто морду били? – не остался в долгу Лева. – За длинный язык?

– Имею задать вам тот же самый вопрос, – парировал Иосиф Самуилович.

– Может хватит уже собачиться? – попросил их.

– Коля, им нравится ругаться, это их манера общения, – заметила Зинаида Ованесовна. – Так кто с детьми будет оставаться, пока ты на работе? И работа у тебя ненормированная, могут вызвать в любое время суток.

– С мальчиками будет сидеть Зоя, – удивил нас Вацек. – Я разговаривал с Корзуновым, он помог с квартирой. Так что теперь буду жить на Стромынке. А Зое дают в моей квартире комнату – на подселении. И она будет под моим присмотром, и мальчиками займется, пока детский сад не определим.

– А почему сейчас детсад не дали? – спросил я.

– Усыновить их вначале надо, без этого их оформить только в детский дом могут, а у меня ведь и жены официальной нет, – грустно сообщил Капуста.

– Вот люди! – Лева хлопнул ладонями по своим толстым бедрам. – Война идет, а бюрократия никуда не делась!

– Подожди, а как Серега Иванов Зою к тебе жить отпустил? – я сидел напротив Вацлава и видел, что после этого вопроса он помрачнел.

– С трудом, – вздохнул Вацек. – Но я просто разложил по полочкам все выгоды от такого сотрудничества. И Зоя будет не одна, и мне детей можно будет спокойно оставить с ней. Дело в том, что Сергей возвращается на фронт…

– Ой-вэй, добился таки⁈ – дядя Ёся вскочил, зачем-то добежал до окна, на секунду амер и вернулся к столу. – А как же зрение? – спросил он. – Восстановилось?

– Нет, один глаз по-прежнему плохо видит, но он как-то убедил комиссию, и думаю, это было не трудно, – Вацлав похлопал себя по протезу, – меня вот тоже без ног в уголовный розыск взяли. Мы завтра хотим устроить небольшое новоселье, – он улыбнулся, одними губами, глаза по-прежнему были грустными. – Придете? Заодно Зоиного мужа проводим на фронт.

– Обязательно придем, – я положил руку ему на плечо. – И Вацлав, ты сам не забывай, что у тебя есть друзья.

– Я помню, – лаконично, как, впрочем, и всегда, ответил Вацек.

Он встал, попрощался, Лева тоже поднялся, но выйти они не успели. Дверь открылась и мне на минуту показалось, что в комнату ввалился цыганский табор: темноволосые парни занесли корзины, глиняные кувшины, оплетенные лозой, какие-то тюки. Между собой они разговаривали резко, эмоционально, четко произнося гласные и взрываясь на гортанных согласных.

За их спинами в дверях маячил комендант.

– Василий Егорович, имею сказать, что мстительность – плохая черта характера, чтобы тебе самому в старости иметь таких соседей за стенкой коммунальной квартиры! – выпалил возмущенный дядя Ёся. – Мы имели возможность спать в этой комнате, и ты устроил нам то, что теперь возможности для хорошего сна мы не будем иметь?

А я в этот день уже ничему не удивлялся. Посмотрел на старшего из вновь прибывших – крепкого, кряжистого мужчину с черной шевелюрой, тронутой на висках сединой, и меланхолично подумал: «Возвращение Будулая я сегодня не планировал»…

Глава 2

Зинаида Ованесовна кинулась к седому красавцу, воскликнув:

– Дядя Патвакан!

Он обнял нашу приму, прижал к своей могучей груди, потом отстранился и что-то быстро заговорил – на армянском, как я теперь понимал. Потом подошел сначала к Иосифу Самуиловичу, долго тряс его руку, приговаривая:

– Дорогой! Здравствуй Ёсиф! Зана писала о тебе, я тебя таким и представлял!

Потом по старшинству так же эмоционально поздоровался со всеми по очереди: с Капустой, с Левой, с Вовой и последним подошел ко мне.

– Вах, дорогой, такой молодой, а уже такой знаменитый! Мы слушали твои песни по радио и наша бабушка Ануш сказала написать тебе письмо. Мы написали – прямо на радио. Такие песни правильные, э, где такие слова берешь? – меня он тоже обнял, едва не раздавив.

Ребята, как я понял, тоже родственники нашей Зинаиды, тем временем уже накрыли на стол. Вова смотрелна угощения такими восторженными глазами, что дядя Патвакан пододвинул ему тарелку с черешней и ласково предложил:

– Кушай, дорогой Вова, кушай! Зачем такими голодными глазами смотришь? Вам привезли!

Капуста с Зайцевым все-таки не остались на ужин.

– Дети дома одни, – кратко объяснил Вацлав.

– Дети – это святое! Это наша гордость, наша радость и наша спокойная старость, – изрек дядя Патвакан.

