Текст книги "Черный альпинист"
Автор книги: Юрий Ищенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)
Часть вторая
ПРОЧЬ ИЗ МОСКВЫ
(Москва, осень 1993 года)
«Он вспомнил сказку таллинскую о соколе, который был пойман, жил у людей и потом вернулся в свои горы к своим. Он вернулся, но в путах, и на путах остались бубенцы. И соколы не приняли его. „Лети, – сказали они, – туда где надели на тебя серебряные бубенцы. У нас нет пут, нет и бубенцов“. Сокол не захотел покидать родину и остался. Но другие соколы не приняли и заклевали его».
Л. Н. Толстой «Хаджи-Мурат».
Глава 1
ВЕЧЕР В ОКТЯБРЕ
Все три парня, что шли от главного входа в ВДНХ к метро, были похожи между собой: невысокие крепыши в кожаных куртках с причиндалами (дутые цепочки на шеях, серьги в левой мочке, жвачка меж челюстей, всем около двадцати). Но урка со стажем или просто нынешний бизнесмен, по необходимости «тертый» во всех областях жизни, сразу бы определили их главную схожесть – они были «шестерками». Рабочими лошадками в стиле форс-мажор. С раннего утра «пасли» свою территорию на Достижениях Народного Хозяйства, десяток киосков с бижутерией, шмотками, журнальчиками и сигаретами. Одному из них даже пришлось полдня торговать пирожками (что было оскорбительно, он называл себя Волком, а серый лютый может пачкать руки только кровью или деньгами, на крайняк – копотью от пороха или мозолями от ребристой финки). Но шеф послал подменить ту курву, тетку толстую. Она чья-то родня, зараза. Он и встал – а иначе бы ему «вставили», потому что надо пахать и ждать, когда отличишься, тогда доверят более достойное дело. С головой у всех троих было неважно, ни в школе, ни во дворцах наук стратегий и знаний не почерпнули, и мечта у всех была одна и та же, простая, как матерное выражение: попасть в боевики, не караулить, не охранять свое, а нападать, хапать чужое. Еще лучше, почетнее – бить чужого!
И вроде сегодня пошла пруха, пошла рыбешка в невод. Позвонили после трудового дня шефу, чтобы смене сдать вахту, а тот им говорит: «Надо, ребятки, по-быстрому задолбать одного чучмека. Сидит в гостинице, ждет свиданки. Завалите, как стемнеет, вскроете его, чтобы пострашнее, но тихо. А затем, ничего не трогая и не прихватывая, ноги в руки. На дно на две недели. И больше никаких киосков, делом начнете заниматься. Если справитесь…»
Казалось бы – ну точно пруха! Но каждый из трех ребят «шестерил» не меньше трех-пяти годков, место у ВДНХ гнилое, денег много, желающих нагреться много, вертеться приходится ого-го как! И если их, лопухов, посылают на «мокряк» без провожатого, что-то тут не так. Или шеф не хочет самолично светиться. Или там не чучмек, а много чучмеков, и они идут на разведку боем. Это еще нормально, если хорошо бой изобразят, – оценят. Бить – не убьют, а стрельба вроде сообща запрещена. Плохо, если того чучмека, толком неизвестного, «втемную» щупают, а он ни правил не знает, ни жалости и меры. Здесь давно уже не грохают по одиночке: все поделено, капиталы вложены огромные, рисковать, шуметь, привлекая раздражение ментуры или еще кого, не нужно. Давно договорились все дела решать внутри крута.
Решили грузины в прошлом году обособиться и расшириться, сказали вслух. За сто километров от города состоялась встреча: семнадцать грузин похоронили там же, плюс десять своих. На место ингуши пришли, вместо грузин, заплатили взнос, начали работать. Здесь вон «Космос» торчит, здесь вокруг элитные рестораны, казино, бары, несколько банков и совместных предприятий. Все платят за охрану и покой, если сами не на зарплате, и все требуют: никакого шума. А их посылают шуметь.
Такую непонятную ситуацию ребята эти не сразу составили, сперва каждый осторожно мямлил, потом решили не темнить и не бояться, что сосед шефу чьи-то сомнения воспроизведет. Они шли в связке, надо было друг другу доверять. Но не свалишь же в сторону, кто поручится, что их сейчас не пасут? Дорогу указывали прямую, сворачивать не разрешили. Иди и убей, затем на хазу. Все. И идти надо, но с максимальной осторожностью и предусмотрительностью.
На том и порешили. А когда Волк, среди своих пока Пентюх (считали, на Волка еще не тянет), попробовал чуток, для расслабления, на пару фраз приклеиться к чувихе на трамвайной остановке, ему второй, Хохол, дал пинка под зад. Грубо, на глазах у толпы.
– Девчонка, бросай петухов своих, айда с нами! – говорил в этот момент Пентюх, а два мужика-иностранца рядом с девкой обеспокоенно прислушивались. – Да ты че, сдурел?! – обернулся Пентюх на поджопник.
– Заткнись и иди, – сказал озлобленный Хохол. – Забыл, что не на прогулке? Если за нами слежка, всем по ушам раздадут. Кобель хренов, ты лучше плюшевого зайчика себе купи, на нем учись.
– Дрочить, – добавил для ясности второй приятель.
Так, почти без эксцессов, шли на дело. По переходу под проспектом Мира, направо мимо высотного отеля, фиолетового и мрачного в дождливых сумерках, наискось через улочку к сгрудившейся куче трех-четырехэтажных гостиниц под общим названием «Колос». Погодка была тоже не под настроение боевое. Тучи висели, как и в несколько предыдущих дней, вроде уже все тепло высосали, землю, и строения, и людей застудили. И лишь временами роняли мелкий дождь, старательно вымачивающий все подряд. Зябко, смурно, мокро, кругом грязь и лужи.
Пока шлепали по лужам, выискивая корпус номер четыре, у всех башмаки хлюпать начали. Людей было мало, а бабуси с внуками от троицы в кожанах поспешно удирали. Лишь пьяненький дворник, с грохотом опорожнявший урны, показал с третьей попытки нужное направление.
Когда дом определили, двое встали в кустах, покурить укромно. Третий сбегал на разведку: номер девять (данные шефа) размещался на третьем этаже, под крышей, жилец действительно сидел в нем и кого-то ждал, – Пентюх услышал, как коридорная принесла жильцу ужин из местной забегаловки.
– Так чего? Может, подождем, пусть налакается, – предложил Пентюх.
– Не пойдет, валандаться некогда. Сказано же, быстро сделать его, – отмел Хохол, скорый не только на поджопники.
Он вообще был среди них самым злым, «крутым», как это у них величалось, Третий, пока без кликухи, Петька, славился зато рассудительностью.
– Ну а как вламываться будем? Можно красиво: с крыши на его балкон спрыгнуть, вон там, вроде, и расстояния небольшие. Я лично прыгну, – бодро сказал Петька.
– Мокро, дурень, скользко. Да и выдрючиваться незачем, – ответил Хохол. Пентюх тоже осуждающе закивал.
– А если отвлекающий маневр? Пожар маленький на первом этаже, чтобы все сбежались. Или вызвать бабу заказную, пусть к нему вломится, как бы по ошибке. А мы ее охрана, мол, что за ништяк? Плати за вызов!
– В общем, не фиг нам болтать, мужики, – сказал устало Хохол. – Чем проще, тем надежнее. Не время что-то придумывать, дело лишь запортачим. Просто втихую поднимемся, вон там, по пожарной лестнице. Пентюх разобьет окно с другой стороны дома, чтобы дежурная по этажу ушла из коридора. А сами по-быстрому вышибаем дверь, режем мужика и обратно по лестнице. Как план? – Хохол оглядел их:
– Нормально. Только решать надо, кому чего делать. Кто на шухере в коридоре останется? Кто дверь ломает? Кто вторым влетает и режет? – вставил Петя.
– Я режу. Ты, Пентюх, ломаешь, ты самый толстый, а он на шухере, – сказал Хохол, видимо, мысленно примерив верховодство.
– О'кей, парни. – Пентюх глубоко вздохнул, подобрал с земли булыжник, засунул в карман куртки и пошел за угол. Двое оставшихся замерли наизготовку у пожарной лестницы. Услышали глухой стук камня о пожарную лестницу и последовавшее матерное восклицание, – Пентюх с первого раза в окно третьего этажа не попал. Затем грохнуло стекло, зазвенели осколки об асфальт, прибежал Пентюх, и все полезли по ржавой лестнице.
Удача – фарт им сегодня шел, форточка была открыта; они без шума и треска вошли в коридор с площадки, на цыпочках подкрались к нужной двери. Двое встали по сторонам, оба с ножами в потных руках, Пентюх отошел на два метра, сокрушенно оглядываясь (места для разбега не хватало), и кинулся на дверь. Дверь была не на запоре, легко распахнулась под его тушей, и он влетел беспомощной грузной птахой в черное нутро комнаты, врезался рожей во что-то очень твердое и отрубился.
Ему лили в грубо раздвинутые мокрые от крови губы коньяк. Он открыл глаза, – какой-то азиат присел над ним, ухмыльнулся. Пентюх не сразу сообразил, что лежит на полу.
– Больно, да? – весело спросил азиат. – Это ты на мое колено ненароком напоролся.
– Сука, – сказал Пентюх по привычке, пытаясь оглядеться.
Азиат встал, опустил подошву огромного башмака с толстой жесткой резиной ему на лицо и резко крутанул. Боль стрельнула, дикая, пульсирующая, но сознания Пентюх не терял, – услышал щелчок, нижняя челюсть как-то вдруг онемела и стала наливаться свинцом.
– Я тебе челюсть сломал. Чтобы не ругался. Ты говорить не пытайся, опять больно станет, – объяснил азиат. – А теперь вставай.
Пентюх не сразу встал, голова кружилась, болела, подкатывали из живота тошнотворные толчки, но выпрямился и огляделся. В комнате было тускло, лишь у стены горел красный торшер. На узкой кровати сидели спинам к стенке два его приятеля. У обоих головы бессильно свесились на грудь.
– Вы-ру-бил? – по складам, адски гримасничая от муки, спросил Пентюх шепотом, пытаясь стереть с губ пузыри крови.
– Ага, обесточил. Сейчас тащи их наружу, тем же путем, как вошли, через пожарную лестницу, – сказал ему азиат.
Азиат больше не улыбался. В руках ничего не держал, но Пентюх чувствовал селезенкой, что бои устраивать ему лучше не пытаться. Взял под мышки одного, Петю, потащил на выход. Азиат вежливо открыл ему дверь, сопроводил до конца коридора, ловко отпер дверь на площадку пожарной лестницы – опять в форточку (хоть и большую) Пентюх с товарищами уже не пролез бы.
– Тащи второго, – приказал азиат.
Пентюх сделал требуемое. Выдохся, пот катил, смешиваясь со струйками крови, по лицу. Ему было непонятно, как спускать приятелей вниз по лесенке, бесчувственных. Он вопросительно посмотрел на азиата. Тот пожал плечами и пнул лежащего на площадке парня. Тело нехотя перевалилось за край, исчезло внизу. Легкий мягкий удар. Пентюх бросился ко второму телу, это был Хохол, попытался как-то прикрыть, защитить от врага. Вдруг сдвинул Хохлу голову, та странно и легко болтанулась. И только теперь дошло до неудачного громилы, что у приятелей его сломаны шеи, они мертвы.
Азиат за шиворот оттащил Пентюха, сам сбросил и второго. Потом поставил плачущего Пентюха на край площадки.
– Как звать? – спросил.
– Гри-ша, – медленно сказал Пентюх.
– Гриша, тем, кто послал, скажи: он ждет и дальше их для беседы, – и азиат изящным пинком в грудь опрокинул парня в черную пустоту.
Что-то спасло Гришу. Как кошка, извернувшись телом, он успел приземлиться ногами и руками. С ногами что-то случилось, захрустели, как стебли кукурузы, в щиколотках. Так и остался лежать рядом с трупами, но зато был счастлив: живой! И почему-то не терял сознания, видел, как «чучмек» докурил, затем бросил вниз с площадки окурок. И тот долго-долго летел желтым светлячком, кувыркаясь и мигая, к нему…
Гришу подняли и перенесли в «тачку» минут через десять. Это были свои, сам шеф помогал тащить. Оставили лежать на заднем сиденье, рядом с мертвяками. Гриша завыл, попытался отодвинуться. Шеф, мужик Коля по кличке Ржавый, сказал с переднего сиденья, следя за его дерганьем:
– Ничего, потерпишь, не убудет Я же и сам не знал… – Коля сокрушенно помотал головой.
Гриша тоже устал кивать, в который раз за ночь вырубился, уткнулся в трупы лицом и замер.
Коля Ржавый, пребывая в шоке, растерявшись, попробовал поговорить со своим шофером, тихим и исполнительным парнишей. Шофера пока что трясло мелкой дрожью.
– Понимаешь, вчера с утра мне домой звонят. Я телефона никому не даю, от греха подальше, а тут нагло, бесцеремонно, спозаранку… – На этом месте Ржавый остановился для длинного ругательства. – Вежливый такой чувак обращается ко мне запросто, будто мы кореша с детства. Давай, говорит, загляни ко мне завтра. А то ошибки допускаешь. Это я, Ржавый, которого уважают, которого чечня обходит, сам Сумеречный за руку здоровкается, я должен по его зову куда-то поспешать. Главное, ни одного сигнала не было, что дорогу перебежал кому или, там, прокол. В говнище не вляпывался, словом. Говорит, он такой высокий, падла, брюнет лет тридцати с азиатской внешностью. Ну, понимаю, еще один чабан с Кавказа подвалил, пухлой шишкой себя ставит. Думаю, мои орлики его без дыма сделают. А этот сука трех юнцов уложил, глазом не моргнул. Будто чокнутый. Я сегодня с утра спрашиваю у ингушей, слыхали ли про такого, куратором называется. Они хохочут, слышали, говорят, умный такой, паря, всем советы раздает. Толком ничего не объяснили. Слушай, Васька, пошли сами его сделаем, – вдруг решил Ржавый.
У шофера округлились глаза. Косясь на трупы позади себя, он вжался в подушку, пальцы побелели, скрючившись на баранке, отрицательно помотал головой.
– Ржавый, никуда тебе идти не надо. Я здесь, вылезай и потолкуем, – сказали в приспущенное окно машины, чуть ли не в ухо шефу.
Кто и где, Коля не соображал, выхватывая пистолет, нажимая на дверцу, выкатываясь из машины. Тут же его подсекли, прижали, вышибли оружие. Он прокатился еще, отпущенный, а мужик сел, привалился к машине, даже не уронив сигареты изо рта. Поднял пистолет Ржавого, разрядил, забрал обойму и патрон из ствола, кинул пистолет лежащему Ржавому.
– Не дергайся ты, не надоело? Скажи шоферу, чтоб не чудил, все равно опережу, – предложил азиат.
– Ну, говори, – поразмыслив, решил Ржавый.
Чтоб не позориться, он тоже сел на задницу, прямо на мокрой земле – зад холодило.
– Ты как дурак действуешь. Я что, иду войной, что-то требую? Я тебе пользу предлагаю, сотрудничество. Каждому только прибыль и никаких минусов. Будем встречаться раз в месяц. Буду предупреждать, где засада, кто кинуть может, где какое дельце зреет. И все, что скажу, сбудется. Быстро убедишься. От тебя требуется малость – во-первых, с каждого дела по моему наводу процент. Во-вторых, если будешь в курс иногда вводить по положению дел и прочее – тоже должником не останусь. Идет?
– Ты мент? – спросил Ржавый, пытаясь разглядеть лицо противника.
– Нет, Я куратор. Ну, если подробнее, связник между двумя командами. За мной есть своя команда, и я сам за себя, если ты про это спрашиваешь. Я ни от кого не завишу и я всем нужен, польза большая. За информацию ценят многие. Если еще раз попытаешься «чучмека сделать», как ты выражаешься, то тебе уже другие по крыше постучат. Ты, Ржавый, тоже под Богом: жена, сын, сеструха Шурка, брательник и отец под Рузой. Что не так со мой, они все в один день лягут. Веришь?
– Пока верю, – сказал Ржавый. Достал сигареты, закурил.
Понимал, что, не проверив, дергаться никак не стоит. Азиат на его движение не среагировал, значит, уверен в себе, – с прикрытием, конечно, работает, – так решил Ржавый. Проверка будет, а пока можно отношения нормализовать.
– Так как кличут тебя? – спросил у азиата.
– Не помню, – ответил тот беззлобно, – зови куратором. Не ошибешься.
Их разговор подошел к концу. Вскоре «опель» Ржавого исчез вместе с хозяином и трупами. Азиат встал с корточек, аккуратно отряхнулся. Зашел обратно в гостиницу, но не в девятый номер, а в одиннадцатый, где он на самом деле остановился. Посидел в кресле, выпил рюмку водки. Зазвонил радиотелефон.
– Эй, Тахир, где пропадаешь? – спросил женский голос. – Я тут с подружкой набралась на банкете «Европы Плюс», спасай нас!
Голос был действительно пьяный, ему слышна была и музыка, и чужие пьяные крики и смех.
– Ты где, Марина? – спросил он у жены.
– На Новом Арбате, ну, там же, в клубе…
– Хорошо, через полчаса заберу.
– А ты сегодня на ночь останешься? – капризно спросили в трубку.
Тахир не ответил, спрятал радиотелефон во внутренний карман, собрал в «дипломат» все вещи, пошел на выход. Оставил у вахтера ключи, пешком прогулялся до стоянки у отеля «Космос». Охранники выгнали ему серый БМВ. И он поехал за пьяной женой.
Глава 2
СВОЙ СРЕДИ ЧУЖИХ
Куратором он работал третий месяц. До него на этом месте успели поработать двое. Ваня, сорокалетний служака с пятилетним опытом Афгана и десятилетней выучкой оперативника, пропал с концами, проработав меньше месяца. Это был 92-й, на этот момент ни одна мафия не соизволила идти на серьезный контакт, не говоря уже о полноценном сотрудничестве. Контора, как это называлось по-свойски (а официальные «кликухи» у гэбистов нынче менялись, как и шефы, раз в полгода) провела ответные акции – громила, как медведь, всех и вся, кто мог участвовать в уничтожении куратора номер один. Пострадали паханы и шестерки, склады и счета, поскольку уважение и авторитет конторе приходилось нарабатывать почти с нуля.
Впрочем, не был Ваня (Тахир его уважал и почти любил) самым глупым, – та же участь ждала первых во всех районах столицы. Второго куратора Тахир не видел, его самого перебросили в Нагорный Карабах, где он занимался довольно грязными делами, успев повоевать ровно по месяцу по обе стороны поля боя. Затем были вояж в Чечню и короткий отдых в охране парламентских делегаций, выезжающих «за бугор».
Когда поставили куратором, сказали невнятно, что номер два зарвался сам. Вероятно, это означало, что его убрали не уголовники, а контора. И это было предупреждением Тахиру.
В общем-то, нынешняя работа означала для майора Нугманова низшую точку падения, начавшегося в его карьере три года назад.
После окончания высшей школы (сокращенный двухгодичный курс для курсантов с высшим образованием), он успел пройти практику в том же Афгане, год в диверсионных частях. Затем был переброшен в Москву, прошел переквалификацию в спецназе, готовился для «Альфы», но очередные масштабные пертурбации забросили его в группу по борьбе с организованной преступностью. Он имел тогда младшего лейтенанта, служил в низах, удивленно наблюдал как теряют погоны и головы его слишком ретивые начальники, стартуют в командные кабинеты слишком хитрые (может быть, умные, но Тахир считал их хитрыми), уходят из конторы богатыми слишком жадные и предприимчивые.
Настали те самые «смутные времена». Он все еще никак не проявлял собственного разочарования, обиды, растущего неверия. Не промышлял, как большинство, безропотно шел на любое дело, не задавая вопросов и не снимая дивидендов. Чем лучше он выполнял приказы, тем грязнее и страшнее они звучали, и настал момент, когда его поместили в «крайние». Это было очень давно, когда оказалось достаточно одного звонка из Алма-Аты, от родича, чтобы в МГБ его приняли с распростертыми объятиями. Родич все еще здравствовал и руководил на родине, а его человек, «ставленник Казахстана» (каким в глазах московских гэбешников, да и в личном деле, наверняка, представал Тахир) вызывал недоверие, вызывал неприязнь, и его стали все чаще и чаще использовать «по-черному»: во всевозможных провокациях, акциях устрашения, для контактов с мафиози, с экстремистами разных мастей. На нем накопилось за год-другой столько «грязи», что в открытую брезговали некоторые сослуживцы.
Звучит смешно и нелепо, но Тахир чуть ли не последним в конторе (в своем отделе) догадался, что такое с ним делают. Но молчал и терпел. Хотя мог бы рассказать много – о том же Карабахе, о погромах в Баку, о Прибалтике, о Тбилиси, о торговле оружием и наркотой, и его познания по прошествии времени стали внушать серьезные опасения начальству. Никто не мог понять, почему он «всегда готов», не отказывается, не возмущается, хотя список заслуг и наград давал уже право голоса, – а Тахир не мог возражать, считал себя солдатом, а приказы солдатами не обсуждаются, и Тахир твердил себе (когда другие смеялись над ним), что не его дело рассуждать, оценивать, «философствовать», надо быть верным присяге и выполнять служебный долг.
93-й год стал годом перемен в его мировоззрении. Он уже не мог заставлять себя не рассуждать, не противиться, не оскорбляться – и не презирать людей вокруг себя. Оставалось терпеть, но с каждым месяцем, с каждым делом становилось очевидней – света в конце тоннеля, хотя бы оконца, любого лаза из черной, залитой кровью пещеры для него нет, не предусмотрено. Впереди тупик, а в тупике ждет человек со стволом, из которого в затылок Тахиру пустят пулю. Сколь близок этот выстрел, он не знал, надеялся, что немного времени на маневр ему еще отпущено.
У него украли родину. Вскоре после свадьбы (которую сыграли в Москве, в общаге) и после рождения сына они с женой случайно приехали в Алма-Ату, в декабре. Он тогда уже учился в высшей школе, Марина – на журфаке МГУ, – и нарвались на знаменитый погром. То, что потом писали в газетах о сотнях напившихся студентов, об инсинуациях снятого с поста Кунаева и его сподручников, – все было туфтой. Они видели, что шла резня, – резали русских, каковыми посчитались все славяне в этом городе. Верно, что сами казахи-алма-атинцы были в шоке, поскольку до того ни малейших видимых предпосылок к конфликту не было. Но это так всем казалось. Всем простым и уверенным в себе (благо, лишних знаний не отпущено) советским людям.
Тахир сам «отработал» трое суток на площади Брежнева, у Дома правительства, ловил, вязал и избивал, иногда сам защищался от нападений, иногда спасался. Студенты из Казгуграда (студенческого городка в верховьях Алма-Аты, чье население на девяносто процентов состояло из аульской неграмотной бедноты, ненавидевшей и сам город, и власти; и пришлось уже Тахиру вникать: сами они, восставшие, были выходцами с нищего севера, племена так называемого Младшего Жуза, веками воевавшего с южным, оседлым и богатым Старшим Жузом) действительно шли под крики об оскорбленном национальном чувстве – как же, русского Колбина вместо татарина Кунаева поставили, но их ярость, бешенство, жажда крови не имели никаких видимых объяснений. Тахиру разъясняли «умные люди», что Кунаев был ставленником южан и северяне требовали прихода своего, – а им был молодой, свежеиспеченный Председатель Совета Министров Назарбаев. В результате через пару лет идиотского маскарада с Колбиным он и пришел к власти. Но уже все в столице увидели кровь, видели, как раздирали, топтали, давили и жгли славян. