Текст книги "Выйти из боя. Гексалогия (СИ)"

Автор книги: Юрий Валин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 100 страниц) [доступный отрывок для чтения: 41 страниц]

– Ой, только не говори, что ты за нелепую большевистскую социальную справедливость выступаешь. Чернь, она и есть чернь. Быдло. Вроде сестер здешних, прости меня господь.

– Нет, я ни за кого не выступаю. Мое дело сторона. Пусть умные дяденьки сами разбираются, – Катя прикрыла глаза – теплая ладошка подруги начала вкрадчиво бесчинствовать. – Лена, пойдем с нами. Разве место тебе здесь? Мешки с шерстью до старости лет считать будешь? Ты же ни в бога, ни в черта давно не веришь. Сейчас‑то кто заставляет в глуши сидеть? Здесь хоть и спокойно, но… Я обещаю, переправим мы тебя за границу. Все у тебя будет хорошо. Зачем сама себя хоронишь?

– Да не хочу я себя хоронить, – прошептала сестра‑хозяйка, прижимаясь теснее. – Ты, Катюша, ошибаешься, в бога я верю. Только забыл он меня здесь. Свободу забрал, всех средств к существованию лишил. Теперь молодость отбирает. Только грязь мне оставлена да два десятка баб невежественных и бестолковых. Куда я двинусь без денег, без связей? Здесь я хоть как‑то устроилась…

Катя хотела сказать, что боги даруют людям лишь право на свет родиться да отпущенные годы издали небрежно отсчитывают. А уж свободу и хлеб с маслом сами смертные у жизни когтями да кровью выдирают. Только говорить уже сил не было – под рясой жаркая Ольга была как струна напряженная. Катя вдавила подругу между мешками, оседлала…

* * *

– Идти нужно, – Ольга вяло нащупывала сапоги. – На днях из города должны священника прислать. Второй месяц обитель без духовника страдает. Совсем забыла о нас епархия. Сестры к исповеди всей душой стремятся. Твой младой красавчик, Павлушка, уже сбил сестру Аглаю с пути истинного. На сеновал по ночам шныряют.

– Вот подлец.

– Именно. Я силюсь притвориться, что вовсе ослепла. Тяжело без духовника. Скорее бы батюшку прислали. Что ты улыбаешься? Я не о себе, о сестрах беспокоюсь. Пока все благочинно, ими управлять проще, чем теми агнцами кроткими. А смутятся…

– Понимаю. Дух смущен, шерсть несчитана, сено испохаблено. Так и до социального взрыва недалеко. Бунт келейниц. Жуткая вещь.

– Жестокая ты, – печально сказала Ольга‑Елена. – Что шерсть, ее сейчас все равно не продашь. Я тебе тетрадь принесла. Еще из Петербурга, из магазина Шейнберга. Тетушка пожелала, чтобы я покаяния свои непременно излагала каллиграфическим почерком на мелованной бумаге. А я здесь курицами командую, тщеславие свое тешу. Возьми тетрадь, Катя, может, будешь кому письма писать, так и меня вспомнишь.

– Не раскисай. Решайся. Через месяц, если повезет, будешь на Эйфелеву башню любоваться. В Париже хорошенькие девушки не голодают. И на панель им вовсе не обязательно выходить. А то и дальше можешь двинуть. Мир велик.

– Не добраться сейчас до Европы, – Ольга обеими руками обхватила шею подруги, шмыгнула безупречным носиком. – Стреляют везде. Денег у меня только на пирожки с тухлой печенкой хватит. Куда же я пойду?

Она тихо плакала, прижимая к себе Катю, будто баюкала любимую старую куклу. Размякшая старший сержант понимала, что великовата для куклы, но и у самой в носу щипало.

* * *

Ночь Катя снова провела в знакомой келье. Мерцала лампада, ложе на жестком полу казалось сказочно уютным. За распахнутыми решетками окна тускло взблескивали неуверенные звезды, дышал смолой и хвоей лес. Дождь унялся. Пора было собираться в дорогу. Ольга попросила еще один день и ночь. Пусть так. Крошечными глотками пили кагор и снова жадно, до судорог, любили друг друга. Ольга просила не жалеть, оставить память. Катя мучила белую шейку синяками‑засосами, уговаривала уходить. Слова рассыпались разрозненными звуками, девушки начинали безмолвно вопить, торопливо топя друг друга в блаженстве.

