Текст книги "Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

– Сволочи! Вначале вешают, причем не разбираясь, а потом сулят сахарные реки и кисельные берега. Да дураком надо быть, чтобы поверить. На смерть в ту Германию едут, – он вздохнул.

– Когда выступаем, Батя? – спросил другой командир, в пиджаке и кепке, похожий на председателя колхоза из старого фильма, в исполнении Михаила Ульянова.

– Ты как, спеть нам сможешь? – вместо ответа Коляда повернулся ко мне и замолчал, ожидая ответа.

– Смогу, – коротко ответил я.

– Тогда сейчас концерт, и, – он снова посмотрел на командиров, – третья рота выступает сразу. Первая и вторая окружным путем до Ильино. Надо задержать фашистов там, чтобы завязли и всеми силами помешать угону населения в Германию. Герливангер – это разведка боем. Основные силы подойдут позже. Теперь ты, Ашот… – он похлопал армянина по плечу. – лев ты у нас, конечно, кавказский, но дорог тут не знаешь. Так что проводишь товарища артиста до Торопца. Из леса пойдете не через болота, а по лежневке. К лежневке Наум вас выведет по суху.

– Э, ты что, командир, говоришь, а? – Ашот возмутился, акцент стал сильнее, заметнее. – Ты меня в тил, да, отправляешь? Зачэм так, люди воевать будут. А я в тылу сидеть?

Он ударил кулаком по столу с такой силой, что стакан с чаем подпрыгнул.

– Отставить, – жестко пресек его возмущение Коляда. – Приказ из центрального штаба партизанского движения поступил. Приказано откомандировать тебя в Москву, в формирующуюся летную часть. Так что не возмущайся, сам бы я тебя никогда не отпустил. Ну и из политуправления, из главного, такой толстый намек передали, что тебе надо подарок матери принять, сфотографироваться у самолета для газеты «Красная звезда». Так что после концерта с Николаем и отправишься. Мама будет рада. Я помню, как она о тебе спрашивала, зимой, в Андреаполе, – он помолчал и вздохнул:

– Красивая у тебя мать, Ашот… А как поет…

Концерт состоялся под деревьями. Сосны, ели темной стеной, под ними люди – молчаливые, серьезные. Партизаны шли в бой, и каждый был готов к тому, что бой этот будет последним.

Мне дали баян, но я отложил его в сторону, подошел к старику, который кашеварил у длинного, сколоченного наспех стола, на сложенной прямо в земле печурке.

– Можно? – взял со стола большую десятилитровую кастрюлю.

– С возвратом, – ворчливо ответил старик, но разрешил.

Я перевернул пасудину и застучал по металлическому дну. Негромко, но быстро и четко. Эх, Вову бы сюда с его тамтамами!..

– От леса до леса дорога идет вдоль обрыва, – запел, глядя в суровые лица партизан, – а там высоко где-то месяц плывет торопливо. Пойдем мы туда, куда ворон не влетит, зверь не входит. Никто, никакая сила нас не покорит, не отгонит!

Люди вокруг сжимали винтовки, карабины, трофейные шмайссеры. Кто-то постукивал в такт о приклад, кто-то притопывал ногой, кто-то кивал, соглашаясь со словами песни.

– Народные мстители, мы отобьем злую силу пусть ветер свободы засыпет и нашу могилу… Пойдем мы туда и разрушим до конца вражьи сети, пусть знают, как много за правду легло наши дети…

Вместо припева я пел:

– М-ммм… м-м-м-мммм… – глухо, в ритм «барабанному» стуку.

И под этот стук партизаны шли в бой…

Глава 14

До Торопца мы с Ашотом добрались через сутки. Я думал, что и дети, и моя агитбригада давно уже на пути в Москву, но оказалось, что они находятся в старой Торопецкой школе. Туда нас с Казаряном отправили из политуправления четвертой ударной армии.

Не успели дойти, как рядом с нами затормозил знакомый автобус.

– Коля! Живой! – я бы не удивился всплеску эмоций дяди Ёси, для старого настройщика возбуждение – обычное состояние, но вот что Михалыч способен так расчувствоваться, для меня новость.