Он кивнул парням, те поняли без слов. Скоро и Лева, и Вацлав были нагружены, как мулы. Дядя Патвакан комментировал:

– Сыр козий, детям будет полезно. Тут сушеный инжир, сушеные перски, слива, да, тоже есть. Еще яблоки, хороший сорт, с прошлой осени хранится, а как свежий. Армен, положи для детей орехи. Чурчхелутоже положи, побольше.

– А здесь что? – Иосиф Самуилович подошел к бутылям. – Вино?

– Зачем вино? – воскликнул дядя Патвакан. – Лучше! Здесь мед! Наш, знаменитый! В Мегри самый лучший мед во всей стране. Да что там, в стране – на всей земле лучший!

Тем временем распаковали один из тюков. Патваван самолично вытащил оттуда стеганое одеяло, украшенное вышивкой.

– Из козьего пуха. Легкое, маленькое, а в самый мороз не замерзнешь под ним, – «разрекламировал» он и вручил два одеяла Вацлаву.

Остальные перекочевали к нам на кровати – большой, пышной стопкой.

– А здесь, – он похлопал рукой второй тюк, – носки, тоже из козы, и шарфы. Чтобы всегда тепло было! И женщины всем теплые кофты связали. Эти… – он пощелкал пальцами, – как это… С большой воротник! Мы много привезли, но все сдали для Красной Армии. Еще много в детский дом привезли. А это специально для вашей бригады сделали. Все женщины готовили!

– Дядя Патвакан, спасибо! – Зинаида благодарила родственника, но он уже переключился на Василия Егоровича:

– Дарагой, ты тут начальник, скажи, где еще стол взять? Сейчас ужин будет, тосты говорить будем, за твое здоровье пить будем!

Не знаю, что такого было в этом пожилом армянине, наверное, невероятное радушие, но комендант не отказал. Скоро мы сидели за тремя сдвинутыми столами, два притащили из кухни племянники Зинаиды Ованесовны. Егорыч был тоже с нами. Отнесли угощение и дежурному, Патвакан распорядился:

– Армен, иди передай, мы тут за полным столом, а он там сидит один. Нехорошо.

Я обратился внимание на то, что парни слушаются его беспрекословно.

– Внуки на фронт пойдут, добровольцами. Летчиками хотят стать, как Ашотджан. И вот что я хочу передать от всего нашего городка… – он вышел из-за стола, вернулся с небольшим мешочком. Патвакан запустил в него руку и, одну за другой, выложил на стол несколько пачек купюр. – Когда ты написала, что собираете Ашоту на самолет, мы не могли остаться в стороне. Это от родственников и земляков!

– Дядя Патвакан! – воскликнула Зинаида Ованесовна и заплакала.

Я встал, пожал руку пчеловоду, потом его обступили остальные: настройщик долго тряс его руку, комендант хлопал по плечу, а Вова греб их своими длинными руками и приподнял от пола.

– Вы споете нам? Когда еще получится по радио вас услышать? – попросил Патвакан. – Такую песню, чтобы мои орлы… – он показал рукой на парней, скромно сидящих за столом, – с этой песней в учились летать!

Я встал, прошел к Вовиной кровати, взял один из тамтамов – самый маленький, вернулся к столу и сунул его Вове в руки.

– Смотри, – и я отстучал ритм.

Потом взял аккордеон, заиграл мелодию, знакомую мне с детства. Иосиф Самуилович даже подался вперед, на лице – предвкушение новой песни. Я не обманул его ожиданий, запел:

– Орлята учатся летать, им салютует шум прибоя, в глазах их небо голубое… Ничем орлят не испугать! Орлята учатся летать, – смотрел на родственников Зинаиды – они заулыбались, дядя Патвакан сказал «Вах!»…

– Орлята учатся летать, то прямо к солнцу в пламень алый, то камнем падая на скалы и начиная жизнь опять. Орлята учатся летать! – Вова улыбался, стучал по тамтаму и не сводил взгляда с моих губ.

– Не просто спорить с высотой, еще труднее быть непримиримым, но жизнь не зря зовут борьбой, и рано нам трубить отбой! В бой! В бой! – я пел, а Зинаида тихо переводила на армянский, кто-то из ребят не очень хорошо понимал русский язык.

– Орлята учатся летать, а где-то в гнездах шепчут птицы, что так недолго и разбиться, что вряд ли стоит рисковать… Орлята учатся летать! Орлята учатся летать, вдали почти неразличимы, года как горные вершины, а их не так-то просто взять. Орлята учатся летать!