Небо за старой ковкой решетки посветлело. Ольга зашевелилась:

– Сейчас к заутрене собираться. Ты сегодня спи здесь. Никто не хватится. Я днем зайду. Ведь, должно быть, последний наш денек…

Дребезжаще стукнул колокол. Ольга быстро, почти по‑солдатски, оделась, закрыла окно, исчезла. Катя задвинула чахлую задвижку на двери, плюхнулась на ложе‑гнездо, завернулась в одеяло. Поспать до обеда тоже неплохо.

* * *

Кажется, за окном опять накрапывало. Катя голову из‑под одеяла не высовывала, бессовестно дрыхла. Нужно пользоваться случаем. Заканчивается монастырский курорт. Печально заканчивается. Может, и действительно… Прихватить девушку, хотя бы через границу ее переправить? Пусть будет счастлива. Можно и с ней остаться. Поселиться где‑нибудь с видом на Эйфелеву башню. Леночка – девочка умненькая, с талантами не только в сексуальной области. Да и отставному сержанту работа всегда есть. Нуждаться не придется. Лет восемнадцать можно благоденствовать. Перед войной за океан перебраться. Хотя двум самостоятельным и резким бабам тяжело вместе ужиться. Но почему бы и не попробовать? Что теряешь, Екатерина Георгиевна? Сколько можно бродить по миру, несбыточными надеждами да будущей местью свое бытие оправдывать?

На подворье заржала лошадь, стукнул выстрел.

Катя подскочила, прыгнула к окну. Отсюда виднелась лишь часть стены и старый амбар с распахнутыми, прочно вросшими в землю створками ворот. За углом заорали, торопливо хлопнула пара винтовочных выстрелов, снова завопили. Орал мужчина, и орал матерно. В монастырь наведались новые гости. Катя дернула решетку. Хрен! Звякнул замок, отвалился кусочек штукатурки, но старинные кованые петли держали надежно. Ладно, сначала одеться. Портянки тщательнее, – в шелковых чулочках много не побегаешь. Девушка вбила ноги в сапоги, прыгнула к двери. Прежде всего нужно добежать к хлопцам в монастырский «отель». Стреляли где‑то там, придется проскакивать двор «на арапа». Из тактичности пренебрегла «наганом», так сейчас и отгребешь за опрометчивость по всей строгости революционного времени.

Катя откинула задвижку, врезалась в дверь и, ошеломленная, отлетела назад. Дверь была заперта. Девушка тупо помотала головой, потерла ушибленное плечо. Что за херня? Быть не может!

Толстая стена приглушала выстрелы, но на подворье палили часто и заполошно. Катя цыкнула‑сплюнула, присела на корточки, заглянула в широкую замочную скважину, разглядела толстый стержень старинного ключа. Вот, значит, как. Дверь снаружи сестра Ольга никогда не запирала. Экое досадное совпадение. И замочек, это антикварное чудовище, выходит, накануне совершенно случайно смазали? Ну, блин!

Размах, удар, дверь содрогнулась. Но держалась, будь она проклята. Невысокая, окованная полосами потемневшего железа, на диво добротно сделанная – держалась. Вот падла. Катя била ногой с короткого разбега. Дверь угрюмо ухала, содрогалась, со стены облетали струпья известки. «Фомку» бы сейчас, засов отжать. Катя, прихрамывая, развернулась для новой атаки.

– Екатерина Георгиевна, прекратите. Вы кости себе переломаете, – сказали из‑за двери спокойным знакомым голосом. Сестра Ольга вернулась к исполнению служебных обязанностей и живых нервных ноток позволить себе уже никак не могла.

– Открой, я прощу, – негромко сказала Катя.

– Бог меня простит, – мягко ответили из‑за двери. – Вы, Екатерина Георгиевна, проявите смирение. Вас происходящее не касается. Я обещаю, лично вас никто не тронет. Рассудок извольте сохранить, да и дверь заодно в покое оставьте.

Во дворе снова начали перестукиваться винтовки. Личный состав, невзирая на внезапность атаки, держался стойко.

– Лена, отопри. Последний раз прошу. Когда вырвусь, я тебя… Всю жизнь рыдать будешь. Не в свое дело ты полезла.

– За дела обители я отвечаю. Посидите покойно, Екатерина Георгиевна. К богу обратитесь, душу его советам распахните, смирение, оно ведь…

Катя, не жалея себя, врезалась в дверь. Хрустнули и доски, и кости. За дверью ахнули на два голоса, – рядом с сестрой Ольгой оказалась и верная сестра Евдокия.