Водитель обнял меня, приподнял над землей, поставил, потом снова прижал к груди и воскликнул:

– А мы уж и не ждали тебя назад! С блок-поста передали, что нашли могилу старого Хазе, а о тебе ничего не известно. Сказали, что ты, скорее всего, либо попал в плен, либо погиб. Ёська не верит, собрался тебя искать, все начальство обошел.

– Это Ашот, – представил я своего спутника, когда Михалыч на минуту замолк.

– Вот Зинаида Ованесовна-то обрадуется! – он схватил руку Ашота Казаряна и затряс её. – Она столько про тебя рассказывала, Ашотик, что кажется, я тебя давно знаю, вот прямо родным стал.

Ашот смущенно улыбался, только едва заметно поморщился на уменьшительное «Ашотик».

Михалыч отпустил его руку и снова переключился на меня:

– Коля, я уж и всплакнул, думал, не услышим больше твоих песен! Да что стоите? Давайте в автобус!

Вошел, сел на свое привычное место и впервые за последние дни расслабился. Странно, но именно в этом трофейном транспорте я чувствую себя дома. В общежитии Главполитуправления такого чувства, почему-то, не возникает.

Дальше Михалыч рассказывал уже в дороге:

– Но ты же знаешь нашего Иосифа Самуиловича? Он никогда с пустыми руками из кабинета начальника не уйдет. Заодно организовал продовольствие для нашей оравы. Дети-то так с нами и остались – не на чем вывезти. Обещали эшелоны, а ничего нет. Вы не торопитесь? Надо за Вольской заехать, она на станции сейчас.

В здание вокзала я вошел один, Ашот и Михалыч остались в автобусе.

Вольская ругалась. Её голос, полный возмущения, звенел в коридорах, вырываясь из-за двери кабинета начальника. В небольшой приемной никого не было, телефон на столе секретаря разрывался от звона.

– Вы понимаете, что это дети⁈ Им учиться нужно, у них школа скоро! – громко доказывала она кому-то.

– А вы понимаете, что у меня эшелона нет⁈ Ни одной теплушки на путях! – отвечали ей так же громко, хриплым, прокуренным голосом. – Я где вам вагоны возьму? Рожу я их, что ли⁈ – начальник железнодорожной комендатуры повысил голос.

Я услышал сдержанные рыдания. Все-таки Вольская сорвалась. Шлапешком, беременная, от самой Слободы, организовала перевозку детей, сев в транспорт последней, устроила детей в Торопце, наверняка обегала кучу кабинетов, пока получила продовольствие на такую ораву, а тут нервы сдали. И я её понимал.

Телефон в приемной не переставал трезвонить. Я поднял трубку с аппарата и ответил:

– Станция Торопец. Слушаю!

– Торопец? Наконец-то дозвонились, – сердито сказали в трубке. – Примите телефонограмму из Калинина. Октябрьская железная дорога.

– Диктуйте, записываю, – я подвинул к себе какой-то обрывок бумаги, взял здесь же карандаш.

– Начальнику станции Торопец. Обеспечить выгрузку эшелона с частями Красной Армии. Эшалон не задерживать, по прибытию обеспечить погрузку эвакуированных. Точка. Передала Онучина. Кто принял?

– Принял Шестаков, – ответил ей. – А сколько вагонов-то?

– Шестьдесят, – ответила Онучина и отключилась.

Вошел в кабинет, не постучав, не получив приглашения.

– Добрый день! – вежливо поздоровался с пожилым, желтолицым начальником.

Тот поднял на меня усталые глаза, сморщил в гармошку лоб и вернулся к разговору с Вольской:

– Ну дорогая, не плачьте, – сказал он уже тише. – Через два-три дня, может, будет что-то…

Я положил перед ним бумагу.

– Только что передали телефонограмму, – сообщил я.

– А вам кто позволил принимать? – тут же снова повысил голос начальник станции.

– Больше было некому, вдруг что-то срочное. Время военное, а в приемной пусто, – ответил ему. – Разрешите? – и взял графин. Не дожидаясь кивка хозяина кабинета.

Налил в стакан воды и протянул Вольской. Матрена Исаевна сделала несколько глотков и приготовилась продолжить спор.

– Матрена Исаевна, с Калинина идет на Торопец состав, шестьдесят теплушек. Так что не переживайте, отправитесь отсюда в ближайщее время. Сначала в Москву, а там на Урал куда-нибудь, или куда решат, – успокоил её.

