Текст книги "Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

– И куда ты попрешь с этими танками, – хмыкнул один из бойцов. – Здесь болота вокруг.

– Так и немцы с танками не пройдут, – тут же парировал другой, постарше, с самокруткой в руках.

– Вам бы лучше назад вернуться, ситуация здесь непонятная, – лейтенант пересел, устроившись рядом со мной на охапке травы. – я и сопровждения вам не могу дать, и проводник ваш погиб.

– Я из этих мест, – тут же возразил ему Михалыч, – уж до Слободы дорогу-то найду. Да и не только до Слободы, еще пацаном тут все исходил, каждую тропку на болоте знаю. Не пропадем.

– Автобус придется оставить перед лежневкой, – сказал один из танкистов. – Там дальше только пешком.

– Слушайте, такой вечер хороший, теплый, тихий, – Зинаида Ованесовна посмотрела на небо, но вместо звезд её взгляд уперся в густую маскировочную сетку, натянутую сверху. – Вова вон спит, – она кивнула на нашего барабанщика, который уснул прямо возле костра, подоткнув под голову чью-то фуфайку.

– А правда, может споете что-нибудь? – вдруг предложил пожилой сержант. – А то парни может уже и не попадут никогда на концерт? Васька, тащи гитару!

Тут же послышался шорох справа и один их бойцов нырнул в темноту. Вернулся через пару минут, в руках инструмент. Я минут пять настраивал, подкручивал лады, пока звучание не стало более или менее правильным.

Петь не хотелось, смерть парнишки партизана никак не шла из головы. Но отказать в просьбе не мог, действительно, кто знает, сколько им осталось? В голове вертелись строчки: «Глупый мотылек догорал на свечке, жаркий уголек, дымные колечки. Звездочка упала в лужу у крыльца, отряд не заметил потери бойца»…

Встряхнулся, подумав, что им эта песня им сейчас точно не нужна/

– Я спою вам песню Гарибальдийских партизан. Она очень старая, её пели еще в девятнадцатом веке, но она вечная, – тихо сказал я и запел:

– Сегодня утром я вдруг проснулся… О, белла чао, белла чао, белла чао, чао, чао! Сегодня утром я вдруг проснулся и увидал в стране врага! О партизаны, меня возьмите, навстречу смерти я пойду…

Есть песни, которые бьют сразу в эмоциональные центры, поднимают дух, побуждают кинуться в бой, пойти в атаку. «Белла, чао» – такая песня. Она поднимает дух, зовет на борьбу. Её можно петь на любом языке, эффект будет тем же.

– Коль суждено мне в бою погибнуть, о белла, чао, белла, чао, белла чао, чао, чао! Коль суждено мне в бою погибнуть, похороните вы меня. Похороните в горах высоко, о белла, чао, белла, чао, белла чао, чао, чао! Похороните в горах высоко в тени красивого цветка! Пройдет прохожий, цветок увидит, о белла, чао, белла чао, белла чао, чао, чао! Пройдет прохожий, цветок увидит, «Прекрасный, – скажет он, – цветок!»…

В ушах звучал голос Муслима Магомаева, самого известного исполнителя этой песни на русском языке. Советский певец пел её с такой силой, с таким жаром, что повторить ммне вряд ли получится. Сложно. Да невозможно вовсе! У Магомаева уникальный голос, таких на эстраде и раньше-то, при Союзе, не было, а уж чем дальше в будущее, тем хуже голоса, тем мельче характеры певцов. А для этой песни требовался именно характер.

Я пел песню яростно, с холодной злостью, и представлял могилу того партизана, не гарибальдийского – нашего. Могилу Вани Суховерхова…

– То будет память о партизане, о белла, чао, белла, чао, белла чао, чао, чао! То будет память о партизане что за свободу храбро пал…

На последнем куплете «о, белла, чао» подпевали все.

– Вот спасибо! – воскликнул один из бойцов. – Сейчас с гранатой и на танк! Да хоть грудью на амбразуру!

– Федька, драки завтра будут, а сейчас пользуйся тихой минуткой, – осадил молодого бойца старшина, но не строго, улыбаясь в усы. – Костер, чайник кипит, лето, теплынь – да отдохни чуток от амбразур и дзотов. Парниша, – обратился он ко мне, – а давай что-нибудь душевное, народное?

– Про любовь подойдет? – уточнил я.