– Да будьте же благоразумны, – дрожащим голосом воззвала долговязая сестра. – Голову себе разобьете.

Катя, отплевываясь от известковой пыли, от души выматерилась.

На подворье стукнул очередной выстрел, в этот же миг что‑то звякнуло в стекло окна. Камешек! Катя машинально пригнулась, потом кинулась к решетке. Под стеной нетерпеливо вертелась знакомая фигурка – Вита в туго повязанном платочке, с каким‑то свертком под мышкой.

Катя торопливо распахнула окно, обдирая предплечье, высунула сквозь решетку руку:

– Эй, что там?

– Бандюки! Много! Ловите, я докину.

Витка неловко замахнулась, Катя еще раз ободрала предплечье, но успела подхватить угодивший под срез окна лохматый сверток. Не жалея пальцев, продернула добычу сквозь кованые узоры.

– Спасибо, Витка. Прячься сейчас же!

Догадливая девчонка уже удирала вдоль стены.

В папаху оказался завернут «маузер», и даже с запасной обоймой. Катя лихорадочно проверила затвор.

– Екатерина, что с вами? – с тревогой спросили из‑за двери. – Вы только сидите смиренно, и всё обойдется…

Во дворе знакомо затрещал «Льюис». Короткая очередь тут же оборвалась, но впечатление на нападающих, видимо, произвела. Во дворе разорались так, что даже в келье были слышны четырехэтажные загибы. Вслушиваться Катя не стала, вскинула «маузер» и принялась расстреливать дверь рядом с нижней петлей. Пробоины ощетинились светлыми щепками. Катя врезалась в дверь двумя ногами, преграда с хрустом перекосилась, и девушка, рыча и обрывая подол, протиснулась в щель.

В коридоре, обсыпанные белой пылью и щепками, сидели две монашки. Обе одинаково согнулись на корточках и одинаково прикрывали головы. Не обращая на них внимания, Катя метнулась по узкому коридору.

Оконце было в торце галереи. Чудный вид на грязный двор, на распахнутые монастырские ворота. В грязи лежали двое – кажется, инвалид‑сторож и еще кто‑то незнакомый, в нарядных синих чикчирах. За угловой постройкой засели четверо пришлых – один целился из «драгунки» в сторону гостиничной развалюхи, остальные бурно совещались. Лезть под пулемет пришельцам явно не хотелось. Еще двоих Катя разглядела за выступом стены. За сторожкой беспокоились оседланные лошади. Понятно – осада ветхой монастырской гостинички перешла в статичную фазу. Счастье, что атакующие не знают, что к «Льюису» патронов нет.

Катя осторожно приоткрыла окно, утвердила локти на широком подоконнике. Позиция – лучше не придумаешь. «Маузер» выдал скороговорку, трое пришельцев легли на месте, еще один шлепнулся в грязь, едва успев выскочить из‑за стены. Надо отдать должное, соображали гости быстро. Пуля чиркнула по стене, заставив Катю отпрянуть от окна. Когда выглянула, налетчики уже были в седлах, гнали к воротам. Из окна гостиницы с молодецким посвистом высунулся Пашка, вскинул карабин. Почти попал. Катя быстренько подкорректировала стрельбу со своей стороны. Двое коней вылетели за ворота с пустыми седлами. Еще двоим налетчикам удалось уйти верхами.

– Екатерина Георгиевна, там у них тачанка. Они Прота уволокли. И ваш писклявый с ними, – завопил Пашка.

Катя высунулась подальше из окна, с трудом разглядела уходящую по сельской улице повозку, догоняющих ее верховых. Сплюнула с высоты в лужу:

– Павел, наших верховых живенько готовь. Я сейчас.

Наполняя магазин, Катя резко шагала по сводчатому коридору. Из кельи высунулась рябая пожилая монашка.

– Рано еще! – рявкнула Катя в перепуганное лицо. – Воюют здесь!

Сестры Ольга и Евдокия удрать не решились. Ольга‑Елена медленно выпрямилась у побеленной стены, отряхнула с облаченья белую пыль. С деревянной усмешкой глянула на «маузер»:

– Расстреляешь нас?

– Эту‑то дурочку за что? – Катя постучала стволом по макушке сестры Евдокии. – Ползи отсюда, сестра‑ординарец, о тебя пачкаться не буду.