– Вот видите, все решаемо, – начальник станции выдохнул с видимым облегчением. – Там, кстати, еще подошли дети, из других деревень. Вы в военную комендатуру зайдите, просили взять их с собой, – он посмотрел на меня и вдруг, совсем другим тоном, попросил:

– Вы песни хорошие поете, товарищ Шестаков. Я по радио слышал пару раз. А спойте что-нибудь про нас, про железнодорожников?

– Обещать не буду, но если придется здесь дать концерт, то спою, – ответил ему и пожал руку.

Следующая остановка в военной комендатуре. Там, пока Вольская выяснила все о тех, кто присоединится к её и так огромному детскому отряду, а у меня состоялся разговор с особистом – не очень приятный. Впрочем, с этими «товарищами» приятных разговоров не может быть в принципе.

Особист был не молодой, много повидавший на своем веку. Он разговаривал со мной так, будто подозревал в чем-то. Впрочем, как я потом обратил внимание, так он говорил со всеми: и с заглянувшим с сообщением секретарем, и с посыльным из штаба армии, и с Ашотом.

Ашота выспрашивал особенно тщательно, задавал каверзные вопросы, но сын Зинаиды Ованесовны отвечал прямо, глядя особисту в глаза. Возмутился только в конце разговора:

– Э⁈ Ты что, считаешь, что Ашот Казарян – предатель? Я в самолете горел, я к партизанам на парашюте спрыгнул, я фашистов вот этими руками взрывал, да! А ты меня сейчас что? Допрашиваешь?

Я незаметно толкнул его ногой под столом, но зря это сделал:

– Я что, не правду говорю⁈ Я правду говорю, зачем толкаешь⁈ – и он гневно уставился на меня.

– Товарищ Иванов, мы все устали, к вам сюда заехали после долгого пути. Если есть какие-то конкретные вопросы, мы вас слушаем, – сказал, спокойно глядя в глаза особисту. – Если нет вопросов, то мы пойдем.

– Идите, идите… пока… – он выдержал многозначительную паузу. – Да, тут по поводу вашей агитбригады была телефонограмма. Вам приказано вернуться в Москву. А вот на счет Казаряна ничего в телефонограмме не было.

– Казаряну приказано из центрального штаба партизанского движения быть в столице в ближайшее же время. А из Главполитуправления поступил приказ, чтобы он рассказал о партизанских боях военным корреспондентам. Кроме того, именной истребитель дожидается Ашота Анастасовича на аэродроме в Тушино, – я встал. – Очень жаль, что в военное время вы, товарищ Иванов, устраиваете чиновничьи игры.

– Порядок такой, – ответил особист, нехорошо усмехнувшись. – Идите. Поможете Вольской с отправлением детей и можете тоже ехать. Да, концерт на железнодорожной станции дадите – для прибывающего пополнения. И дети послушают, все-таки под музыку будут отправляться в Москву, не под звуки бомбежки, – он вздохнул, на миг став почти человечным. – Но у меня перед отправкой в обязательном порядке отметьтесь, – тут же добавил он, смазав предыдущее впечатление – лицо превратилось в восковую маску, глаза снова подозрительно сощурились.

Мы вышли. Вольская уже ждала нас в автобусе.

– Думала, так и останемся здесь, – поделилась она переживаниями. – Но все в порядке. Вы мне поможете детей собрать. Тут главное, списки сверить, чтобы ни один не пропал.

Я думал, что в школе, выделенной для ночевки детям, будет стоять гвалт. Еще бы, подумать только, три с лишним тысячи сорванцов от десяти до пятнадцати лет, но в фойе и в классах было на удивление тихо. Дети уставшие, больные, и полуголодные.

Даже у полевой кухни, стоявшей перед крыльцом, был порядок. Ребятишки подходили по одному, брали у поваров тарелку каши, чинно благодарили, и так же тихо отходили. Многие усаживались тут же, в пришкольном сквере и ели – очень степенно, стараясь растянуть удовольствие.

Я тихо выругался: смогут ли они вообще когда-нибудь снова стать детьми? Снова смеяться, шалить, плакать, ободрав коленку? Пока же было такое чувство, что здесь собрались маленькие старички.

