Текст книги "Черный альпинист"
Автор книги: Юрий Ищенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)
– Аллах акбар, аллах акбар…
Затем встал сел на стул и налил очередную порцию выпивки.
Сколько прошло времени, не знал, выпивка исчезла, в углу беззвучно мигал телевизор. Когда по московскому каналу началась криминальная хроника, Тахир добавил громкости и начал внимательно слушать.
Об убийстве Пастухова сообщили сразу, с помпой, как об очередной атаке на лидеров демократического фронта. Но конкретно об убийцах, о человеке с приметами Тахира не говорилось. Службы либо решили спустить дело «на тормозах», либо разбираться с ним, Тахиром, если его уже вычислили (а этого следовало ждать), в своем узком кругу.
Кончилась криминальная хроника и уже отдельным выпуском пошло интервью с его, Тахира, непосредственным шефом, старшим следователем ФСК по борьбе с организованной преступностью. Шеф вонзился прямо с экрана своими черными продолговатыми зрачками ему в душу, Тахир решил, что так и было задумано, шеф хотел что-то дать понять ему. Шеф криво улыбался и решительно стучал кулаком по столу – значит, угроза? А говорил совсем другое.
Сказал, что, к большому сожалению, уважаемый Пастухов занимался не только своей газетой, но и иным бизнесом, имел контакты с мафиозными кругами, замаран коррупцией, отмывал «грязные» деньги и переводил за границу огромные суммы: были названы номера счетов и названия банков, с которыми сотрудничал Пастухов. Шеф уже мельком добавил, что убийцу они найдут обязательно, но говорить тут надо о сведении счетов между конкурентами либо о мести проигравшей стороны в борьбе за власть в уголовной среде. Никак не о покушении на демократию.
Это могло означать, что его отпускают. Тахир не раздумывая взял лист и накатал рапорт об увольнении (либо о длительном отпуске без содержания по семейным обстоятельствам и для поправки здоровья). Указал в рапорте, где хранятся все документы по его кураторству (в сгоревшей квартире и меньшая часть в «сейфе» одного из диспетчеров). Подарил походя конторе большой и жирный кусок. – на днях несколько «подшефных» группировок должны были отстегнуть платежи за услуги. Конверт решил послать обычной почтой – пусть выматерят его напоследок, говорят, от этого дорога будет спокойней.
Еще час размышлял, возвращать ли то, что своровал с помощью компьютера и теперь хранил на дискетах. Контора могла не знать о личности проникшего в систему архива. Могла не ведать, в каком масштабе он черпал информацию. Действительно, половина записанного на дискеты касалась именно его, куратора Нугманова, деятельности, и это была обычная подстраховка, алиби, защита. Вопрос о возвращении дискет был очень важен, а у него давно кончилась выпивка – ни напился, ни протрезвел, так не надумаешь много. Плюнул, решил дискеты оставить себе, а пока выйти за покупками.
И запой продолжился. Вдрызг пьяный и страшный азиат ввалился под вечер в универмаг «Таганский», круша там все подряд, набрал водки, колбасы и сыра, булок, попытался расплатиться долларами. Девочки-продавщицы не оплошали – обслужили, как в Нью-Йорке, только подороже вышло. Он вернулся в берлогу, поел чего-то. Часа через два потерял контроль (что бывало очень редко – он даже пытался какой-то бабе позвонить, но, на его счастье, именно в эту ночь в доме отключили телефон), потерял и память, рассыпались прахом заботы о работе, о семье, о жизни и ее спасении, погрузился в грезы…
Изо всех мертвецов, неуклюжими и скромными тенями толпящихся за его спиной, лишь один иногда интересовал Тахира. Причем именно тот, тот единственный, которого, если исходить из правил уголовного кодекса, он и не убивал. Пальцем не тронул. Тахир зачастую имени его вспомнить не мог. Помнил, что был в школе друг, умный, понимающий и прощающий многое Тахиру. Много вместе гуляли, базарили ночи напролет. Здесь, в Москве, вместе бывали, друг учился в институте, а Тахир лямку военную тянул (друг закосил от армии – и Тахир ему это не простил, не по-мужски!). Тот институт бросил, решил в горах жить, далеко от мрази городской, а Тахир решил с мразью этой бороться. А потом как-то в горах друг погиб, шел с Тахиром на трудную гору, Тахир дошел, а друг погиб, сорвался на последних метрах. Тахир в горах плохо понимал, подстраховать не сумел, это он, конечно, сука. И сын у Тахира, светловолосый, белокожий Тимурка, уже теперь очень похож на друга. Как напоминание, как искупление вины, как прощение, да, именно как прощение, Тахир был в этом уверен.
Громко и расчетливо капала вода в душе, тикали часы на подоконнике. Было утро, какой-то пацаненок с ранцем за спиной спешил в школу, увидел в окне Тахира, который плакал, лежа лицом на досках стола, загляделся. А потом вприпрыжку побежал дальше, уже опаздывая.
Сын Тимурка был зачат в ночь после гибели друга, там, на турбазе, и дух, и душа друга вошли в сына. Так пел Высоцкий: хорошую религию придумали индусы, что мы, отдав концы, не умираем насовсем… И друг, друг Сашка, его звали Сашка… он тоже верил в буддизм. А сам Тахир тогда был безумен, был искалечен, окровавлен, он полз на турбазу, сдирая ногти, пронзая нутро осколками ребер, но он пошел в ту ночь к Марине, чтобы победить, провел с ней ночь, их первую ночь. И успел, и дух друга переселился в его сына. И через девять месяцев, тютелька в тютельку, сын народился, уже в Москве, в задрипанной общаге, жили в комнатушке, Тахир стирал жене трусы и халаты, ночнушки, носил ей в роддом. А потом закупал и стирал пеленки, ползунки, ночами разгружал вагоны, а днем бежал в ту свою школу шпионов и диверсантов. И он все делал, чтобы жене и сыну было хорошо, чтобы они его любили. Чтобы начальство его ценило, чтобы хвалили; где мозгов не хватало – там потом, трудом, яростью брал. И был одним из лучших в выпуске. Что же с ним сделали? Кому теперь он нужен?
А его мать, родная, добрая мать, возненавидела сына, белобрысого Тимурку, кричала на его жену – джаляб (блядь)! Она ничего не поняла. Тахир ее уважает, обязательно, до конца, но тогда он не мог ее простить. И что теперь, теперь ему ясно, что мать тогда сердцем угадала, а Марина стала блядью здесь, в Москве, в этой ржавчине, среди змей, хорьков и крыс запуталась, потерялась, измазалась.
Сможет ли он ее простить? Или надо убить, спрятать, а Тимурку оставить себе? (у Тахира затряслись руки, ходуном, как в припадке падучей, прыгали по столу, как две уродливые лягушки…) Здесь, в Москве, он бы даже простил, или если бы был жив отец. Отец, который дома молчал, ужинал, а потом лежал на ковре у телевизора, слушая снисходительно ворчание матери, ее упреки или жалобы на сыновей, или когда он резал барана в Чилике, ловко и быстро свежевал, в минуты шкуру сдирал…
Как раз крысы, десяток смелых и крупных, пискляво возились на кухне, шныряли под ногами у Тахира, догадались, что в заброшенном доме появилась еда. Он кидал им куски колбасы, крысы дрались за нее. А когда отключался, сами прыгали на стол, жадно теребили колбасный батон, иногда покусывали его пальцы и слизывали капельки крови. Он не чувствовал укусов.
После четвертой бутылки устал пить. Сидел в дреме, ожидая сна или нового приступа энтузиазма к спиртному. Холод и усталость понемногу выветрили опьянение. Вернулся мыслями на грешную землю. Решил не дергаться и не мучиться, а лететь в Алма-Ату. Вот лишь для порядка махнет с утра на «стреле» или «авроре» в Питер, там тоже рейсы на Алма-Ату есть. И несколько хороших ребят, знакомых еще по школе КГБ, работают. В московских тусовочках они не замешаны, если что, помогут. Хотя бы скажут, объявлен ли на него всероссийский розыск.
А в Москве ему прощаться даже не с кем, жил здесь пять лет, учился, работал, а, как волк, никого не заимел, всех боится и ненавидит, ото всех лишь угрозы ждет.
Ну и пошел на фиг этот город златоглавый, Тахир пойдет к себе домой. Даже если его там не ждут! На похороны отца не позвали…
Он упал со стула на пол, распутав жирных крыс, и тут же заснул.
Часть третья
ПЕТЛЯ ПОВЕРХ РОДНОГО ОЧАГА
(Алматы, осень 1993 года)
«Чего боюсь я, просыпаясь,
Попробуй угадать с двух раз.
На гору У-Тань-Шань взбираясь,
Отец не взял с собою нас».
Хиппи по прозвищу Урфин.
Глава 1
ВОЗВРАЩЕНИЕ В НЕЗНАКОМОЕ МЕСТО
Она ведь не верила мужу, давно уже, ни в чем и ни на йоту. Уже давно, после обид, отчаяния, после ругани и настойчивых попыток понять и объясниться Марина махнула рукой на свою семейную жизнь.
Как и о чем говорить женщине с мужем, если, ввалившись домой заполночь, весь в помаде, пудре, пьяный, он, как хамло, валится спать, даже не отмывшись от объятий дешевой (судя по качеству косметики и парфюмерии) проститутки? А на ее гневные вопросы отвечает:
– Извини, Маринка, где и с кем я был – секрет государственной важности… У тебя допуска ведь нет!..
Доходило до идиотизма: именно в Москве Тахир вдруг вспомнил, что он уйгур из знатного рода, азиат, почти восточный владыка. Одно время требовал, чтобы она не смела садиться за стол в гостиной, если к нему пришли мужчины. По его мнению, ей надо было подать еду и выпивку, вовремя убрать со стола, как официантке в столовой, а остальное время сидеть на кухне и ждать, когда понадобится. Фантастика! Пробовала жаловаться сокурсницам в университете, те даже не жалели, а энергично пальцем у висков крутили. И, естественно, ее знакомым и подружкам вход в их дом был заказан. Это продолжалось около года – жуткий азиатский сезон, – пока Марина не плюнула на закидоны мужа и решила жить так, как именно ей было интересно и удобно.
Приглашала домой, кого хотела, ходила, куда хотела (Тахира в музеи и театры силком не могла вытащить) и с кем хотела. Замужней женщине нельзя появляться в «свете» одной, это и Тахир твердил, и в самой Москве так было принято – не укоряли, просто косились, тоже иногда азиатчиной в столице попахивает. А кавалеров ей Тахир из числа своих знакомых не представил. Ну и получил, чего заслуживал, сама нашла себе и кавалеров, и поклонников. Она была красива, была молода, достаточно умна и «дерзновенна» (так выразился москвич-сокурсник, когда пришлось его детдомовским жаргоном отшить, нормального языка не понял).
Марина не верила в эту работу Тахира. Поначалу он был типичным военным, ездил в Афганистан (во время учебы в высшей школе КГБ), затем мотался по командировкам в «горячие точки», привозил сувениры и фотографии. И в те времена все было понятно. Ждала, волновалась, хотя, странное дело, не очень она волновалась. Ей казалось, что Тахир – это такой идеальный воин, и с ним ничего не может случиться. Бывали какие-то легкие ранения, царапины, к ним сам муж относился презрительно. И по рассказам его, участвовал не в войнах, а в играх, где противники были на голову слабее и глупее. И она сама стала воспринимать его работу как нечто «легкомысленное», – а насколько это не соответствовало действительности, недосуг было задуматься.
Но в последний год работа его стала совсем мифической. Ни слова о ней не дождалась от Тахира. И сам муж постепенно становился ненормальным: ни с кем не дружит, раньше хоть какие-то приятели гэбешники были, больше никого не осталось; чего-то боится, вот, например, квартиры меняли лихорадочно; какой-то загнанный, ожесточенный, дикий и дрожащий, как заяц степной – тушкан. Ну, не заяц, так хорек.
Что это за работа – без точного адреса, с какими-то «секретными» номерами телефонов, которые меняются каждые два-три дня, и их нельзя записывать. Только запоминать.