Евдокия отползла на шаг, подняла бледное веснушчатое лицо:

– Как же это, а, сестра Ольга? Я вас не оставлю. Разве господь позволит, чтобы…

– Рот закрой, пока мозги в башке, а не на стенке, – процедила Катя. – Не к тебе разговор.

Ольга смотрела бледная, высокомерная. Лицо точеное, иконописное – совсем святая.

– Сдала, значит, мальчика? – тихо спросила Катя. – Он‑то что тебе плохого сделал? Продала? Или так – лишнее беспокойство отвела подальше от обители?

Елена надменно опустила густые ресницы:

– Так господь подсказал. Церковь наша от лжепрорицателей и колдунов‑обманщиков излишне претерпела. Скверна и смущение от речей подобных бесноватых безумцев ныне плодится безмерно.

Катя смотрела в прекрасное строгое лицо и никак не могла поверить:

– Да что ж ты дура такая, а? Лена, Леночка, ведь мир – вон, он там, за окном во все стороны простирается. Открытый ведь мир, всем открытый. Ой, дура ты, – Катя зажала исцарапанной кровоточащей рукой рот, качнула головой. В глазах поплыло от сдерживаемых слез.

– Это ты‑то меня наставлять будешь? – сестра Ольга нашла в себе силы улыбнуться. – Ты? Меня?! Звереныш дикий. Кошкой бродячей да бездомной живешь. Стреляй, хватит лицедействовать. А если поняла меня – уходи. Ты ведь поняла меня, а, Катя? – монашка оторвалась от стены, голубые глаза сверкнули. – Не держи зла. Простить ведь легко. Милосердием, Катюша, мир держится. Ибо сказано о Страшном суде: «Вы, помогавшие вашим сестрам, идите направо; вы, бывшие с ними суровы, идите налево».

– Я тебе не праведница, чтоб походя прощать. Ведь сука ты, Елена Прекрасная. Мир отнюдь не милосердием держится. Я только в честность верю, – Катя поморщилась. – Впрочем, это мы с тобой уже обсуждали. Любого бы пристрелила. Тебя не могу. Да ты не улыбайся, не радуйся. Зверь я безжалостный, твоя правда…

Рукоять «маузера» обдуманно врезалась в прекрасное лицо, – кольцо на рукояти разодрало насквозь щеку, хрустнули зубы. Изуродованная сестра‑хозяйка ударилась о стену, со всхлипом осела на пол.

Катя на миг зажмурилась, посмотреть в залитое кровью лицо не хватило сил. Махнула пистолетом:

– Твой черед, сестра Евдокия, – принимай страдалицу. Выхаживай невинную праведницу скрупулезно. Обманула она сама себя. Ну, на то, видно, божья воля. Прощайте, девы непорочные, – Катя пошла к лестнице.

– Накажет тебя, господь. Ох, как накажет, – прошипела сестра Евдокия, протягивая руки к хлюпающей кровью Ольге.

– Само собою, – согласилась Катя, грохоча сапогами по деревянным ступеням. – Кого, как не меня, наказывать? Я для дерьма рожденная. На любую экзекуцию в списке первая‑заглавная.

Пашка красовался с лихо упертым в бедро карабином, удерживал под уздцы оседланных верховых. Из‑за угла выглядывали перепуганные монашки. Как всегда мрачный Герман, не обращая на зрительниц внимания, пытался ровнее утвердить на голове свою студенческую задрипанную фуражку.

– Мы уж не чаяли вас увидеть, – заметил прапорщик.

– Виновата, – буркнула Катя. – Обещаю полностью реабилитироваться в глазах личного состава. Попозже. Где мои штаны, будь они неладны?

– На месте ваши галифе, – ядовито заверил Герман. – Мы за них решили насмерть стоять.

– Благодарю, – Катя шмыгнула за дверь, испещренную свежими пулевыми пробоинами.

Парни переглянулись, слушая треск с ненавистью сдираемых темных одежд.

– Павел! – рявкнула изнутри предводительница. – На тебе бричка и имущество. Помнишь рощу, где мы стояли до бойни в корчме? Это у реки, рядом с развилкой дорог. Там и встречаемся. Езжай осторожно, не напорись.

– Как же так, Екатерина Георгиевна? – с обидой сказал юный большевик. – А Прот наш как же? Мы на свежих лошадях мигом их догоним.