В фойе услышал стук барабанов. Вова стоял у парты, которую выволокли из какого-то класса и самозабвенно стучал по тамтамам. Его окружила толпа ребятишек. А Иосиф Самуилович тут же, взгромоздившись на соседнюю парту, исполнял «Пой, Вася!»…

Я про себя улыбнулся: развлечь детей – святое дело, и Вова с дядей Ёсей справляются. Я подошел ближе и подхватил:

– Пой, Вася!

– Коля, мальчик! Таки я говорил, что ты живой! – всплеснул руками дядя Ёся, закончив песню.

Он подскочил ко мне, обнял, похлопал по спине ладонями. Потом отстранился и спросил:

– А где таки эта вредная птица? Гошу-хорошего привез обратно?

– Про Хазе не спрашиваешь? – с невольным упреком ответил ему.

– Про Хазе я таки скорблю, земля ему пухом, а птичку жалко, – он нахмурился, тут же погладил по лохматой голове кого-то из мальчишек, что вертелись рядом. – Таи что с этим вредным пернатым существом?

– Погиб геройски, защищая хозяина, – ответил я совершенно серьезно. – Так и похоронил их вместе.

Иосиф Самуилович ничего не ответил, он взял с парты скрипку и заиграл что-то пронзительное, рвущее душу.

– Старик достойно прожил жизнь и достойно принял смерть, потом надо будет помянуть, – услышал я голос Михалыча за спиной. – В Москве помянем, – сказал он тихо. – А попугая да, жалко. Смешной птах был…

Оглянулся. Он стоял совсем рядом, а за ним, у входа, рыдала Зинаида Ованесовна, повиснув на шее сына.

– Ашотик… – причитала она. – Ашотик… – и что-то торопливо и много говорила на армянском.

Ашот улыбался, крепко сжимая мать в объятиях и отвечал ей – односложно, но будто извиняясь.

Эшелон прибыл через пару часов. Нас тут же вызвали на вокзал. Концерт давали на одной из полуторок, опустив борта. Я вспомнил просьбу начальника станции и концерт начал с песни о железнодорожниках.

– Летите, спешите вперед паровозы! Гуди веселее, задорный гудок! Пускай долетит в города и колхозы могучая песня железных дорог! – начал я, и песню тут же подхватили Иосиф Самуилович и Зинаида Ованесовна.

Припев пели вместе:

– На вахте и ночью, и утром, мы служим народу всегда! По сталинским ходят маршрутам Советской страны поезда!

Увидел начальника станции. Он слушал концерт из своего кабинета, открыв окно, которое выходило на дорогу, где стояли грузовики. Лицо у него было одновременно и гордым, и счастливым. Губы шевелились, видимо, подпевал – песня старая, написана где-то в тридцатых годах, и он её точно знал.

– По горам, по лесам, по долинам нашу песню неси, паровоз! Чтобы пела страна, чтоб гудела она миллионами вагонных колес! – И снова припев, снова хором:

– На вахте и ночью, и утром, мы служим народу всегда! По сталинским ходят маршрутам Советской страны поезда!

Странно, но именно с этой песней я почувствовал свою принадлежность к этому времени. Именно сейчас я ощутил себя Николаем Шестаковым, парнишкой из сорок второго года, бывшим студентом консерватории. Я пел так, будто это была последняя песня в моей жизни и будто именно от неё зависела победа в этой страшной войне.

– В кипучей Москве и на дальнем разъезде на транспорте все отвечают за всех. Нарком с кочегаром и сварщиком вместе готовы бороться за каждый успех!

И снова припев:

– На вахте и ночью, и утром, мы служим народу всегда! По сталинским ходят маршрутам Советской страны поезда!

Дальше дядя Ёся и Вова исполнили монолог Евдокимова. Как всегда, «Иду такой, никого не трогаю, морда красная» имело успех. Бойцы Красной Армии хохотали, хлопали, свистели. А Вова такой невозмутимый, разводил руками, совсем по-евдокимовски, и говорил:

– Несколько наших в реку попали… А чё… когда бы я их там сортировал? Драка же…

– Еще одна песня про паровозы, – я растянул меха баяна. – Вы все знаете эту песню. Её пели наши отцы и деды, сражаясь за революцию. И многие из тех. Кто сейчас стоит здесь, тогда шли против белогвардейцев и интервентов! – громко сказал я и запел:

– Мы дети тех, кто наступал на белые отряды. Кто паровозы оставлял и шел на баррикады. Наш паровоз, вперед лети, в коммуне остановка, другого нет у нас пути, в руках у нас винтовка!