– Звони мне лишь в крайних случаях, если что-то очень опасное случится с Тимуркой или с тобой, – говорил Тахир, диктуя номер.
А внезапная простуда Тимурки – это опасно? Если температура под сорок, и врачи велят везти в больницу. Мальчик очень часто простужался, рос худеньким и болезненным, и врачи говорили, что надо менять условия ему, – а как их менять? Да и номера эти идиотские, она их через час забывала, не шпионка все-таки.
Со временем, познакомившись с «новыми русскими», молодыми бизнесменами, Марина поняла, что стиль жизни мужа неотличим от ихнего – те же исчезновения на недели и даже месяцы, те же пьянки и бабы, шальные огромные деньги (а денег у Тахира появилось много, только жену это недолго радовало – муж пропал). Знакомый уже ей непрерывный страх, куча всевозможных предосторожностей от пистолета и бронежилета на себе, охранника за спиной до засекречивания места жительства, наличия жен и детей, родителей и родных мест. Только вот у Тахира их удали, выпендрежа не было, не тянулся к «красивой жизни» напоказ. Марина стала подозревать, что он снова пустился в бизнес – такой начинающий, удачливый и очень осторожный волк. Затем она стала подозревать, что, скорее всего, это мафиозный бизнес, потому что ее муж жил, как на войне. В чем-то, конечно, она была близка к истине.
Иногда Тахир мягчел, будто бы выныривая из хаоса, который сам же и создал, старался приблизиться, столковаться. Да вот одичал уже слишком, если не навсегда и безвозвратно. Устраивал вдруг ей «праздники жизни». Но какие!
Увозил за тридевять земель, куда-нибудь под Владимир, Псков, Новгород, в леса, в дебри, на подозрительные роскошные усадьбы, от партийных бонз оставшиеся. С ресторанами, саунами всеми прочими достоинствами (вплоть до заказной охоты – сама разок с вышки по кабану пуляла, вроде в ногу ему попала; Тахир ждал, ждал, не выдержал и срезал животинку с первого выстрела – в ухо), также рыбалки, катание на катерах и водных лыжах, грибы и ягоды. Но жили они там чуть ли не в полном одиночестве! Лишь противно скребся в двери по утрам вышколенный служака, желающий ретиво исполнить все, чего изволите. А Тахир спал! Сутками по приезду и дальше по три-четыре раза за день заваливался на боковую. Она утыкалась в книжку, смотрела по «видику» комедии, играла на пару с крупье в казино, тоска брала… Пыталась просто погулять в лесу, подальше от строений и оград, грибов насобирать, но лишь напугалась. За ней двое следили! Издалека, случайно их обнаружила. К мужу бросилась, а он объясняет:
– Они за тебя головой отвечают. И должны в любой момент быть рядом. Ты в одиночку далеко не уходи, так спокойней и ребятам хлопот поменьше.
– А если бы я там пописать села?
– Ну, отвернулись бы, ребята вышколенные. Тактичности их тоже учили.
Не объяснить такому чурбану, что противно знать – за тобой все время следят!
Сам лишь жрет, спит, напивается каждый вечер и валится на нее ночью, взогревшись порнухой по телику. И не вникает, что ей противно…
Вот так у них «отпуска» и «уик-энды» проходили, пока она не стала увиливать от выездов на бронированные лона природы. Сидела одна в пустой роскошной квартире, с набитым холодильником и забарахленными шмотками шкафами, с вечерними туалетами на вешалках, которые некуда было надеть. Заворачивалась в плед и грелась у камина. Ведь и сын чаще всего находился в пансионе, там его и лечили, и кормили правильно, и учили всему по английской системе. Тахир считал, что жить Тимурке с ними постоянно нельзя, слишком опасно. А на жизнь, на ее радости и будни, на нормальную молодость ее существование совсем не походило. И что впереди – она не знала, не задумывалась.
А он лишь хмыкал в ответ. Ее страшил завтрашний день, поскольку грозился быть еще тоскливей, ненастней, чем день сегодняшний. Либо он прав, и кто-то, кто жаждет крови, доберется и угрохает ее, либо Тахир окончательно свихнется от своих мерзких кэгебешных игр. Либо состарится и сойдет с ума от обездоленности Марина. А ей так много хотелось узнать и сделать. Она мало успела, она всего хотела…
В МГУ она проучилась четыре года (до этого год заочно в КазГУ, тоже на журфаке), последние два – на очном, Тимурке уже исполнилось три годика и его отправили в ясли к бабулькам. Впервые в университете разглядела, насколько масштабна, многокрасочна и экспансивна современная молодежь: среди студентов было полно хиппующих, панков, рокеров, битников и всех остальных, кого ни пожелай. Ее, свободолюбивую, независимую и строптивую, потянуло к хиппи, просто нравились их свобода, наряды, ленточки, джинсы-клеш, ксивчики и фенечки, и если бы не известные обстоятельства, – ускакала бы точно от угрюмого Нугманова автостопом на полгода в Крым дикаркой, чтоб купаться там нагишом, жить, ни от кого не завися, слушать песни и иногда курить анашу. Вот это была бы жизнь! В каждом городе свои «флэта», забитые «стрелки», всегда «впишут» и покормят, уважат и развеселят. Они там все веселые. Несколько раз она тусовалась с хиппарями, ходила на квартирные концерты, а потом уже на настоящие – на «Аукцион» и «Аквариум», и творчество Гребня повлияло на нее неизгладимо.
Но она была богатой, замужней, с мужем, который так и норовил ее потерроризировать, с сыном, вечно простуженным, не признающим в ней маму. А хотелось попробовать стать нищей и свободной – как другие. И хоть одно было замечательно – журналистика давала ей считанные, нужные граммы свободы, независимости, заработка, самовыражения. Сопричастность к чему-то общему, настоящему.
Марина еще студенткой вовсю писала для газет и журналов: поначалу наудачу, потом для маленьких газетенок, наработала репутацию, стали что-то заказывать. Свершилась первая публикация в «Столичном комсомольце», и уже на пятом курсе ей предложили там штатное место. Поначалу на побегушках, а через полгода стала, как и хотела, «свободным журналистом»: сама находила темы и героев и спокойно неделю, даже месяц готовила публикацию. Начала печатать аналогичные обозрения в журналах: сперва про молодежные движения и воззрения, про рок-группы, потом подучилась общей социологии и азам экономики рыночного толка. Не случайно все-таки ее продвигал тот же Пастухов, доверял визиты в Татарстан (брала интервью у Шаймиева) в Киев, побывала в Прибалтике (когда у Тахира там что-то плохое произошло, он ей запретил ездить туда – сказал, что ее возьмут в заложницы, потребуют его приезда). Кстати, в Литве, в Вильнюсе, она впервые изменила Тахиру. Увидела секс-клуб, где богатые женщины могли выбирать себе «кобеля» на ночь. И решила если Тахир спит с проститутками, то и я пересплю с «проституткой»-парнем. И осталась довольна сервисом. Жаль, что он запретил туда ездить, наверное, интуиция гэбешника не подвела.
Но до этого она накопила (даже завела папочку для записей и материалов) кучу доказательств против него, его блуда. И решила после сомнений и слез жить по принципу их классической литературы: мне отмщение и аз воздам, то есть – как ты, дорогой, так и я.
Когда связь с Пастуховым «засветилась», когда глаза у Тахира стали тусклыми и равнодушными, и он словно сквозь нее смотрел, она не испугалась. Она по-женски, даже не отдавая себе отчета, ждала, искала этого скандала, крупного, чтобы до драки, до разрыва. Твердила себе: он меня вынудил, довел, я у него на коротком поводке, как шавка, которой нужна лишь будка приличная да жратва отменная, и пусть служит, хвостом виляет. Я ненавижу его, его бред, страхи, причуды, узколобость, надменность, дух чванливости азиатчины, грязь и пот степи, китайские премудрости, перченые блюда: манты, уйгурскую и дунганскую лапшу, корейский рис, собачатину и все остальное.
А события последней ночи: пропажа чего-то там секретного из сейфа Тахира, лихорадочные метания по Москве, их с Тимуркой убогое бегство в аэропорт, – она и не вникала и так же не верила, не могла поверить, что приведенная ею в дом миловидная Лялька устроила такой кошмар. Марина решила, что Тахир завел одну из своих игр, а ее такой поворот событий устраивает. Поживет в Алма-Ате (она размышляла об этом, стоя в аэропорту, под табло, на которое уже светилось большими буквами новое, чуждое ей слово АЛМАТЫ, и тут ее кольнуло предчувствие – а нужно ли ехать в город, который сбросил милую Марине личину?). Ничего, сбацает роскошные по качеству и обилию новой информации очерки, отдохнет, как следует. Затем позвонит в Москву Тахиру и потребует развода. Квартиру он ей оставит, не зря же на ее имя оформляли, денег дал много, даже страшновато с такой суммой лететь в Азию. И Пастухова этого она бросит, уйдет в другую газету – бульварный желтенький уровень «Комсомольца» уже переросла.
И трудно, унизительно работать там, где тебя все держат за «подстилку для главного редактора». Это она уже поняла. Это была ее ошибка, клякса на репутации, которую еще долго придется отстирывать.
Тимурка держался молодцом, мало того, что не хворал, так и не испугался толпы, шума, от картины парящих на взлете самолетов пришел в восторг. Они погуляли в лесочке, перед посадкой на самолет Марина купила бутылку светлого немецкого пива и дала Тимурке напиться, как это у немцев заведено. Считается, что дети крепнут и спокойнее становятся. Тимур новшество одобрил, едва от горлышка оторвала. В самолете вертел головой, устал, когда взлетели – пожаловался было, что уши заложило, потом в окошко загляделся. И заснул. Но еще успел пытливо повыспрашивать:
– Мама, а где папа? На работе? А вечером он приедет? Он обещал меня на машине покатать. А завтра он приедет?
– Нет, Тима, он очень далеко уехал. Сегодня ночью пришел к тебе, поцеловал, сказал, чтобы ты ничего не боялся, не капризничал, не болел. И маму слушался! А сам уехал трудиться.
Марина тоже накрепко уснула.
Ни комфорта, ни сервиса в постсоветском Ил-86 не прибавилось: тесно, шумно, на подносиках синие кусочки соленых помидоров и костлявые крылышки. Толстенные, с трудом двигающиеся по узеньким проходам стюардессы-казашки почтенного возраста. Это был единственный рейс в расписании (а раньше – около десяти) до Алматы, да еще с посадкой в Караганде.
Проснулась от голоса стюардессы – та предлагала ей освободить салон и дождаться новой посадки в карагандинском аэропорту. Марина умолила (с помощью пяти долларов) тетку не выгонять их под дождь и ветры – аэропорт здесь стоял в открытой степи. Начались удивительные вещи: прямо в салон затаскивали какие-то сумки, упаковки, коробки с радиоаппаратурой.
– Что происходит? – спросила Марина, не выдержав и дойдя до служебной комнаты.
– Ну, пассажиров ведь мало, с десяток. Вот вес добираем, товаром. Иначе и взлетать не разрешат.
– А почему пассажиров так мало?
Какой-то пилот (русский – и это успокоило Марину, ей казалось, что русский квалифицированней, меньше шансов свалиться с неба при таком бардаке) очень странно на нее взглянул:
– А какой же дурак сейчас в Алма-Ату полетит?
– Я же лечу! – спросонья ей трудно было сказать резкость.
– И я лечу, – кивнул парень. – Хотя, дай мне волю, в Караганде бы остался.
– А в Москве? – спросила она уже как журналистка.
– Хрен редьки не слаще, – сказал он и попросил ее не мешать работать.
Из хвостового салона, сплошь заваленного барахлом, им пришлось перейти в первый, и снова мама с сыном заснули, – последовав примеру нескольких севших в самолет казахов сельского вида (в овчинных пахучих шубах, сапогах, один даже с плеткой был, – Марина смотрела на них, а в голове парила странная смесь из наслаждения узнавать, вспоминать и страха, предупреждения ждать от них плохого для себя).
А проснулись они уже перед посадкой, когда самолет заложил крутой вираж над горами, над Тянь-Шанем, разворачиваясь на подлете к алма-атинскому аэропорту.
Теперь и Марина припала к иллюминатору.
Плыли внизу, совсем близко, засаженные садами и застроенные дачами предгорья: Каменное плато, урочище Медео, Бутаковка, излучины рек Малая Алма-Атинка и Весновка, где-то вдали, в центре города, тускло блестела чаша озера Сайран.
Тут-то и у нее сжалось сердце, защемило и страхом, и нежностью, – это действительно была ее родина, чудный, безмятежный, зеленый и светлый город под вершинами гор, где давно жила девчонка Марина, суровая, независимая, гордая, уверенная, что это и есть город ее восхождения к счастью и победам. И вколачивала коричневые польские мячи для волейбола в мокрые площадки вражьих команд.
«Господи, – прошептала Марина (а от проникновенных слов запотел прозрачный пластик), – я же люблю ее, Господи, сама понятия не имела…»
И почти нарочно стала вспоминать, что видела в 88-м: толпы обкуренных и напившихся казахов, изодранных, избитых старух на остановках (их походя, хоть не очень сильно – все же старики, били)… Битые стекла школы в их микрорайоне, разорванные железные решетки – прутья отодрали для сражения с милицией… Изуродованные, порезанные измученные лица, лица друзей и незнакомых людей. У всех в глазах изумление и ужас.
А тут и Ил-86 приземлился, основательно попрыгав по бетонным плитам, сбросил скорость и медленно пополз в сторону аэропорта. На летном поле были видны огромные транспортные самолеты с алыми звездами на зеленых фюзеляжах, большие вертолеты, под короткими крылышками на боках сверкали серебристые тела ракет. То есть полно было военной техники. Тут уж Марина изловчилась, полезла в сумочку – там всегда лежал плоский японский фотоаппаратик. Исчез. Когда: в Москве еще, или на таможне изъяли, или пока спала – обшарили и сперли? Нда, сюрпризы… Вот еще – до аэропорта осталось приличное расстояние, идти обычно заставляли пешком, это и Тимурку вести под руку (обязательно ведь раскапризничается), чемодана два тащить, – советовал ведь Тахир одним обойтись. По внутренней связи ее поздравили с прибытием в столицу независимого демократического Казахстана на авиалайнере независимой государственной авиакомпании и добавили:
– Граждан Казахстана просим выйти первыми. Граждан России и других стран просим обождать автобуса. Вас подвезут к первому подъезду для прохождения таможенного досмотра.
Марине пришлось задуматься – паспорт у нее был еще тот, казахстанский, а прописка московская. Кроме того, Тахир вручил российский загранпаспорт на ее имя. Так кем себя посчитать и в какую очередь выходить? Решила, что побудет здесь россиянкой, в качестве журналистки ей полегче будет, опять же, побезопасней.
Сперва казалось, что не прогадала. Когда вышла, очутилась с глазу на глаз с двумя «иностранцами», оба русские, солидные мужчины с чиновничьими пальто и шляпами. Тоже встревожены – в диковинку идти по СССР через таможню. Но вдали волочили мешки и чемоданы терпеливые казахи, а к ним уже подкатил грязный покачивающий корпусом автобусик.
На таможне у чиновников просто посмотрели паспорта, кивком пропустили за ограду, к выходу из аэропорта. Она еще видела, подав свой паспорт, как кто-то их встречал, по-брежневски лобзали такие же чиновники у иномарки, но уже казахи. Перевела взгляд на милиционера, ожидая разрешения пройти. Милиционер, бесцельно листая документ, равнодушно спросил:
– Цель приезда.
– Ну, я журналистка, вот, пожалуйста, – Марина зачем-то сунула ему свое редакторское удостоверение («Корреспондент газеты „Столичный Комсомолец“»), может быть, ожидая уважения или почтения.
Но что-то переменилось. Ее заново смерили уже пристальным взглядом, милиционер оглянулся, подошли двое молодых парней в штатском. Каждый брал в руки паспорт и удостоверение, листал, явно пребывая в затруднении. Пошептались на казахском языке. И пригласили отойти в сторону, в большую комнату с наваленными коробками в углу, столом, стульями, портретом Назарбаева на стене.
Милиционер встал в проходе, словно предотвращая попытки Марины вырваться. Заговорил штатский (с кобурой, торчащей из-под пиджака):
– Что провозите?
– Личные вещи, ну, одежду, белье, книжки. Детские вещи (а Тимурка уже шнырял по комнате, нисколько не робея, «Усадите мальчика», – сказал второй штатский милиционеру, и Тимурку посадили на стул).
– Деньги, оружие, наркотики? – снова спросил штатский.
– У меня с собой пятьсот долларов, – от ветила Марина.
Про себя проклинала Тахира: газовый пистолет лежал во внутреннем кармане, пухлые пачки валюты по тысяче в каждой – в бумажнике в боковом кармане, даже раздевать ее не надо, обнаружат при первом же обыске.
– Вы знаете, что у нас тут введено чрезвычайное положение? Уже неделя, как город закрыт.
– Понятия не имела. Послали в обычную командировку, купила в кассе билет, в Домодедово, села и полетела.
– Честно говоря, рассказываете поразительные вещи, – съязвил допрашивающий. – На сказочку похоже… Прессу нам запрещено пускать в город.
– Послушайте, – Марина запаниковала. – Я ведь родом отсюда, здесь мой дом, родственники, друзья. На самом деле я их проведать хотела. Я готова написать заявление, что ничего не буду делать. Никакой журналистской деятельности. Визит в родные места…
По виду допрашивающего было ясно, что слушает все это как нудный бред.
– Мы вынуждены задержать вас. Подвергнуть осмотру, тщательному. Возможно, посадим на самолет в Россию.
– Это как, мне раздеваться? – гневно спросила Марина.
– Ага, – презрительный оскал вспыхнул перед ней. – Но если вам неудобно, можем женщину вызвать. Решайся, журналисточка!
Неизвестно, до чего бы дошло, но в комнату ввалился, буквально отпихнув милиционера, еще один парень лет тридцати.
– Марина? Нугманова? А я вас на проходе поджидал! Что-то стряслось?
Парень был русским и явно не робким, – все трое таможенников уже трясли пистолетами, милиционер вцепился ему в правую руку, пытаясь завести за спину. Парень снова отшвырнул худенького стража, шагнул к штатскому за столом, наклонился – что-то длинно сказал по-казахски и показал удостоверение. Потом снова расплылся в улыбке (Марина невольно и сама ему улыбнулась – спаситель!), вежливо подхватил ее вещи в руки и предложил уходить.
Таможенники молчали. Марина взяла на руки Тимурку и поспешила за русским – не дай Бог, переиграют еще как-нибудь.
– Деньги все вернули? – спросил спаситель. – Документы, вещи, ничего не украли? Не опасайтесь, вернемся и все получим.
– Нет, все при мне. Но кто вы?
– Меня Борис зовут, Борис Пабст. Бывший сослуживец вашего мужа. Тут действительно заваруха, мы списки прилетающих с утра проверяли, вдруг вашу фамилию увидел. Вспомнил про Тахира. Помчался встречать, извините, что неудобства тут случились.
– А без вас меня бы вышвырнули? – спросила Марина.
– Вряд ли. Денег они ждали, волкодавы эти. Видят, женщина с ребенком, беззащитная, да еще с валютой, содрали бы после издевательств две сотни баксов и выпустили. Кланяться бы им заставили, вот так. Ну я скажу, куда следует, им не спустят произвола.
Пока шли по рекреациям здания, обратили внимание, как здесь малолюдно. На табло горели два или три объявления о рейсах на сегодняшний день. Прохаживались милиционеры и мужики в пятнистой униформе с собаками, рвущимися почему-то на гражданских. А на выходе так же бойко торговали арбузами, дынями, помидорами, – здесь расселся на вещах небольшой табор отъезжающих. «Их не выпускают!» – мелькнула догадка у Марины. Она вглядывалась в лица беженцев – все усталые, равнодушные и, если не мерещится уже, тоже чем-то запуганные. Хотя почти все казахи, чего им-то бояться?