Катя вылетела наружу, с яростью затянула на талии ремень с оружием:

– Тогда Прота могут подстрелить ненароком. Или нароком. Он у нас юноша шибко ценный. Погоню они ждать будут. Двинем наперерез, через лес. Герман, ты со мной?

Прапорщик молча кивнул и принялся вдевать сапог в непослушное стремя.

– А я опять в обозе?! – возмутился Пашка. – Я вам что, калека – на облучке сидеть?

– Следуешь без суеты, как основная ударная сила. – Катя взлетела в седло. – После реки нам без тарантаса не обойтись. Да помоги ты господину прапорщику!

Герман, с помощью Пашки, наконец утвердился в седле.

– Ты накоротке повод держи, как мы говорили, – напомнил Пашка, похлопывая кобылку по крупу.

– Пошли, ваше благородие, – приказала Катя, уже слегка жалея, что взяла с собой непривычного к седлу прапорщика.

– Ой, Екатерина Георгиевна, – спохватился Пашка. – А Витка? Я ее с собой забираю или как?

– Она свободный человек. Захочет ехать – не препятствуй, – Катя сдавила каблуками бока своего мышастого.

Из‑под копыт летели липкие ошметки грязи. Уже далеко позади остались ободранные ворота монастыря. Двое всадников пронеслись сельской улочкой, полностью вымершей по случаю стрельбы. Прапорщик пока не отставал. Хорошо. Оборачиваться и разговаривать Кате не хотелось. Ветер сушил на щеках запоздалые, глупые и совершенно ненужные слезы. Обидно. И стыдно за собственную наивность. Стыдно. Ладно, свою боль привыкла терпеть. Теперь и чужую запомнишь. Треск зубов под округлой рукоятью «маузера». Безобразно рассеченную щеку. Ужас понимания в небесно‑голубых глазах. Раньше боли почувствовала сестра Ольга, что красоту навсегда отняли. Кончилась Елена Прекрасная. Осталась крыса, лживая, тощая, монастырская.

Всё. Кончено. Забыто. Рви вперед, мышастый. Зажрался, обленился, сучье вымя. Работай!

Глава 9

Первое время я думал, что «сундук мертвеца» – это тот самый сундук, который стоит наверху, в комнате капитана.

Роберт Луис Стивенсон. «Остров сокровищ»

В рабочем и крестьянине проснулось сознание личности.

Л.Д. Троцкий

Поводья четче. Как Пашка учил. Чертов большевик. Чертов жеребец. Чертова дорога. И Она. Тоже. Чертова баба.

Герман пытался правильно держать колени, не мешать коню. Как же – одно дело понять, другое – правильно выполнить. Проклятая кобыла летела за мышастым командирши, и прапорщик с огромным трудом сдерживался, чтобы не завопить в голос. Нет, одно счастье – дорога размокшая, мягкая, брякнешься, вполне возможно, сразу шею и не свернешь. По сторонам смотреть было некогда. Усидеть бы в седле, не опозориться. Герман полностью сосредоточился на работе ногами, лишь отпихивал локтем нещадно колотящий по позвоночнику карабин.

– Теперь в лес. Коню не мешай, он сам пойдет, – рыкнула командирша.

Свернули от дороги. Кони двигались вдоль крошечного ручья. По коленям всадников хлестал тростник. Герман было обрадовался – скорость движения резко снизилась. Но радость оказалась преждевременной – шли неровно, кобыла часто оступалась, и Герман чуть ли не ежеминутно рисковал свалиться с седла.

Тропинка пошла чуть выше и ровнее. Мышастый с облегчением фыркнул. Впереди лежал зеленый луг. Катя направила коня к далекой опушке леса, в первый раз обернулась:

– Держитесь, ваше благородие. Нам бы только на лесную дорогу вырулить. Часа четыре должны выиграть. Если они, конечно, тоже не решились путь срезать. Хотя с тачанкой едва ли.

Герман кивнул. Лицо у командирши было на удивление унылое, даже дерзости, что обычно в глазах сияла, что‑то не заметно. Вокруг бледно зеленющих глаз легли глубокие тени. Неужели из‑за мальчика так переживает? Вряд ли. Екатерина Георгиевна из тех особ, что и на похоронах родной матери лишь ядовитые колкости будет отпускать. Да и есть ли у нее мать? Никогда ведь не упоминала.