– Подойдет. Не все же о смерти петь, – нахмурился он.

– Есть по Чуйскому тракту дорога, много ездит по ней шоферов, среди них был отчаянный шофер… – начал я и хлопнул по струнам. – Простите, тут тоже о смерти.

– Не-не, продолжай, – потребовал Михалыч. – Про шоферов песен по пальцам можно пересчитать – раз-два и обчелся.

Его поддержали.

– Есть по Чуйскому тракту дорога, много ездит по ней шоферов. Среди них был отчаянный шофер, звали Колька его Снегирев. Он машину трехтонную «АМО» как родную сестренку любил, Чуйский тракт до Монгольской границы он на «Аме» своей изучил, – я пел и думал, что еще одна вечная песня.

На бой вряд ли поднимет, но задуматься о жизни заставит всегда. А заодно и подумать о том, сколько стоит озорство, брошенное в запале обещание, и насмешка над чувствами.

– А на «Форде» работала Рая и частенько над Чуей-рекой «Форд» зеленый и Колькина «Амо» друг за другом гонялись стрелой. Полюбил Колька Раечку крепко, и в каких бы местах не бывал, на ухабах и пыльной дороге «Форд» зеленый глазами искал.

– А Чуйски тракт – это где? – шёпотом спросил молодой боец.

– Это Алтай. Горы, дорога над пропастью, а внизу река ленточкой, – ответил ему Иосиф Самуилович. – Я сам так не был, но говорят, ехать страшно.

– Вот как, а они гоняют на такой дороге, – удивленно прошептал он.

– И однажды ей Коля признался, но суровою Рая была. Посмотрела с усмешкой и только, и по «Форду» рукой провела. Слушай, Коля, скажу тебе вот что: ты наверное любишь меня? Когда «Амо» мой «Форд» перегонит, тогда Раечка будет твоя…

Эту песню мы тоже пели – вечером, таким же теплым, летним, псле баньки сидя у старого деревянного стола, сбитого тестем. Я давно не вспоминал о них, захваченный кровавым водоворотом войны. Попытался представить лицо своей Валентины и ужаснулся – не получилось.

– Из далекой поездки с Алтая Коля ехал однажды домой. Быстрый «Форд» и веселая Рая мимо «Амо» промчались стрелой. Тут и ёкнуло Колькино сердце, вспомнил с Раечкой он уговор, и сейчас же рванулась машина, и запел свою песню мотор.

Песня длинная, пел я её долго. Кто-то из бойцов уснул, кто-то слушал, растянувшись тут же, на траве. Когда закончил, ко мне подсел Михалыч.

– Завтра срежем дорогу? – предложил он.

– Знаешь, как? – уточнил я.

– Знаю. Через пару километров от поста будет свороток на лесную доргу, дальше просека, а потом по лежневке. Пру суток пути точно сократим. Здесь по дороге будем ползти неделю, мины высматривать. А там места свои, родные, – говорил он убедительно, но я все-таки сомневался:

– А болота? На автобусе по гати ехать – сумасшедшим надо быть.

– Тю-ууу! – присвистнул Михалыч. – Сынок, ты гать-то от лежневки отличай! Ты хоть раз гать своими глазами видел?

Я отрицательно мотнул головой.

– Это одно и то же. Дорога на болотистой почве, – произнес вместо Михалыча Хазе. – Мы на Соловках гать ложили. Там болот много, хоть и остров, вроде бы, небольшой. Там гати – или лежневки, как здесь говорят, прокладывали еще монахи. А мы лес валили и фактически чинили их: расширяли, усиливали, делали новые накаты по старым. По девять-десять слоев бревен выходила иная гать.

– Вот и я говорю, автобус проедет, а уж пешком вообще как по бульвару можно гулять. И немцев там точно нет!

– Не сглазь, – попросил Михалыча. – Все, я спать.

Вернулся в автобус, улегся на Вовину верхнюю лежанку и уснул.

Утром подскочил, забыв где я, больно ударился головой о потолок автобуса. «Интересно, если Вова так вскочит, проломит крышу или нет?», – подумал я и едва не рассмеялся – лезут же глупости в голову.

