Текст книги "Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

– Ничего не говори, не боясь сгореть гори, я ж в огне твоей любви пропадая, все в тебе благославлю, счастьем душу отравлю, просто я тебя люблю, молодая. Э-э-эй, молодая…

– Жизненно, что, – одобрил песню Ширма.

– Что, так заметно, что я из цыган? – спросила меня женщина.

– Аза, по тебе заметно, что мозги у тебя, как у главного бухглатера треста Мосводоканал, – хохотнул Профессор, а Граф Толстой добавил:

– Тебе в правительстве бы работать, все цифры помнишь, сколько, откуда пришло, и куда ушло.

– В правительство после тюрьмы не берут, – отмахнулась от них Аза. – А деньги да, с детства считать умею.

– Чужие деньги, – расхохотался Профессор.

– Ну были ваши, стали наши, – заметил молчавший до этого Хазе. – Хороший бухгалтер всегда был на вес золота, а Азочка, смею заметить, гениальный бухгалтер…

– Ага, на доверии, – расхохотался Граф Толстой. – Давай еще песню для Азы, такую, чтоб ух!

Чтоб «ух»? Я задумался, перебирая струны, но в голове звучало тягомотное меладзевское: «Прощай цыганка Сэ-э-эра-ааа»…

Я тряхнул готовой, прогоняя навязчивую мелодию. Вот почему так, перепел столько песен для братвы в девяностые годы, а когда нужно, на ум ничего не идет.

Снова вошел Фикса, нагнулся, опять сообщил новости. Профессор встал.

– Ширма, Граф, базар есть, – сказал он. – Вы пока тут еште, пейте… – он посмотрел на меня, – … пойте.

Они вышли, а я, наконец, вспомнив песню из девяностых, запел:

– Чё ты гонишь, мусор, шнягу не по делу? Чё ты паришь мне про нары и конвой? Че мазуришь ты на понт, я не товарка, и пугаешь бабу, падла, Колымой? – Хазе, слушая меня, поднял одну бровь и улыбнулся, Аза же прикрыла рот ладонью и тихо рассмеялась.

– От вашей грязи мусорской я настрадалась, поела вдоволь у хозяина харчей, я раньше срока, было дело, отзвонилась, по актировке лазаретовский врачей!

Пел привпев6 «Хоп, мусорок», а сам думал: девяностые были трудным временем, но интерсным, и воспоминания остались, скорее теплые. Но сейчас, противопоставляя блатные песни военным, я отчетливо понимал, насколько уродливыми были эти девяностые на самом деле…

– Всех понятых, полублатных, да и тебя, мля, мусор, я в гробу видала…

Песня длинная, пел с повторами припева:

– Хоп, мусорок, не шей девчонке срок, машинка Зингера иголочку сломала…

К концу песни Аза уже открыто хохотала, запрокинув голову. Её густы, черные кудри рассыпались по плечам или падали на стол, когда она наклонялась.

– Но фраернулись в этот раз менты что надо, я тот лопатник даже близко не брала…

Когда замолчал, Аза, снова натянув маску циничной, опытной женщины, приняла прежнюю позу, закинула ногу на ногу и посмотрела на меня с прищуром. Затянулась, выпустила струю дыма, потом сказала равнодушным тоном:

– Умный парень, вот только по фене ботаешь странно.

Тут я ничего не стал отвечать, просто пожал плечами.

– Откуда мальчику из консерватории по фене ботать? Удивлен, что он вообще такие песни знает, – Часовщик усмехнулся и, достав маленькие золотые часики, посмотрел на циферблат.

– Да как так-то⁈ – возмутилась Аза. – Отдай! Они стоят как ваш автобус, хоть и трофейный!

– Аза, не верещи! – одернул её Профессор.

Он прошел к столу, поставил Саквояж. За ним вошел в столовую Граф Толстой.

– Вот ваши деньги, – он раскрыл саквояж.

Я увидел пачки купюр, перетянутых шерстяными нитками. Те самые, что привезли армяне.

– Ширма! Давай шустрей! – крикнул Прфессор.

Ширма пнул дверь ногой, в руках у него были пачки денег.

– Вот, – он бухнул их на стол, – босяцкий подгон от братвы!