Я пел, а сам думал: «Я проживаю вторую жизнь не в другом теле и не в другом времени, я проживаю вторую жизнь в этих песнях. В строках и мелодиях, с которыми рос, становился на ноги, влюблялся. Под которые верил, справлялся с трудностями, радовался. Моя жизнь – в музыке, под которую промелькнули мои зрелые годы. И песни всегда были стержнем той моей жизни, которая, как теперь понимаю ясно и четко, была невероятно счастливой»…

– Орлята учатся летать. Гудят встревоженные горны, что завтра злее будут штормы, но что же… Нам не привыкать! Орлята учатся летать…

– Орлята учатся летать, они сумеют встретить горе, поднять на сильных крыльях зори. Не умирать, а побеждать! Орлята учатся летать! Орлята учатся летать!

– Правильно спел, не орлы ещё – орлята! – воскликнул дядя Патвакан. – Ашот – орел, и вы, – он посмотрел на племянников (или внуков?) и добавил:

– Но из орлят вырастают орлы!

На этой пафосной ноте наш импровизированный праздник закончился. Ночевать гости остались у нас, комендант даже слова против не сказал.

Утром они быстро собрались и, простившись, отправились по своим делам. Я выглянул в окно – солнце, день обещал быть теплым. Я быстро собрался и тоже выдвинулся из общежития.

В этот день в самом конце занятий, мне сообщили, что меня приглашают на радио. Предложили участвовать в передаче «Письма с фронта и на фронт», которая дважды в день выходила с августа сорок первого года. Письма с фронта не только шли отдельными передачами, их часто зачитывали между песнями во время трансляции программы.

На Малую Никитскую прошелся пешком. Москва ожила после зимы и после того, как фронт откатился на Запад. Во всю шли ремонтные работы, большая часть завалов была разобрана. Люди спешили по своим делам. Но дети еще не вернулись из эвакуации, и не реально увидеть сейчас пионеров, идущих строем, или воспитательницу, за которой бы, словно цыплята, шли ребятишки.

На скамейке, жмурясь, сидел кот – рыжий, с порванными ушами. Казалось, дремлет, но – миг – и он молнией упал на стайку голубей. Птицы взлетели, но кот с добычей в зубах метнулся к ближайшему дому и скрылся, прыгнув в подвальное окно.

В Доме Радио было, как и в прошлый раз. Многолюдно и суетно. Меня сразу ухватила за рукав шинели женщина из отдела писем.

– Николай Шестаков? Наконец-то дождались вас! – она упрекнула так, будто меня приглашали сто раз, а я не соизволил явиться. – Там вам столько писем пришло, столько писем пришло… – говорила она быстро, несмотря на одышку, шла тоже быстро, успевая не только изложить мне тему, но и здороваться, перекидываясь парой слов с коллегами. – … решили сделать передачу исключительно по вашим письмам. Отобрали несколько самых интересных. Письма не только от граждан, но и от бойцов с фронта. Передача пройдет в форме беседы, сейчас быстро посмотрите сценарий… мы тут набросали…

Сценарий простенький: вопрос, ответ, песня. Время передачи – тридцать минут.

Диктор поздоровался, представил меня, рассказал, что много писем с фронта и из тех городов, куда не докатился фронт, адресовано агитбригаде «Огонек» и лично её командиру – Николаю Шестакову. Зачитала одно письмо:

– Вот что нам пишет один из экипажей женского N-ского полка, – диктор не назвал номер полка, но я тепло улыбнулся, вспомнив концерт в Энгельсе.

– Дорогой Николай Шестаков и вся ваша бригада! Мы отправляемся на фронт, бить фашистов. Недавно вы выступали у нас в полку с большой программой. Мы вспоминаем ваши песни и поем их. А песня «Ночные ведьмы» стала любимой песней нашего полка. Мечтаем, чтобы вы снова приехали к нам с концертом, чтобы услышать ваши новые песни…. – диктор кивнул и я заиграл на аккордеоне.

Инструмент не мой, но настроен хорошо, и звук тоже отличный.

– Письма, письма лично на почту ношу, – запел я, подобрав песню в тему передачи. – Словно я роман с продолженьем пишу. Знаю, знаю точно где мой адресат, в доме, где резной палисад. Где же моя темноглазая, где? В Вологде-где-где-где, в Вологде-где, в доме, где резной палисад, – я обратил внимание, что за стеклянной перегородкой женщина из отдела писем покачивается в такт песне. – Шлю я, шлю я ей за пакетом пакет, только, только нет мне не слова в ответ. Значит, значит надо иметь ей ввиду, сам я за ответом приду. Чтоб не случилось, я к милой приду, в Вологду-гду-гду-гду, в Вологду-гду, сам я за ответом приду…

Диктор слушал, улыбался и машинально «дирижировал» карандашом.

– Вижу, вижу алые кисти рябин, вижу, вижу дом её номер один. Вижу, вижу сад со скамьей у ворот. Город, где судьба меня ждет. Вот потому-то мила мила мне всегда Вологда-гда-гда-гда, Вологда-гда, город, где судьба меня ждет.