Простились с бойцами блок-поста и Михалыч, проехав пару километров, свернул в мрачный, темный еловый лес.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, – сказал ему, снова вспомнив парнишку-партизана. Светлая тебе память, Иван Суховерхов…

Глава 11

Слобода – партизанская столица Северо-Запада Смоленской области и немцы не смогли удержать этот район из-за непроходимых лесов и болот. В сорок первом году фашисты ненадолго заняли Слободу, но были выбиты оттуда триста тридцать второй стрелковой дивизией четвертой ударной армии. Без проводников немецкие части, отступая, тонули в болотах, теряя личный состав и технику. Подвергались непрерывным атакам партизан, которых возглавил легендарный Батя – Никифор Коляда. Партизаны в основном местные жители, и болота они знали как свои пять пальцев. Подойти не то, что к районному центру, а даже к самым крайним деревушкам незамеченным было невозможно, в хитрую систему ловушек, устроенную партизанами, то и дело попадали немецкие разведчики и диверсанты. Фашистам пришлось переключиться на воздушную разведку, которая плохо помогала в лесной местности.

Сейчас, летом сорок второго, в Слободе сохранялась Советская власть. Действовали райкомы, работали сельсоветы, школьники ходили в школы – вполне себе мирная жизнь. Партизаны полностью контролировали район, их вылазки не давали фашистам расслабиться. Они взрывали железные дороги, по которым шло подкрепление и боеприпасы, обрушивали мосты через реки. Немецкие продуктовые обозы выслеживали особенно тщательно, оставляя врагов без еды. И, что самое важное, партизаны создали свою прочную продовольственную базу – не только для жителей района, но и для своих отрядов. Я читал, что партизанское объединение Коляды даже помогало соседствующим частям Калининского фронта провиантом.

Добраться до Слободы можно было по нескольким дорогам разной степени проходимости, и сейчас мы ехали по одной из них.

Еловый лес мрачной стеной стоял вдоль дороги, хотя дорогой назвать лесную гать сложно. Несколько слоев бревен давно уже стали ровным полотном: грязь, мох, сор и кое-где кусты и молодые ёлочки.

– Давно тут не ездили, – заметил Михалыч. – Вон, на телеге кто-то перед нами ехал, дня за три, наверное. Будем по его следу двигаться. Надо же, лошадей сохранили, – он нахмурился, – их сначала немцы забрали, потом партизаны тех, что остались, забрали.

Я не отходил от кабины, пристально вглядываясь в дорогу.

– Ты не стой, помочь все равно не сможешь, – водитель не сводил глаз с дороги, – отдохни пока.

– Какой отдохни, – я отмахнулся от его предложения. – Где-то рама жужжит, не над нами, далековато, в стороне. Но все равно, может в любой момент к нам нагрянуть.

– Что-то наших ястребков не видно, – Михалыч смотрел веред и вверх, в небо.

– Вы на дорогу-то обращайте внимание, – напомнил я.

– Да не бойся, слежу я за дорогой, – он усмехнулся в усы. – Я эту дорогу знаешь, сколько раз пшком исходил? Каждое бревнышко тут знаю.

Он разговора отвлек Гоша-хороший. Он подлетел к футляру, в котором лежала скрипка Иосифа Самуиловича, уселся на него и долбанул клювом.

– Максим Гансович, следите за своим вредителем! – закричал дядя Ёся, прогоняя попугая. – Это не Страдивари, но все-таки очень дорогой инструмент!

– Стрррр-адиваррр-и! Бей Стрррр-адиваррр-и! Инстррр-ументом! – заорал попугай.

Он заметался под потолком автобуса, но через минуту спикировал на плечо хозяина, заворковав:

– Гоша хоррр-оший, Гоша хоррр-оший.

– Иногда мне кажется, что Гоша умнее нас с вами, – заметил Хазе, проигнорировав возмущенные вопли настройщика.

Следующие два часа ехали спокойно, молча, мрачный лес, полумрак, общая атмосфера не располагали к беседе. В какой-то момент над нами зажужжала «рама».

Я подошел к водителю.

– Михалыч, может, стоит переждать? – спросил его, показав рукой вверх.

– Немецкий воздушный разведчик, – сказал Михалыч, – но не переживай, он нас в этих ёлках не разглядит. И дорогу тоже сверху не видно. Она смотрится как часть леса.

– Ашотик мой где-то здесь, в этом лесу воюет, – тихо сказала Зинаида Ованесовна.

Она прильнула к окну, будто и вправду могла увидеть среди ёлок своего сына.

Уже вечерело, когда Михалыч свернул на небольшую полянку – метров восемь-десять площадью.