– На самолет хватит? – поинтересовалась Аза, и голос у неё был почти добрым в этот момент. – Я все ваши концерты слушала, ну, кроме тех. Что на фронте давали. Специально караулила на вокзале, в госпиталях. А уж по радио так вообще не пропускаю. Восемьсот пятьдесят тысяч на самолет для Ашотика собрали.

– Ну, – хмыкнул Профессор, – не знали. Как передать. А тут само все срослось.

– И что, Косой вот так просто отдал? – недоверчиво спросил я.

– Ну почему просто? Не просто, – хищная ухмылка появилась на лице Ширмы, блеснули в свете лампы белые, крепкие зубы, – но больше про Косого вы никогда не услышите.

Он ошибся. Про Косого мы услышали на следующий день – от Вацлава Капусты, принимая участие в качестве понятых во время следственного эксперимента.

Глава 5

Вернулись под утро. В общежитии застали такой же бардак, как недавно в Главполитуправлении: Гоша-хороший кружился над комендантом с криками «Полундра!» и четкими звуками, неотличимыми от звуков выстрелов. Василий Егорович пытался достать его веником, но тщетно. Иосиф Самуилович сидел за столом дежурного и ни на что не реагировал.

Только мы вошли, как попугай сразу спикировал на плечо Хазе и, несколько раз подряд прижавшись к его щеке, прокричал: «Гоша хорррр-роший!».

– Как Вова? – сразу спросил я.

– Пришел в себя, – порадовал дядя Ёся. – Зинаида сейчас с ним, ни на шаг не отходит. Он же как ребенок, рядом надо кому-то быть. Я тоже вечером его проведал. Таки надо бульон куриный, но где сейчас курицу взять?

И настройщик с комендантом многозначительно уставились на попугая.

– Даже не думайте, – нахмурился Хазе, разглядев в этих взглядах скрытую угрозу. – Кто его из клетки выпустил?

– Ой-вэй, таки этой птичке помощник не нужен, птичка сама справилась, – Иосиф Самуилович, наконец, встряхнулся. – Хорошо, я в комнате был, грудью встал на защиту Вовиных барабанов, к которым этот пернатый разбойник имел большой интерес.

– Гошенька, пойдем спать, устал, бедняга, – ласково проворковал Хазе, поглаживая попугая.

– Гоша хо-о-ороший, Гоша спать хочет, – соглашался с ним попугай.

– Как у вас прошло? – спросил комендант.

– Отлично, деньги нашли, – ответил я и зевнул. – Егорыч, положи в сейф, от греха подальше?

– Ты прав, целее будут, – ответил он, принимая от нас сумку с деньгами.

Я снова зевнул, так, что хрустнула челюсть.

– Спать идите, я тоже немного вздремну, – Егорыч тоже зевнул и прошел в кабинет.

В комнате Гоша без «возражений» отправился в клетку, Максим Гансович накрыл клетку черным бархатом и устало опустился на кровать.

– Вы бы прилегли здесь, там вон белье постельное чистое, место свободное, – предложил ему.

Сам снял костюм, аккуратно повесил его на плечики, упаковал в чехол. Нырнул под одеяло и, уже засыпая, подумал: «Слава Богу, что Вова живой»…

Проснулся от аромата куриного бульона, его ни с чем не перепутать. Иосиф Самуилович внес в комнату большую кастрюлю, поставил её на стол. Осторожно вытащил курицу, положил её в глубокую миску – остывать. Бульон перелил в бидончик.

– Дядь Ёсь, вы волшебник! – я улыбнулся, представив, с каким аппетитом Вова съест курицу, но тут же одернул себя: какой аппетит после операции?

– Это волшебство на черном рынке имеет таки вполне конкретную цену, – проворчал Иосиф Самуилович. – И цена, имею заметить, не маленькая.

Бульон перекочевал в бидон, остывшая курица была завернута в пергаментную бумагу. Иосиф Самуилович из своих запасов достал шоколад, банку сгущенки, подарки дяди Патвакана тоже пошли в ход – яблоки, чурчхела, мед, сухофрукты, орехи…

– Передайте парню мои пожелания в скорейшем выздоровлении, но я не поеду с вам, дела, знаете ли, – Хазе отказался от завтрака, подхватил клетку и быстро вышел.

– Странный он какой-то, – нахмурился Иосиф Самуилович.

Я посмотрел на закрытую дверь и сказал:

– Имеет полное право быть странным, – потом посмотрел на Иосифа Самуиловича и философски заметил:

– А кто в нашей агитбригаде не странный?

К Вове выдвинулись с двумя сумками и бидоном. Благо, Михалыч с утра на подхвате, это он возил дядю Ёсю на рынок, и он же отвез нас Главный военный госпиталь.

Вова лежал на кровати бледный, но счастливый. Он смотрел на Зинаиду Ованесовну, в глазах плескался восторг. Зинаида Ованесовна рассказывала ему сказку – про Алешу Поповича и змея Горыныча.

Когда мы вошли в палату, она как раз заканчивала:

– И срубил Алеша Попович змею все три головы, и освободил Василису Перкрасную…

– А Горыныч тоже был фашистом? – спросил Вова.

Иосиф Самуилович отвернулся, заморгал, но я заметил в его глазах слезы.

– Да, Вова, Горыныч тоже гад-фашист, а мы с тобой богатыри, мы прогоним змея и вернем всю землю, что он заграбастал, – пообещал ему.

– Таки что имею заметить, нашему мальчику, чтобы ему быть здоровеньким, надо хорошо питаться, – Иосиф Самуилович выложил в тумбочку гостинцы, бульон налил в кружку, в глубокую тарелку положил курицу.

– Это мне? – обрадовался Вова.

Он резко сел, но тут же сморщился и заплакал.

– Мне так больно, – совершенно по-детски пожаловался он.

Зинаида Ованесовна погладила его русые кудри, обняла, поцеловала в щеку. Мы с Михалычем помогли ему сесть. Пока Вова ел, мы молчали. Я думал, как вообще могла подняться рука у какой-то сволочи обидеть этого большого ребенка? Михалыч словно прочел мои мысли.

– Раньше если в деревне нет блаженного, деревня стоять не будет. На Руси издавна оберегали таких людей, кормили, поили, одевали. И никогда, никогда не обижали. Блаженный – это посредник между людьми и Богом, – задумчиво сказал он.

– Таки бога же официально не существует, – напомнил ему Иосиф Самуилович.

– Странно слышать это от еврея, – Михалыч усмехнулся, пожал плечами.

Но их перепалка была прервана появлением Капусты. Он вошел и сразу начал задавать вопросы. Не как на допросе, а очень мягко.

– Вова, расскажи, что случилось после того, как к тебе пришел Сема? – спросил Вацлав.

– Сёма – мой друг, – гордо сообщил Вова. – Он пальцами говорить умеет, я тоже умею.

– Так что тебе сказал твой друг? – настаивал Вацлав.

– Он сказал, что ему кушать нечего, что он давно не ел хлеба. Попросил принести деньги, чтобы он мог купить себе еду, – рассказывал Вова, а мы с Капустой, Михалычем и дядей Ёсей переглядывались.

– А ты что сделал, Вова? – подтолкнул его Вацлав.

– А я вернулся в комнату, взял хлеб… Дядя Ёся, а это плохо, что я без спроса взял хлеб? Мне так жалко было моего друга, я хотел накормить его…

– Это хорошо, Вова, – ответил ему Иосиф Самуилович, но голос его срывался. – Нельзя оставлять людей голодными, ты все правильно сделал.

– А дальше что случилось? – Капуста что-то черкнул в своем блокноте.

– А дальше я вышел на улицу, мы пошли гулять. Потом я отдал Семе хлеб, а он рассердился. Сказал, что надо было деньги принести. А я ему ответил, что чужое брать плохо, и деньги на самолет для Ашотика копим. А потом мне стало очень больно… – он с трудом потянулся за спину и показал, где именно «стало больно». – А потом я ничего не помню.

Когда мы вышли из палаты, я зло выругался:

– Сволочи! Какие сволочи!

– Ты еще не представляешь, какие, – сухо ответил Капуста. – Поехали в общежитие, сейчас будете удивляться.

– Хоть хорошее удивление? Таки если скорее нет, чем да, то я не поеду, – попытался «поторговаться» Иосиф Самуилович.