Эти песни были написаны не словами – кровью. Они даже не написаны – выстраданы, прожиты. Их не сочиняли, они сами складывались под выстрелы, в боях…

– Пойдем на бой мы, сыновья, в рядах с отцами вместе, мы бьем врага – одна семья, горя единой местью. Наш паровоз, вперед лети, в коммуне остановка, иного нет у нас пути, в руках у нас винтовка!

Почему-то вдруг подумалось, что эта месть, эта классовая непримиримость так никуда и не денется. Затихнет, затаится где-то в недрах коммуналок, чтобы потом, после перестройки, выплеснуться во всем своем ужасающем уродстве.

– Мы в недра наших мастерских куём, строгаем, рубим, не покладая рук своих, мы труд фабричный любим. Наш паровоз мы пустим в ход, такой, какой нам нужно. Когда прикажет нам народ, пойдем врага бить дружно…

«Били врагов, били и не добили», – мелькнула мысль, а перед глазами почему-то возникла заставка программы «Вид», так похожая на мерзкую физиономию человека, наплевавшего на подвиги и самопожертвование этих вот людей, что сейчас слушают мое пение. Их лица были светлыми, добрыми и какими-то наивными, как на старых фотографиях.

– Наш паровоз вперед лети, в коммуне остановка, другого нет у нас пути, в руках у нас винтовка!

А ведь у нас действительно нет иного пути, либо в коммуну, все вместе, либо в пропасть… почему-то именно сейчас вдруг отчетливо понял, что капитализм – это гибель цивилизации.

Потому что человек человеку волк…

Потому что деньги не пахнут…

Потому что ничего личного, просто бизнес…

Не с такими же установками сейчас фашисты травят в газовых камерах пленных? Тоже ведь, ничего личного, просто бизнес…

Просто физически стало больно где-то в области сердца, захотелось чего-то доброго, светлого, настоящего. Я тронул клавиши аккордеона, растянул меха и запел:

– Медленно минуты уплывают в даль, встречи с ними ты уже не жди. И, хотя, нам прошлого немного жаль, лучшее, конечно, впереди! Скатертью, скатертью, дальний путь стелется и упирается прямо в небосклон. Каждому, каждому в лучшее верится, катится, катится голубой вагон. Может, мы обидели кого-то зря, календарь закроет старый лист, к новым приключениям спешим, друзья! Эй, прибавь-ка ходу, машинист!

Здесь раздался паровозный гудок, чумазый, в угольной пыли, кочегар высунулся из дверей паровоза и показал мне большой палец. А машинист дал еще гудок. Я выдохнул, улыбнулся и продолжил:

– Голубой вагон бежит, качается, скорый поезд набирает ход. Ах, зачем же этот день кончается, пусть бы он тянулся целый год! Скатертью, скатертью дальний путь стелется и упирается прямо в небосвод. Каждому, каждому в лучшее верится, катится, катится голубой вагон!

Дети в сопровождении Вольской и её помощниц были тут же. Закончив песню, я посмотрел в их сторону: с детских лиц сошла серьезность, многие улыбались под песню. Эх, дорогие мои, да вас бы сейчас в кинотеатр, и показать Чебурашку с крокодилом Геной. Или «Ну, погоди!». Или «Львенка и черепаху». И чтобы вы смотрели и хохотали, чтобы эта война никогда не вспоминалась вами.

Но – увы, до этих мультфильмов еще три с половиной года войны, много лет восстановления страны, много боли и горя. И дай Бог вам дожить до этих мультиков, пусть вы даже будете смотреть их со своими детьми или внуками.

Грузовики с бойцами Красной Армии отъехали с привокзальной площади. Мы помогали детям сесть в вагоны. Некоторых просто заносили, устраивали на нарах. до того они ослабли. Ашот и Михалыч помогали устанавливать трапы – для удобства.

Продовольствие оставили красноармейцы, они же и погрузили мешки и ящики в вагоны. Вольская все бегала со списками, проверяла, все ли ребятишки сели в поезд. Когда состав тронулся, Михалыч вытер пот со лба и сказал:

– Ну, с Богом, чтоб все доехали… – он посмотрел на нас и вдруг рассердился:

– Что стоите столбом? Быстро в автобус!