– Все, вырубаюсь, – сказал он, заглушив мотор. – Все-таки без смены плохо. Скорее бы Лева очухался.

– Лишь бы вообще очухался, – заметил я, забирая у дяди Ёси мешок с продуктами. – С сердцем не шутят, такое дело.

– Ну да, мотор должен работать как часы, – согласился со мной Михалыч. – Что у автобуса, что у человека.

– Таки да, – поддакнул Иосиф Самуилович

Всучив мне мешок, он тут же кинулся в конец автобуса и, нырнув в ларь под кроватью почти с головой, загремел посудой.

В небе было тихо, рама, полдороги урчавшая над нами в небе, теперь была неслышна.

Полянка была уютной: со всех сторон её обступали ели, а посредине оставался небольшой островок света. Трава была мягкой, невысокой, с редкими вкраплениями какой-то белой и желтой цветочной мелочи.

Михалыч выбравшись из автобуса, сделал несколько приседаний, наклонов, поворотов и бодро заметил:

– В здоровом теле – здоровый дух!

– Таки да, чтобы тебе всегда быть здоровеньким, – тут же «включился» дядя Ёся. – Особенно, в районе, стесняюсь сказать, геморроя. Работа таки сидячая.

– Вот умеешь ты, Ёся, опошлить любой порыв, – в ответ беззлобно хохотнул Михалыч.

Зинаида Ованесовна шлепнула себя по щеке. Шлепок получился звонким.

– Комары, съедят нас здесь за ночь, – пожаловалась она.

– Не успеют, – ответил Михалыч и распорядился:

– Вова, иди за хворостом.

– Стоп! – я тут же отменил распоряжение. – А кто потом за Вовой пойдет? Сам наберу.

Сухие еловые ветви – лучшее топливо, огонь заплясал на них весело, бодро, с треском.

Когда вернулся на поляну, обратил внимание, что рядом с Михалычем лежат пистолет-пулеметы. Посетовал, что сам не подумал – мало ли, кого занесет на огонек?

Скоро на полянке горел костерок, над ним булькала в котелке каша. Обычная, пшенная. Тушенку тоже открыли, ждала своего часа – её будем закидывать уже перед готовностью. Дядя Ёся опустошил банки, вывалив тушенку в кашу. Запах пошел такой, что я сглотнул слюну.

Настройшик взмахнул рукой раз, другой, шлепнул себя по щеке и возмутился:

– Это не лес, это таки просто какой-то питомник для кровососов! Имею сказать, что я на переливаниекрови от себя в пользу насекомых не имел глупости согласиться. Ай! – и он снова шлепнул себя по щеке.

Комаров действительно много, они тонко зудели вокруг, заставляя нас то и дело махать руками.

– Ёся, что возмущаешься? Болота вокруг, – Михалыч встал, прошел в автобус и вернулся с небольшим мешочком, чем-то туго набитым.

Он развязал тесемки, сыпнул немного в костер и над поляной сразу поплыл горький полынный аромат. Шофер отсыпал немного на ладонь, передал мешочек Иосифу Самуиловичу, проинструктировав:

– Натрись, одежду тоже присыпь. Лучшее средство от комаров. Лучше только кошачья мята, – он растер траву меж ладоней, протер руками лицо, провел по рукавам гимнастерки. – Я, как узнал, что в родные места поедем, приготовил. Знал, что нас ожидает.

Ужинали молча, Вова, поев, громко зевнул. Его комары, кажется, совсем не доставали.

– Таки имею заметить, что нашего мальчика даже такой злыдень, как комар, не обижает, – дядя Ёся забрал у Вовы пустую посуду.

– У него температура немного ниже нормы, – ответил я дяде Ёсе. – Мне врач в больнице сказал. А комар – он на тепло летит. Вот вы, дядь Ёсь, потеете, к вам ударный отряд комаров и летит.

Но полынь помогла, дальше сидели уже спокойно. Обратил внимание на Зинаиду Ованесовну. Певица сидела у костра и просто светилась. Она то и дело поглядывала на ёлки, будто ждала, что вот, сейчас, из-за них выйдет её Ашотик.

– Скоро, уже скоро я увижу своего сына, – сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Таки кто бы сомневался, Зиночка! – воскликнул дядя Ёся.