Катя пятерней поправила растрепавшуюся отросшую челку. На прапорщика больше не смотрела. Герман с облегчением ухватился за луку седла, попытался передохнуть. Филейная часть ощутимо болела.

Двигались бесконечно. Невыносимо. Оставалось вытащить «наган» и пустить себе пулю в висок. Герман определенно чувствовал, как насквозь промокшие брюки прилипают к седлу. Ягодицы жгло огнем. Вроде бы и не быстро двигались, сначала вдоль опушки, потом по непонятно откуда взявшейся заросшей лесной дороге. Прапорщик из последних сил уклонялся от низких веток. Упасть бы, вытянуться на земле. Пусть сука пристрелит. Герман не то что протестовать, даже глаз открывать не станет.

– Близко подошли, – пробормотала Катя, отмахиваясь от надоедливых комаров. Под ветвями дубов было душно и влажно. Кони явно устали. Мышастый уже слабо реагировал на понукания безжалостной всадницы.

– Близко подошли, – повторила Катя. – Река рядом.

Герману было все равно. Направление он давно потерял. Сползти с седла, лечь на живот, замереть…

Впереди горланили лягушки. В просвете ветвей блеснула темная вода, качнулись глянцевитые листья кувшинок, потянуло свежестью. Герман понял, что перед тем как застрелиться, обязательно нужно рухнуть в воду, повиснуть в зеленой полутьме и, не поднимая головы, пить, пить, пить…

Двигаться вдоль близкой воды оказалось истинной пыткой. Герман тупо смотрел на манящую прохладу, клонился с седла, гигантским усилием воли выпрямлялся. Поймал себя на мысли, что с ненавистью поглядывает в затылок мучительницы. Светлые прядки слиплись от пота, закудрявились, липли к шее. Если выстрелить, брызнет кровь. Соленая, липкая, густая. Германа передернуло. Утомленная лошадь раздраженно замотала головой.

Впереди показалась дорога, заблестела широкая лужа перед старыми, просевшими балками моста. Герман тупо смотрел. Там дальше Остроуховка. Левее корчма, где Виту…

Показалось, что тянет старой гарью.

– Вон там засядем, – Катя ткнула рукой в придорожные кусты. – Там повыше будет и обзор недурен. Лошадей подальше оставим.

Герман сполз с седла. Встал, широко расставив ноги.

– Наблюдай, – Катя взяла лошадей под уздцы, повела в глубь рощи.

Прапорщик доковылял до кустов ракиты. Хотел опуститься на колени, замер – сзади каждое прикосновение штанов дергало будто теркой по обнаженному мясу. Герман с трудом снял карабин, опершись об него, опустился на колени.

Как обычно беззвучно появилась Она.

– Тихо? Всё, ждем. Полагаю, фора у нас в час‑два. Если мы правильно угадали.

– А если неправильно? – прохрипел Герман. Попытался сплюнуть, да было нечем…

Катя пожала плечами – на темной кофточке темнели пятна пота, – посмотрела искоса:

– Если ошиблись, подождем Пашку. Сообща решим, что дальше делать. Вы, Герман Олегович, идите, освежитесь. Там дальше спуск к воде имеется. Видно, плотвичку ходят удить. Можно и переодеться. Листья подорожника при потертостях недурно помогают. Только долго не возитесь, Герман Олегович.

Прапорщик старался шагать прямо – сейчас щеки горели сильнее, чем ягодицы.

Окунулся на минуту – стало легче. На ощупь прилепил листочки подорожника. Еще раз ополоснул горящее лицо.

Катя уже обустроилась. Сухие ветки сдвинуты, очищен островок светлого песочка. Срубленная штыком ветвь послужила дополнительной маскировкой.

– Быстро вы, ваше благородие. Можно было не так торопиться. Ну, я тоже на секундочку…

Исчезла, оставив карабин. Герман прилег, потрогал приклад. Пахнет оружием. И другой запах мнился – кожи, пыли, дубовой горечи, пота конского и человеческого, аромат разгоряченной юной женщины. Так пахнут амазонки.

Думать о подобном совершенно излишне. Герман принялся разглядывать дорогу – в одну сторону проселок уползал в рощу, в другой стороне, за мостом, была хорошо видна развилка дорог. Еще дальше, над полем, дрожал раскаленный июльский воздух. Ни души. Может, и Остроуховки уже нет? Безумие кругом, а зяблики как ни в чем не бывало на все голоса свое «фьюит‑фьюит» голосят. У зябликов сейчас вторая кладка. Скоро замолчат, птенцов выкармливать начнут.