– Деньги, которые передали с Кавказа, из комнаты вынес не Вова, – проигнорировав вопрос дяди Ёси,, сообщил Капуста. – Сегодня приехал в Марьину Рощу, хотел повторно опросить свидетелей. Когда вошли в дом бабы Клавы, уборщицы, она как раз тащила труп Косого в огород. Надрывалась, но тащила. Мы её поймали буквально за руку. И яму там уже приготовила, и даже кровь в доме замыть успела. Не всю, криминалисты нашли достаточно следов.

– Она не убивала, – я поспешил заступиться за старуху, точно зная, кто помог Косому проститься с жизнью. – Может, испугалась, что её в убийстве обвинят, но не более того.

– Все не так просто, как хотелось бы, – ответил Капуста и до самого общежития не произнес больше ни слова.

К общежитию Главполитуправления подъехали одновременно с черным воронком. Два милиционера вывели бабу Клаву. Уборщица зло зыркнула на нас, потом, увидев, что из автобуса выходит Вацлав Капуста, заголосила:

– Да что же это такое творится⁈ Да старую женщину так опозорить на всю улицу, перед всем честным народом!

– Михалыч, вы с комендантом будете понятыми, а тебе, Николай, надо будет как командиру агитбригады написать заявление. Все-таки потерпевшие, – и Вацлав кивнул милиционерам, чтобы шли за ним. На вопли бабы Клавы никто не обращал внимания. Когда поднялись на наш этаж, она притихла.

– Итак, у вас есть выбор, – очень сухо и жестко произнес Вацлав. – Либо вы сейчас говорите правду, и мы оформляем это как явку с повинной, либо вы идете под суд за убийство гражданина Кравченко Косьмы Юрьевича.

– Побойтесь Бога! Да не убивала я его, не убивала! Да он сам убивец окаянный! – запричитала баба Клава. – Он жилец Ткачовых, угол у них снимал. А когда Нинка меня подменяла, она про деньги услышала, которые на самолет собирают. Ну и пошарилась, но не нашла. А потом, когда я на работу уже вышла, меня попросили, как еще деньги принесут, так чтобы сразу и сообщила. Пообещали хорошо заплатить, сказали, отстегнут долю на жизнь.

Я смотрел на неё и видел страх в маленьких, бегающих глазках, видел, что старуха недоговаривает, видел, как алчность вспыхнула и погасла на её лице, когда баба Клава заикнулась о «комиссионных».

– Что было дальше? – задал вопрос Капуста.

Мы все так же стояли перед дверью в нашу комнату.

– А что дальше? Сёмка еще раньше к этому ихнему… – она кивнула в нашу сторону, – … дурачку в доверие втерся, как будто друг. Потом попросил деньги вынести. А этот сухарей принес, мол, сухари вкуснее, сказал. А деньги не съедобные. Вот ведь дурак дураком, так-то бы мне даже делать ничего не пришлось.

– Ну да, обошлись бы только наводкой, – хмуро заметил Капуста. – Что дальше?

– А дальше, пока его не было, я вошла в комнату…

Капуста толкнул дверь и попросил:

– Покажите, как вы вошли и что сделали.

– Да что тут показывать? Вот так, – она уверенно прошла за ширму, выдвинула сумочку Зинаиды Ованесовны и открыла её. – Тут деньги были, я их забрала, потом в свои клумаки заховала и быстро ушла.

– А Вову-то зачем убить хотели⁈ – не выдержал я.

– А это Коська. Он, ирод! Чтобы на вашего дурачка подумали, а с него спрос какой, с мертвого-то?

– И последний вопрос: зачем вы подожгли своих соседей – Ткачовых? – Вацлав возвышался над бабой Клавой, смотрел на неё сверху вниз. Я тоже стоял рядом и видел, как забегали её глазки, как она напряглась, пытаясь придумать безопасную версию. Но, так и ничего не придумав, закричала:

– Это не я! Не я их подожгла! Сами упились и угорели!

– А ваш паспорт, который вы обронили возле двери? Когда поджигали, выронили? – продолжал давит Капуста.

– Да нет, это я за день до того, как подожгла, так, по соседски заходила… = начала уборщица и, поняв, что сказала, прижала ладонь к губам.

Но тут же вскинулась:

– А как вы хотели⁈ Так-то бы все шито-крыто было! Деньги ваш дурачок вынес, он убит, соседи сгорели – ко мне никаких вопросов бы не было. А уж Коську я бы нашла, чем напоить, чтобы он на веки умолк!