Но до автобуса добежать не успели: небо разорвал рев моторов, на землю посыпались бомбы.

Глава 15

Земля вздрогнула. Взрыв прогремел где-то рядом. Ударной волной меня отбросило к стене вокзала. Станция горела. Едкий черный дым заволок небо. Я упал на землю и пополз вперед, к Вове. Он стоял, круглыми глазами глядя на огонь. Вокруг свистели осколки. Полз до него минуту, может, меньше, но показалось – вечность. Вскочил на ноги и, схватив парня за руку, понесся к автобусу. Остальные были уже там, только ашот стоял возле открытой двери и, задрав голову, следил за самолетами.

А в небе разворачивался бой. Наш истребитель зашел в хвост «Хенкелю», очередь – немецкий бомбардировщик задымил, падая куда-то к лесу.

– Ай, молодэц! Какой молодэц! – услышал я крик Ашота.

Летчик-партизан смотрел на небо с азартом в глазах.

– В автобус! – рявкнул Михалыч.

Я втолкнул в салон Вову и дернул Ашота за руку. Армянин развернулся, подхватил меня и почти закинул в автобус. Сам запрыгнул следом и крикнул:

– Гони, а!

Чем кончился воздушный бой, мы не видели. Михалыч ловко лавировал меж воронок, собственно, он и вывез нас из-под обстрела. Дальше ехали без остановок, Ашот подменял Михалыча за рулем. Скорость, по возможности, водители держали предельную.

– Дядя Ёся, а покушать есть что-нибудь? – спросил Вова, заглядывая в лицо настройщика голодными глазами.

– Мы весь запас детям отдали, – вздохнула Зинаида Ованесовна.

Но дядя Ёся молча разжег печурку, поставил чайник. Прошел в спальный отсек, откинул крышку нижней кровати. Согнулся, нырнув в ларь почти по пояс и вынырнул с небольшим холщовым мешочком в руках.

– Запас таки хорошая вещь, – сказал он, развязав тесемки.

Запустил руку в мешочек и бросил в кипящую воду горсть белых крупинок.

– Ничего себе! – воскликнул я. – Это что, те дрожжи с мукой, что мы еще в сорок первом сушили?

– Таки да, – ответил Иосиф Самуилович, – они самые. Сейчас похлебка будет.

Ашот молча развязал свой вещмешок и так же молча положил на стол кусок сала и несколько сухарей. Сало пошло в похлебку. Иосиф Самуилович щедро посолил и бухнул каждому в миску по поварешке белесой размазни. Не скажу, было ли это действительно вкусно, или же мы все просто давно не ели, но похлебка оказалась вполне на уровне и очень сытной.

До Калинина Зинаида Ованесовна в основном лежала. Иногда засыпала. Ашот сидел рядом, держал мать за руку. Менял ей компрессы, то и дело смачивая большой носовой платок холодной водой.

– Давление высокое, это плохо, очень плохо. В Калинине надо лекарство взять, – вздыхал Иосиф Самуилович. – Что-то наша Зинаида совсем расклеилась.

– Она жила одной целью – сына найти, – сказал ему. – И пока искала, держала себя в кулаке. А как нашла, силы кончились. Такое бывает, когда напряжение проходит.

Уже в Калинине разжились продовольствием. Иосиф Самуилович с Михалычем отсутствовали почти час. Вернулись с полным мешком. Михалыч выставил на стол тушенку, кулек с крупой и мешочек сухарей. Положил рядом два серых кирпича хлеба. Достал пакет с сахаром. Кусочки рафинада громко стукнули по столешнице сквозь бумагу. Потом он вытащил несколько яблок и отставил в сторону мешок, из которого, кажется, не убавилось.

– Яблок набрали, почти мешок. Белый налив, – сообщил он. – Уже к автобусу шли, когда наткнулись на дерево. Мягкие, во рту тают, – и он надкусил яблоко.

– Можно варенье сварить, – тут же оживилась Зинаида Ованесовна. – Или компот. Печеные тоже вкусные.

В автобус ввалился Ашот. Под мышкой у него был зажат кабачок.

– Драва рубил, да, – кротко сказал он. – Женщине помог. Она с огорода дала, сказала, ешьте для здоровья.

– На здоровье, – поправил его Иосиф Самуилович.