Песня в той моей жизни была написана в пятьдесят шестом году и, попав на слух людям, особенно, после того, как в семьдесят пятом её исполнили «Песняры», стала одной из самых любимых. Не знаю, пожалуй в Советском Союзе не было человека, который бы хотя бы раз не пел её.

Следующее письмо написано жителями Подмосковья:

– Дорогая редакция! Хотим рассказать о подвиге наших бойцов. Поздней осенью фашисты рвались к Москве. Они были буквально на подступах к нашей столице. И тут на их пути встали совсем молодые ребята, курсанты. Ни все погибли возле нашей деревни, но не пропустили врага, пишут нам жители деревни в Солнечногорском районе.

– Я спою вам о тех, кто погиб на подступах к Москве, но не отступил ни на шаг, – сказал я в микрофон и запел:

– Шел в атаку яростный сорок первый год, у деревни Крюково погибает взвод. Все патроны кончились, больше нет гранат, их в живых осталось только семеро молодых ребят. Командир израненный прохрипел: «Вперед!», у деревни Крюково погибает взвод, но штыки горячие бьют не наугад, их в живых осталось только семеро молодых солдат, – я смотрел на стеклянную перегородку.

В комнату за ней набилось народу, слушали трансляцию для контроля качества записи. Мне было видно, что женщины подносят к глазам носовые платки, украдкой вытирая слезы.

– Будут плакать матери ночи напролет, у деревни Крюково погибает взвод. Не сдадут позиции, не уйдут назад, их в живых осталось только семеро молодых ребят, – дальше я немного изменил текст песни, подгоняя под сегодняшний день:

– Отпылал пожарами сорок первый год, у деревни Крюково шел стрелковый взвод, отдавая почести, замерев стоят в карауле у холма печального семеро ребят. Так судьбой назначено, чтобы в эти дни у деревни Крюково встретились они. Где погиб со славою тот бессмертный взвод, там шумит, шумит сосна высокая, птица гнезда вьет, – не скажу, что я заплакал, но был близко к этому – слезы подступали к глазам.

Все эти песни тогда, в той моей жизни, были просто песнями, сейчас они стали хроникой, репортажами с фронтов Великой Отечественной Войны.

– Мы, коллектив колхоза «Красный доброволец», Тамбовской области, – диктор зачитал следующее письмо, – на общем собрании, в ответ на призыв товарища Сталина, решили начать сбор средств для постройки танковой колонны, которую решили назвать «Тамбовский колхозник». Мы призываем всех граждан Советского Союза поддержать нашу Красную Армию и помочь фронту.

Я наклонился к микрофону и произнес:

– А я со своей стороны хочу добавить, что мы – артисты фронтовой бригады «Огонек» собираем средства на постройку самолета для летчика Ашота Казаряна, который сейчас сражается в партизанском отряде, но хочет вернуться в небо. Следующая песня для всех тружеников тыла. Всех, кто сейчас в эвакуации, и всех, кто на фронтах защищает нашу Родину.

– А вот письмо из солнечного Узбекистана, от работниц комбината «Красная роза», – диктор сдержал кашель, быстро сделал глоток воды и только после этого прочел:

– Мы, ткачихи комбината «Красная роза» здесь, в Ташкенте, работаем в две, а то и в три смены, чтобы у бойцов Красной Армии была парашютная ткань. Здесь. в Ташкенте, живут хорошие люди, нас и приняли тепло, и помогли всем чем могли. Наладили здесь производство, обучаем местные кадры. Здесь тепло, фруктов столько, сколько раньше и представить не могли, люди добрые и гостеприимные, но все мы мечтаем вернуться в Москву.

Случайно бросил взгляд на женщину из отдела писем, она плакала, не стесняясь своих слез. Я запел:

– Ушло тепло с полей, и стаю журавлей ведет вожак в заморский край зеленый, летит печально клин и весел лишь один, один какой-то журавленок несмышленый. Он рвется в облака, торопит вожака, но говорит ему вожак сурово: «Хоть та земля теплей, а Родина милей, запомни журавленок это слово. Запомни шум берез и тот крутой откос, где мать тебя увидела летящим, запомни навсегда, иначе никогда, дружок, не станешь журавлем ты настоящим»…

Диктор показал мне кулак с оттопыренным большим пальцем, я машинально подумал: «поставил лайк» и едва не сбился. Да что б меня! Такие вот «проколы», слава Богу, случаются только в мыслях. Пока шла передача, и диктор читал письма, я почему-то вспоминал передачу по ТВ, где письма с фронта читала Бузова. Ничего более уродливого и циничного придумать было нельзя, та передача была даже не дном – днищем…

– У нас лежат снега, у нас гудит пурга, и голосов совсем не слышно птичьих, а где-то там вдали, курлычут журавли они о Родине заснеженной курлычут…