Глава 6

День заполошный. После всех формальностей: заявление в милицию, допрос под протокол и прочее, я еще успел на учебу. Правда с меня потребовали объяснительную за полдня отсутствия.

Вечером – снова радио. Уже второй раз подряд меня пригласили участвовать в программе «Письма с фронта». Эта программа сильно отличалась от прошлой – письма сегодня были от детей. Разговорного жанра, как такового, не было, и диктор лавировал между официозом и желанием сказать что-то душевное. Я ждал привычных слов «дорогие ребята и уважаемые товарищи взрослые» – и не ошибся, именно так он начал передачу:

– Дорогие ребята и уважаемые товарищи взрослые, сегодня наша программа посвящается письмам. К нам на радио приходит много писем, но сегодня мы хотим посвятить нашу передачу, дорогие наши маленькие радиослушатели, вашим письмам. Я буду читать, а командир агитбригады «Огонек» споет для вас песни. Первое письмо от Ады Занегиной, она пишет нам из города Омска, где находится в эвакуации, – он взял первый листок, исписанный корявым детским почерком, причем было видно, что девочка пыталась писать красиво и аккуратно, но не всегда получалось. В самом низу страницы красовалась большая клякса, которая была обведена карандашом и рядом подпись: «Не обращайте внимания на кляксу, это я нечаянно».

– «Я – Ада Занегина, мне шесть лет. Пишу по-печатному. Гитлер выгнал меня из города Сычёвка Смоленской области. Я хочу домой. Я собрала на куклу сто двадцать два рубля и еще двадцать пять копеек. А теперь отдаю их на танк. Дорогой дядя редактор! Напишите всем детям, чтобы они тоже свои деньги отдали на танк. И назовем его „Малютка“. Когда наш танк разобьет Гитлера, мы поедем домой»…

Следующее письмо читал я:

– И дети отозвались. Вот письмо Алика Солодова, он с Украины и ему тоже шесть лет, как и девочке, которая отказалась от куклы, чтобы помочь нашим бойцам. «Я хочу вернуться в Киев, – пишет мальчик, – Вношу собранные деньги – сто тридцать пять рублей пятьдесят шесть копеек – на строительство танка „Малютка“. Пусть этот танк победит немцев!»…

– И таких писем очень много! – подхватил диктор. – Вот что пишет нам Тамара Лоскутова: «Мама хотела купить мне новое пальто и накопила сто пятьдесят рублей. Но я поношу старое пальтишко, а деньги мы отдадим на покупку танка „Малютка“, чтобы победить врага!»…

Я по сценарию должен был читать следующее письмо, но пробежал глазами строчки, написанные неуверенной детской рукой и горло перехватило. Диктор понял, прочел сам:

– На инициативу Ады Занегиной откликнулись самые разные дети. Вот что пишет Таня Чистякова: «Дорогая незнакомая девочка Ада! Мне только пять лет, а я уже год живу без мамы. Я очень хочу домой и чтобы мама вернулась с фронта живой, а потому с радостью даю деньги, которые мне дала бабушка, на постройку нашего танка. Скорей бы наш танк разбил врага!»…

Дальше я должен был спеть песню, и впервые засомневался: что петь? По-доброму бы для детей нужно петь о добром, о светлом. Патриотические песни – это хорошо, но патриотизм бывает казенный, по разнарядке, а бывает тот, что идет от души и не зависит от возраста.

– Для вас, дорогие дети, я спою песню на стихи Антона Пришельца, – сказал я в микрофон и запел песню, которая впервые прозвучит только в сорок седьмом году. – У дороги чибис, у дороги чибис, он кричит, волнуется, чудак: «Ах, скажите, чьи вы и зачем идете вы сюда? Ах, скажите чьи вы, ах, скажите, чьи вы и зачем идете вы сюда?»…

В сценарии песни были совсем другие. Не надо было исполнить «Катюшу» и еще несколько «взрослых» песен. Но я не смог этого сделать, мне просто хотелось, чтобы у детей, приславших эти письма, да и не только у них, появилось хоть что-то светлое, радостное. Хотелось и им, и себе напомнить, что детство должно быть другим.