Он, вопреки обыкновению, был мрачен и до этого не произнес ни слова.

– Иосиф Самуилович, что случилось? – спросил, присев рядом с ним.

– Мехлиса сняли, – сообщил настройщик, хмурясь. – Звонил ему из штаба фронта, а все, нет его. Был Мехлис и нет, – и горестно вздохнул.

Больше он эту тему не поднимал, до самой Москвы. Зинаида Ованесовна чувствовала себя то нормально, то снова ложилась на нижний ярус кровати и тихо постанывала.

– Довезти бы до Москвы, там я её быстро устроил бы в больницу, – заметил дядя Ёся.

– Э, вы что такое говорите? – подала голос певица. – Я сына нашла! Обняла, к сердцу прижала, и что, думаете, я так просто возьму и умру?

– Зиночка, да мы понимаем, что не дождутся! – воскликнул Иосиф Самуилович. – Ты живи!

Лекарства, взятые в Калинине, помогли. К Москве Зинаида Ованесовна оклемалась. Она вела долгие разговоры с сыном, смеялась его шуткам, ела с аппетитом.

В этой поездке со здоровьем стало плохо не только у неё. Я тоже неважно себя чувствовал. Лихорадить меня начало уже в общежитии. Я дотащился до душевой, смыл грязь и размотал повязку на руке. Предплечье распухло, рана воспалилась, края разошлись. Аккуратно промыл, немного сжал. Загноилось, а я в горячке боя, в дороге, во всех перипетиях этой поездки совсем забыл о ранении, которое вначале показалось царапиной.

В комнате дядя Ёся наскоро перевязал руку, помог надеть чистую гимнастерку.

– Ой-вэй, таки разве можно так небрежно относиться к своему здоровью? – причитал он. – Если ты умрешь такой молодой, на кого нас оставишь? А если потеряешь руку, на кого оставишь музыку? Давай в больницу, быстро!

Но в больницу сразу не попали – нас вызвали к Корзунову. Вову оставили спать, мы вообще старались его лишний раз не дергать. Идем по делу, и следить за тем, чтобы Вова, заглядевшись на что-нибудь, не отстал, нам было некогда.

Уже в приемной Корзунова я потрогал лоб. Кажется, поднимается температура. Да, Иосиф Самуилович прав, руку терять нельзя.

За время нашей поездки Корзунова повысили, он получил звание батальонного комиссара, что соответствовало званию подполковника. Он встретил нас в новой форме и, как обычно, сразу перешел к делу.

– Ашот Казарян? Наконец-то! Завтра с утра в Тушино, сделаете фотографию агитбригады возле самолета, ответите на вопросы корреспондента и сразу в часть. С новой техникой, думаю, освоитесь быстро?

Ашот кивнул. Зинаида Ованесовна тайком утерла слезу, уже переживая предстоящую разлуку с сыном.

– Теперь вы… – и Виктор Иванович, нависнув над столом, в упор посмотрел на меня. – В твою агитбригаду, Шестаков, артистов не напасешься. Никто не хочет идти под твое начало. От тебя ушел Вацлав Капуста, Зое пришлось покинуть агитбригаду из-за беременности, а теперь ты потерял Хазе.

Я молчал, что на это можно ответить?

– Таки он сам мог потеряться, – вступился за меня Иосиф Самуилович.

– А с вами, товарищ Кушнер, будет отдельный разговор. Позвонить в приемную и попросить соединить с Мехлисом – какую наглость надо иметь? Вы кто? Военачальник? Генерал? Командующий армии? Тем более, Мехлиса сняли с должности.

Дядю Ёсю прошибить такими вот претензиями в самом принципе невозможно. Он сделал удивленное лицо и совершенно невозмутимо ответил:

– Я позвонил своему старому другу, однокашнику, можно сказать, а для этого не надо таки быть генералом. Достаточно просто быть хорошим человеком, который имеет счастье иметь друзей!

Все-таки, он немного волновался: обратил внимание, что Иосиф Самуилович жестикулирует чуть сильнее, чем обычно.

– Прекратите паясничать, Иосиф! – Корзунов стукнул ладонью по столешнице. – Мы с вами знакомы не один год, и сейчас вы прекрасно понимаете, о чем я говорю. Если сейчас заведут на Льва Захаровича дело, то из-за вашего звонка вся агитбригада следом за ним рискует пойти. И постарайтесь впредь не лезть в глаза к начальству.