За рекой начала куковать кукушка. Куковала долго. Рядом с прапорщиком присела Катя: волосы мокрые, наскоро выжатая кофточка облепила упругую грудь. Только галифе сухие. Герман принципиально уставился на мост.

– Щедрая птица, – прошептала Катя, прислушиваясь к кукушке.

– Знать бы еще – дни сулит или минуты?

– Года и десятилетия. А может быть, и века. Если исходить из теории времени, господин прапорщик, нет ничего невозможного.

– Действительно, с вашей силой духа, почему бы и не масштабами эпох мыслить? – пробормотал прапорщик. – Вы ведь себя в чем угодно уверить можете.

Катя помолчала, все слушала кукушку, неожиданно прошептала:

– Справедливый диагноз, Герман Олегович. С самовнушением у меня перебор. Доверчивая, как Буратино. И в голове мозгов столько же.

– Кто такая Буратино? – озадаченно прошептал прапорщик.

– Деревянный мальчик. Родственник Пиноккио. Знаете такого?

– Знаю, но не нахожу ни малейшего сходства с вами.

– Это у вас от усталости, – в голосе Кати мелькнула тень прежней усмешки. – Тут вы правы, с непривычки тяжело в седле.

Герман, скосив глаза, наблюдал, как она улеглась на спину и, без малейшего стеснения задрав ноги, помассировала бедра. Поморщилась:

– Надо же так отвыкнуть. Вы, Герман Олегович, не поверите, я когда‑то месяцами с седла не спускалась. Чудесное время было. А сейчас несколько часов, и, пожалуйста, полуинвалидность. Прав наш товарищ Пашка, регулярные тренировки – великое дело.

– Полагаю, в городах последнее время изволили благоденствовать?

– И в городах. И в разъездах. Но все больше на автомобилях, – рассеянно сказала Катя, и Герман понял, что она все еще прислушивается к кукушке.

– Личного шофера изволили иметь?

– О, даже личную машину как‑то имела. Но все больше на армейских авто приходилось разъезжать. Не завидуйте, удовольствие ниже среднего. Вы, Герман, наверное, техникой интересуетесь? Хотите, могу рассказать, что свеженького и смертоубийственного в ближайшее десятилетие появится. Вы танки видели?

– Видеть лично не имел счастья. И желанием не горю. Я, Екатерина Георгиевна, орнитологией увлекаюсь, птицами интересуюсь. Преимущественно лесными и луговыми, – с вызовом сказал Герман.

– Классно, – Катя покачала высыхающей головой. – А я вот рыбами увлекаюсь, да все времени не хватает.

– Какими рыбами? – изумился прапорщик.

– Да самыми обыкновенными: щукой, судаком, лещом, окуньками. Налимами с уклейками. Всем тем, что на крючок клюет. Люблю я с удочкой посидеть. Умиротворяющее занятие.

– Экая странная вы барышня, – пробормотал Герман.

– Это да. Странненькая я, – вздохнула Катя.

Герман, морщась, сел поудобнее. «Спросить про монастырские слухи или нет? Не ответит. Скорее в челюсть заедет. И будет по‑своему права. Гадкий вопрос. Даже для беглого прапорщика со стертой задницей совершенно непростительный вопрос». Герман искоса смотрел на девушку – лежала, опираясь подбородком на приклад. На шее, в расстегнутом вороте кофточки, бился пульс. Даже сейчас, усталая, грустная, со встрепанным гнездом полувысохших волос, она прелестна. И, как всегда, эта несообразная, диковатая красота подняла волну смутного возмущения. Не имеет она права быть такой! Шпионка, убийца, ладно, пусть выглядит обольстительной куколкой‑наживкой, обманкой яркой. Но не может она истинно красивой быть. Такие глаза чистыми и наивными обязаны быть, а не сквозь прицел «маузера» щуриться.

«Ненавижу! Чем она с дьяволом за такие очи расплатилась? За эту шею, что даже в резких полосах загара околдовывает? Даже красоту люди предали. В крови измазали. Ненавижу эти глаза!»

– А вы, Екатерина Георгиевна, с тамошней претенденткой в игуменьи тоже о рыбной ловле беседовали? Неужто в монастыре пруд с карпами копать замышляют? – Герман сам слышал в своем голосе откровенный вызов, ужаснулся, но остановиться не мог: – Вы от смущения молчите или раздумываете – глаза мне выколоть или язык вырвать?