– Не кричи крылатый, не тревожься зря ты, не войдем мы в твой зеленый сад. Видишь, мы, ребята, мы друзья пернатых, мы твоих не тронем чибисят. И твоих, твоих, не тронем чибисят!

Диктор сделал страшные глаза и ткнул пальцем в сценарий. Пожав плечами, я продолжил петь:

– Небо голубое, луг шумит травою, ты тропу любую выбирай. Это нам с тобою, всем нам дорогое, это наш, родной, любимый край. Это нам с тобою, все нам дорогое, это наш, родной, любимый край!

Я знал, что такая вот «самодеятельность» рано или поздно выйдет мне боком, но сознательно игнорировал режиссера в комнате за стеклом, который сначала покрутил у виска пальцем, потом приложил руки к шее и высунул язык, показывая этой пантомимой, что он со мной сделает. Я закрыл глаза и допел песню:

– И когда цветет он, и когда зовет он, мы уходим в дальние пути. По степным широтам, через речку бродом всю страну нам хочется пройти. По степным широтам, через речку бродом всю страну нам хочется пройти!

– А вот письмо Шуры Хоменко из Ишима, – сказал диктор, когда смолкли звуки аккордеона. – «Мне рассказали о письме Ады Занегиной и я внес все свои сбережения – сто рублей и сдал на четыреста рублей облигаций на постройку танка „Малютка“. Мой товарищ Витя Тынянов вносит двадцать рублей. Пусть наши папы громят фашистов танками, построенными на наши сбережения».

Снова моя очередь, и я, проигнорировав сердитый взгляд режиссера, запел:

– Если ты с мечтой расстался, если вдруг один остался, или день твой не задался с утра, в жизни важно научиться на добро переключиться если вдруг с тобой случится беда. И я придумал отличное средство – я картину рисую из детства…

Уже даже не знаю, для кого запел именно эту песню: для детей, для взрослых слушателей или для себя?..

– И я придумал отличное средство – я картину рисую из детства… Слева мама, справа папа, и я славный такой, босиком иду по лужам, улыбаясь прохожим, мне всего четыре года, карамель за щекой, и я сам на карамельку похожий!

Я пел песню известного барда Виктора Третьякова, «на ходу», что говорится, заменяя сленговые выражения, такие, как «классный». Сейчас они не в ходу, не поймут.

– Чтоб забыть про огорченья, жизнь представь, как приключенья, ну, а хочешь, по теченью плыви, – тут диктор быстро что-то черкнул карандашом и положил передо мной тетрадный лист.

«Ты что творишь!!! Придерживайся сценария!!! Могут быть неприятности!!!», – написал он, по-товарищески предупреждая меня. Но я улыбнулся, чувствуя что именно сейчас я полностью прав.

– Ла просто плюнь на неудачи, в жизни так или иначе все зависит от раздачи любви. А еще есть надежное средство – вспоминай беззаботное детство…

Но следующие слова диктора плохо вязались с настроением песни:

– Дети, у которых нет сбережений, стараются помочь по-другому. Например, дети детского сада совхоза «Ново-Уральский» подготовили концерт и перечислили оплату за него – двадцать рублей на спецсчет в Омском отделении Госбанка. Так, всем детским миром была собрана далеко недетская сумма, которую Омские власти перечислили в Фонд Обороны. Товарищ Сталин ответил Омским школьникам письмом: «Прошу передать дошкольникам города Омска, собравшим на строительство танка „Малютка“ сто шестьдесят тысяч восемьсот восемьдесят шесть рублей, мой горячий привет и благодарность Красной Армии». Верховный главнокомандующий Советского Союза Иосиф Сталин.

После письма Сталина, в любом случае, нужно было спеть что-то серьёзное. Меня порадовало, что в сценарии стояла песня «С чего начинается родина», которую я исполнял двадцать третьего февраля на даче Сталина.

Когда я спел песню, диктор продолжил:

– Пионеры подхватили инициативу. Они собирают металлолом и макулатуру и передают вырученные средства в фонд Красной Армии. Наши пионеры, наравне со взрослыми, работают на стройках, на колхозных полях, стоят у станков.

И здесь я, наконец, последовал предупреждениям, спел то, что было заявлено в сценарии:

– Взвейтесь кострами синие ночи! Мы – пионеры, дети рабочих. Близится эра светлых годов. Клич пионера: «Всегда будь готов!»

Я пел и словно видел себя в своем собственном пионерском детства: пионерский лагерь, костер, искры над огнем завиваются жгутом и летят в небо. Картошка, запеченная в этом же костре обжигает руки, её перекидываешь с ладони на ладонь, дуешь на неё, потом счищаешь с одного бока и – нет сил ждать, пока остынет! Руки в саже, напротив друзья, тоже с перемазанными лицами и счастливыми глазами. У нас было самое счастливое детство, и та картошка – самая вкусная еда. Я едва не сбился, невольно вспомнилась еще одна пионерская песня: «Ах ты, милая картошка, пионеров идеал»…

После программы меня почти придавила к стене одышливая редакторша.

– Товарищ Шестаков, что вы себе позволяете? – прошипела она в самое ухо. – Почему вы отошли от утвержденного сценария? Вы же меня под монастырь подведете. Я буду вынуждена сообщить об этом куда следует.

– Сообщайте, – я отодвинул её от себя, – жалобой больше, жалобой меньше – какая разница?

– Надо же, какой смелый выискался, – она покачала головой. – Все-таки, впредь будьте поаккуратнее.

Вернувшись в общежитие, я никого не застал. Иосиф Самуилович с Зинаидой Ованесовной сегодня должны были передать деньги на постройку самолета в фонд Красной Армии и еще не вернулись. У Вовы дежурил Лева Зайцев.

На столе лежала пайка ржаного хлеба, не чистого – с припеком. Поднес к лицу, понюхал – аромат невероятный! Посолил, налил в ложку растительного масла, размазал по хлебу, откусил. Вкусно. В детстве так же, залетишь домой, схватишь из хлебницы кусок и с солью…

Нормально ужинали уже вместе со всеми. Зинаида Ованесовна не умолкала ни на минуту и темой разговора, конечно же, был Ашотик и самолет для него.

– Ой-вэй, мамочка таки купила ребенку игрушку, – съязвил Иосиф Самуиловчи.

– Не смешно, дядь Ёсь, – одернул его. – Не игрушку, а оружие для того, чтобы бить фашиста.

– Ой, понял, понял, умолкаю, – настройщик приложил ладони к лицу, закрыв рот.

– Дядь Ёсь, все хочу спросить вас… Ответите? – и с ожиданием посмотрел ему в глаза.

– Таки сначала задай вопрос, а потом я спрошу, почему на него нельзя ответить, – как всегда путано произнес он.

– Вы же очень грамотно и красиво говорите – в официальных заведениях. Почему когда вы рядом со своими, то сразу начинаете болтать со скоростью сто слов в минуту и с таким одесским колоритом, что получается просто карикатурно? У меня возникает ощущение, что я не разговариваю с вами, а слушаю передачу «Юмор с Привоза».

– Такую передачу следовало бы сделать, – Иосиф Самуилович вздохнул, отложил ложку.

Потешное выражение сползло с его лица и он стал каким-то очень серьезным, в глазах появилась боль – застарелая, тупая, постоянная. Н молча встал из-за стола, прошел к кровати и долго что-то искал в своих вещах. Вернулся с небольшим альбомом для фотографий. Сдвинул в сторону миски, положил альбом и открыл на последней странице.

– Моя жена, – он осторожно погладил фотографическую карточку подушечкой пальца. – Фирочка… Эсфирь Наумовна…

Жена Иосифа Самуиловича была очень красивой женщиной и совсем не походила на еврейку. В молодости была природной блондинкой – у евреев такое бывает. Глаза светлые, скорее всего, голубые или серые. Черты лица тонкие, точеные. А вот дочери оказались похожими на дядю Ёсю – обе копия отца.

– За жену я не так беспокоюсь, как за дочек, – Иосиф Самуилович прикоснулся пальцами к фотографиям дочерей. – Ева и Ривка… Ребекка старшая. Каждый день жалею, что дочки в меня пошли. Внешность такая, что любой нацист, увидев их, сразу стойку сделает. А в Минске сейчас… – и он замер, глядя куда-то в пустоту. – Как-то слышал, что человек много шутит, когда ему самому очень плохо…

Я подошел к нему, положил руку на плечо и не смог придумать слов, чтобы поддержать. Что делали фашисты с евреями на захваченных территориях, я знал лучше него. До Москвы долетали слухи о зверствах фашистов, но я-то знал точно, смотрел документальные фильмы о концлагерях, читал дневники, воспоминания, работы историков.

Нужные слова неожиданно нашла Зинаида Ованесовна.

– Ты не верь что погибли! – воскликнула она. – Я не верила, что Ашотик сгорел в самолете, что разбился, не верила. И он жив! Потому что я верила, что он жив! И ты верь! Так верь, как если бы мир был, они просто в гостях, и с ними ничего плохого случиться не может. Так верь, как если б не было войны!

– Зинаида Ованесовна! Вы гений! – я подбежал к кровати, рванул кофр с аккордеоном. – Я спою, вы слушайте. Выучим новую песню? Но она для женского голоса, и вообще – женская песня.

Я заиграл. Иосиф Самуилович спросил:

– Скрипку брать?

– Лучше нотный лист сразу, – попросил его и запел:

– Еще до встречи вышла нам с тобой разлука, и все же о тебе я вижу сны. Ну разве мы прожили б друг без друга, мой милый, если б не было войны.

Я прекратил играть, продиктовал первый куплет, певица записала слова.

– Душевная песня, только грустная, – заметила она, вздыхая.

– Зато под настроение, я сейчас под угрозой расстрела веселое ничего ни спеть, ни сыграть не смогу, – и дядя Ёся, бросив еще один взгляд на фотографии своих близких, закрыл альбом. – Продолжай, Коля. Эт этой песни душа плачет, и будто легче становится.

– Наверно я до срока стала старой, да только в этом нет твоей вины. Какой бы мы красивой были парой, мой милый, если б не было войны. Мой милый, если б не было войны…

Открылась дверь, в комнату вошел Вацлав. Он прислонился к косяку и сделал жест рукой, тихо сказав:

– Не обращайте внимания.

– И снова ты протягиваешь руки, зовешь из невозвратной стороны, уже бы мы с тобой сыграли свадьбу, мой милый, если б не было войны. Мой милый, если бы не было войны.

Я не сводил глаз с лица Капусты. Он сегодня был каким-то другим. Вместо обычной унылой мины на его лице читалась растерянность и, одновременно с этим, решимость. В руках он мял какую-то бумагу.

– Никто калитку стуком не тревожит, и глохну я от этой тишины. Ты б старше стал, я стала бы моложе, мой милый, если б не было войны. Мой милый, если б не было войны…

Я поставил аккордеон на пол и повернулся к Вацаву.

– Что случилось? – прямо спросил его.

Он отлепился от косяка, прошел к столу, тяжело опустился на стул.

– Вацек, не делай нам интригу, – Иосиф Самуилович снова надел маску записного одессита, – говори таки, зачем ты не просто унылй сегодня, а таки решительно унылый?

– Зое похоронка пришла, – глухим голосом произнес Вацлав. – И письмо от командира авиаполка. Её Серега Иванов в первом же бою погиб. Пишет, что кончились боеприпасы и он пошел на таран. Сам погиб, но не дал отбомбиться юнкерсу.

Зинаида Ованесовна охнула, побледнела, но тут же вскочила и засуетилась, начала собираться.

– Я сейчас к ней, как же она одна? Да успокоить надо, поддержать…

– Сядьте, – жестко сказал Капуста.

Так жестко, что Зинаида Ованесовна невольно выполнила команду.

– Я не отдал ей похоронку. И говорить ничего не стал. Нельзя ей сейчас волноваться, не перенесет горя, а рожать ей еще рано, – Капуста разгладил бланк похоронки, сложил его вчетверо, протянул мне. – Извещение по форме номер четыре, – пробормотал он. – Николай, как командира прошу, сохрани у себя. И письмо командира полка тоже. Не хочу оставлять даже самой маленькой лазейки для случайности: если буду держать дома, рано или поздно может найти. А порвать не могу, не имею морального права.

Я бережно взял со стола бумаги и тихо попросил дядю Ёсю:

– Иосиф Самуилович, положите в свой фотоальбом, за обложку. Думаю, лучше места для таких бумаг не найти.

Настройщик снял красивую кожаную обложку, спрятал бумаги и осторожно натянул снова.

– Бедный Серега, – прошептала певица. – Бедная Зоенька. Она же письма от него будет ждать…