– Таки, а кто у нас теперь начальство? – спросил дядя Ёся и посмотрел на Корзунова совершенно невинным взглядом.

Тот только махнул рукой.

– И кому я это говорю? – он вздохнул, развел руками, но ответил:

– Вы его знаете. На концерте в Матросской тишине он с речью выступал, когда людей в штрафбат набирали.

– Таки это товарищ Щербаков? – уточнил Иосиф Самуилович.

– Он, – кивнул Корзунов. – Николай, Иосиф, вы сейчас идете в ЦДРИ, там найдете себе кого-нибудь. Я, как узнал о гибели Хазе, позвонил начальнику. Филиппов мне и сказал, что к вам особо не рвутся в агитбригаду. Но клятвенно пообещал помочь подобрать творческую единицу.

В Центральном Доме Работников Искусств нас уже ждали. Сразу провели в кабинет к начальнику. Борис Михайлович потер пухлые ладошки и улыбнулся как-то нехорошо, так обычно улыбаются, когда держат фигу в кармане.

– Ох, вы знаете, а у нас все артисты нарасхват, – заговорил он, раздувая пухлые щечки. – Это просто какой-то небывалый спрос на агитбригады!

– Боря, ты таки не части, не части, таки сами умеем говорить много и ни о чем, – перебил его Иосиф Самуилович.

Но Филиппов будто и не услышал, продолжал тараторить:

– А мы, знаете, сейчас организовали первый фронтовой театр – совместно с Всероссийским театральным обществом. Хотел вот вас к себе позвать, люди вы талантливые, разносторонние. А мы, как раз пьесу Корнейчука «Фронт» ставим. Но не отдали! Корзунов в позу встал. И что я выяснил? Что вы у нас, оказывается, агитбригада особого назначения. О, как! С какими людьми рядом сижу⁈

– Борис Михайлович, – перебил его. – Давайте ближе к делу. Кто у вас там кандидатами к нам в бригаду? Только много не надо, – попросил его, чувствуя, что озноб усиливается.

Плечо дергало болью, на лбу появилась испарина.

Филиппов водрузил на нос очки с толстыми линзами, поправил дужки на оттопыренных ушах, взял со стола лист и демонстративно медленно начал читать.

– Таки что? Много желающих? – не выдержал дядя Ёся.

– Вы знаете, на удивление не много. Всего один кандидат, – и он не удержался от ехидной улыбки. – Она ко мне перед вашим приходом заглядывала, где-то четверть часа назад. Вы подождите, я сейчас за ней отправлю. Но, что хочу сказать, она в ваш нестандартный коллектив впишется просто идеально! Уж поверьте моему профессиональному чутью! Артистка самодеятельная, в клубе завода «Каучук» выступала. Просто… – он помолчал, подбирая слово, – просто самородок!

Потом поднес сложенные щепотью пальцы к губам и чмокнул воздух.

– Не девушка – конфетка, – он блеснул глазами из-под очков и еще раз ехидно улыбнулся.

– Таки подложит нам сейчас Боря свинью, – проворчал Иосиф Самуилович, когда Филиппов скрылся за дверью. – Его так называемые конфетки не прожуешь. А эта, таки чует мое сердце, окажется под стать названию завода.

Дверь открылась, на пороге появилась девушка… ну просто кровь с молоком! Эдакая смесь Фроси Бурлаковой и Маньки Облигации. Не думал, что такое возможно, но в этой самодеятельной артистке одновременно смешались и деревенская воловатость, и развязность заядлой картежницы. Мелкие кудряшки свисали из-под кокетливой шляпки, которая шла к её простецкому виду примерно так же, как седло корове. Губы накрашены яркой помадой. На щеках густой румянец, кажется, тоже нарисованный. Глаза разного цвета – один голубой, другой почти черный, смотрели эти глаза тоже в разные стороны так косо, что её взгляд поймать было невозможно.

Заметив мой взгляд, девушка улыбнулась, показав шербину между двумя железными протезами на месте верхних резцов.

– Это грим! – сообщила она, слегка шепелявя, показав при этом пальцев на щеку. – Это я в образ вошла и пока еще не вышла!

Я впервые видел Иосифа Самуиловича растерянным.