– Пруд в Темчинской пустоши в ближайшее время вряд ли появится. А смущения во мне еще поменьше, чем здравого смысла. Могу и ответить. Только тебе, прапорщик, пора бы знать, что все вопросы для начала самому себе задать нужно. Очень тебе нужен мой ответ?

– Нужен! – отрезал Герман. – Хочу понять, как мир с ума сходит.

– Да никак он не сходит. Давно уж спятил целиком и полностью, – Катя продула затвор карабина. – Я тебе отвечу. Потом. Если захочешь. Когда Прота отобьем. Пока, чтобы не отвлекаться, расскажи, как у вас в монастыре драка получилась. Я не все видела.

– То‑то и оно, что не все, – резко буркнул Герман. – Мы после завтрака за шахматы сели. Слышим, лошадь заржала. Пашка говорит: «Наверное, припасы в обитель привезли. Давно уж обещались. Пойдем, поможем? Может, картошечки подбросят. Надоела старая капуста. Сестры – женщины хорошие, но уж больно постные». Я ему сказал, что так о людях отзываться неуместно. Монахини отнюдь не к его идиотским олимпийско‑гимнастическим играм готовятся. Тут вроде взвизгнул кто‑то. Показалось, что наш Прот. Пашка за винтовку да к окну. Смотрим, волокут кого‑то. Ноги дрыгаются знакомые. Пашка стрелять. От ворот сразу ответили. Мы тех‑то не сразу заметили. Ну и пошло. Витку выгнали через заднее окно. Ваш «маузер» она сама догадалась прихватить.

– А как Вита вообще у вас оказалась?

Герман усмехнулся:

– Отсиживалась. Работы в трапезной многовато. Наша Вита насчет монастырского послушания не слишком прилежна. Слушала, как я о синематографе рассказывал. Она, представляете, фильма ни разу не видела.

– Понятно. Значит, началась пальба. А что Писклявый? Вы его действительно видели?

– У ворот. Он по нам сам стрелял, потом заорал, чтобы с нами кончали, и исчез. Прота они к тому времени уже за ворота выволокли.

– Вот черт, экий этот Пискля неуловимый. Хорошо бы его за жабры взять.

– Пожалуй, он нас сам возьмет, – мрачно сказал Герман. – Командовать этот тип привык. И людей у него хватает. Как гаркнул, мол, «добейте мигом, или в Воркуте сгниете, крысьи дети». Хорошо, Пашка догадался пулеметом пугнуть. Ну, а потом вы… проснулись.

– Как?! – Катя резко крутанулась на локте.

– Что? – прапорщик от неожиданности отпрянул.

– Как и чем он им грозил, спрашиваю?

– Ну, хм, на болт натянуть по самые… Еще пасти порвать. Еще что‑то на мове. За Палестины отправить, в Воркуте сгноить.

– Точно? Это дословно?

– Про болт дословно. И про Палестину. Остальное я не записывал. Сами бы слушали, – сердито сказал прапорщик.

– Ваше благородие, а вы не скажете, где эта Варкута? – вкрадчиво сказала Катя.

– Полагаю, где‑то в тех благословенных краях. Ну, там Палестина, холм Сионский, река Иордан, – прапорщик пожал плечами. – Слаб я в географии Святых земель. Понятия не имею, где ваша Воркута. Вроде бы через «о» звучит. Ваш неутомимый друг хоть и с могучим малороссийским акцентом матерится, но весьма отчетливо.

– Понятно, – Катя перекатилась на спину и принялась проверять свою пару «маузеров». – Вы, господин прапорщик, я смотрю, гранату приберегли? Проверьте ее еще разок, будьте любезны. Боюсь, столкновение будет серьезнее, чем предполагалось.

– Там Прот будет, – сухо напомнил Герман.

Катя глянула с удивлением:

– Ты что, сдурел, прапор? Я про гранату в смысле дальнейшего развития событий. Работаем аккуратно. По тем индивидам, что рядом с Протом будут, и не думай стрелять. Там я сама расчищу. Я, прапорщик, хоть и сука отъявленная, но своих не сдаю и под «дружественный» огонь не подставляю. Ты обо мне еще разок так подумай – и в рыло схлопочешь.

«Не меняется. Ведьма изумрудная», – со смесью обиды и облегчения подумал Герман.