Я лежал у костерка, облокотившись на локоть и следил за языками пламени. Вот уж действительно, на огонь можно смотреть бесконечно! Не заметил, как начал напевать:

– За фабричной заставой, где закаты в дыму, жил парнишка кудрявый, лет семнадцать ему. О весенних рассветах тот парнишка мечтал, мало видел он света, добрых слов не слыхал…

Разговоры у костра смолкли, дядя Ёся подсел поближе, Михалыч перестал ворчать, слушал, покачиваясь в такт мелодии.

– Рядом с девушкой верной был он тих и несмел, Ей любви своей первой объяснить не умел. И она не успела даже сова сказать, за рабочее дело он ушел воевать.

Пел и вспоминал фильм, в котором впервые прозвучала эта песня – «Они были первыми». Вообще фильмы моего детства и юности были такими, что после просмотра хотелось быть похожими на героев, встать с ними в один ряд и, подхватив знамя идти воевать – за рабочее дело, за Светскую власть…

– Но порубанный саблей, он на землю упал, кровь отдал ей до капли, на прощанье сказал: «Умираю, но скоро наше солнце взойдет…» шел парнишке в ту пору восемнадцатый год…

Зинаида Ованесовна всхлипнула, прошептав: «Бедный мальчик»…

– За фабричной заставой, где закаты в дыму, жил парнишка кудрявый, лет семнадцать ему. Парню очень хотелось счастье здесь увидать. За рабочее дело он ушел воевать.

Песня закончилась и я подкинул ветку в костер. Она затрещала, языки огня моментально слизнули сухую хвою.

– Ой-вэй. Коля, откуда в твоей голове, чтобы ей никогда не болеть, берутся эти песни⁈ – воскликнул Иосиф Самуилович. – Я не успеваю за тобой их записывать!

– Да… – произнес Михалыч, – раньше за Советскую власть воевали, а сейчас воюют за то, чтобы получить место в этой самой власти.

– Это вы о чем? – я сорвал травинку, сунул её в рот, прикусив зубами. – Или о ком?

– О Вите Абакумове, – скривился Михалыч. – Мужики говорят, что он хитрый, но не умный. Он тактику хорошо выстраивает. Так занимался бы своим делом, так нет – лезет в интриги… – он помолчал, бросил в костер несколько еловых веток и продолжил:

– Нас же из-за него сюда отправили. Начал бдительность проявлять.

– Бдительность – наше оружие, как говорится, – заметил я, усмехаясь.

– Вот-вот, он и бдит, – Михалыч усмехнулся, но усмешка вышла кривой. – Мне водитель товарища Сталина рассказал… Сам-то он хороший человек, крепкий. Обычно слова из него не вытащишь, а тут сам подошел. Рассказал, что Иосиф Виссарионович похвалил нашу агитбригаду и тебя, Коля, отдельно отметил. Сказал, что ты талант, и такие таланты в землю не закапывают. Но похвалил он тебя при всем честном народе, и Абакумов при этом присутствовал. Так понимаю, «закопать в землю» он решил самым натуральным образом. Собственно, поэтому и интересоваться тобой стал. Корзунов нас от греха подальше и отправил, как говорится, с глаз долой – из сердца вон.

– Ой, я таки не понимаю, где тот Абакумов и где наша агитбригада? – возмутился Иосиф Самуилович.

– Вот и я о том, люди подвиги совершают, а там, в высших кругах, используют эти подвиги для того, чтобы обделывать свои делишки, – согласился с ним Михалыч.

– Но не все же такие, – возразил я.

– Не все… – согласился он и попросил:

– Коля, спой что-нибудь еще? Что-нибудь настоящее, правильное.

Слова шофера о подвигах напомнили о еще одной песни. Я подумал, что зря не взял гитару из автобуса, но вставать не хотелось, запел так, без сопровождения музыки:

– Вслепую шашка лупит, наотмашь шашка рубит, и ворон большекрылый над битвою кружит, а пуля знает точно, кого она не любит, кого она не любит – в земле сырой лежит…

Кортик – один из моих любимых фильмов. Помню, больше всего сочувствовал беспризорнику Коровину – высокому, нескладному парню, длинные руки которого торчали из рукавов маленького, замызганного пальто. Когда он украл кусок хлеба, было почти физически больно. Помню, тогда думал: «Как хорошо, что мы живем при Советской власти»…

– Клинок ты мой холодный, кнек ты мой голодный, не плачь моя мамаша, что писем нет давно. Не будет он напрасным, наш подвиг благородный, и время золотое наступит все равно…

Советские фильмы, как говорили «застойного периода», отличались тем, что во время просмотра равнодушным не оставался никто. Героям сопереживали, вместе с ними любили и ненавидели, вместе с ними зритель шел на подвиги и отдавал свою жизнь за «правое дело». И ведь в том, что наше дело правое, не сомневался никто. Мы на этих фильмах и песнях выросли – такими, какие мы есть.

– Не надо мне пощады, не надо мне награды, а дайте мне винтовку и дайте мне коня. А если я погибну, пусть красные отряды, пусть красные отряды отплатят за меня.

Михалыч вздохнул, Иосиф Самуилович захлопал в ладоши, Зинаида снова промокнула глаза платочком. Вова спал прямо на земле, подложив руку под голову. Он похрапывал, иногда храп прекращался и на его лице появлялась счастливая улыбка.

– Что-то хорошее снится нашему мальчику, – дядя Ёся тоже улыбнулся. – Счастливый человек имеет возможность спать где придется и при этом, имею заметить, его счастье никуда не пропадает, – он подошел к Вове, накинул на него бушлат – тот самый, что подарили нам моряки в Тамани.

– Я тоже спать, – сообщила Зинаида Ованесовна. – Пойду в автобус, прилягу. Что-то разволновалась перед встречей с сыном, сердце колотится.

Она ушла с поляны. Иосиф Самуилович проводил её до автобуса, вернулся с гитарой и, в ответ на мой вопросительный взгляд, сказал:

– А я вот теперь долго не усну. Разбередил ты, Коля, своими песнями всю мою душу. Надо что-то веселое спеть, чтобы таки равновесие получилось. А то все про смерть и про смерть, а вокруг столько этой смерти, что и говорить о ней можно бесконечно, и петь.

Он тронул струны и запел:

– Он капитан и родина его – Марсель. Он обожает споры, шумы, драки, он курит трубку, пьет крепчайший эль и любит девушку из Нагасаки…

– Ты эту песню не вздумай еще где-нибудь спеть, сразу японским шпионом объявят, – хохотнул Михалыч.

– Не мешай, песня хорошая, – одернул его Хазе, впервые за весь вечер подав голос.

Иосиф Самуилович, не прерывая песни, благодарно кивнул ему.

– У ней следы проказы на руках, у ней татуированные знаки, и вечерами джигу в кабаках танцует девушка из Нагасаки. У ней такая маленькая грудь, и губы, губы алые, как маки. Уходит капитан в далекий путь, и любит девушку из Нагасаки…

Мелодия была немного другой, чем я помнил. На мой взгляд, лучше всех эту песню исполняла Полина Агуреева. Помню, смотрел как-то запись с концерта, где она поет эту песню, сама в безразмерной тельняшке, вырез съехал на бок, оголив плечо. И настолько исполнительница соответствовала образу девушки из Нагасаки, так пела, что оторопь просто брала. А вообще кто только не исполнял эту песню – от Высоцкого до Джеммы Халид…

– Вернулся капитан издалека, и он узнал, что джентльмен во фраке, однажды накурившись гашиша, зарезал девушку из Нагасаки… – спев это, дядя Ёся хлопнул по струнам ладонью и воскликнул:

– Ой-вэй, и тут смерть! Нельзя её звать специально, она сама приходит когда не надо.

– Что-то ты суеверный стал, Ёся. Тебе с твоей скрипочкой откуда прилететь может? – рассмеялся Михалыч. – Другое дело, если бы ты с винтовкой в окопе сидел. А здесь что? Лес, тишина, костерок вон горит, дровишки трещат, вода в котелке булькает. Эх, я даже забыл на время, что война идет, прямо обычный вечерок, как в мирное время.

Хазе сидел от нас немного в стороне, совсем в тени елей. Он не участвовал в наших разговорах. Он вообще редко говорил, а тут и вовсе будто в себя ушел. Гоша-хороший остался в автобусе, в клетке, накрытой темной тканью. Где-то разоралась сойка и немец плавным движением пересел ближе к Михалычу. Осторожно протянул руку и взял пистолет-пулемёт.

– Что… – начал Михалыч, но тут же нахмурился и тоже потянулся за оружием.

– Сойка орет, – заметив мой обеспокоенный взгляд, пояснил Хазе. – Кто-то вон в тех ёлках прячется.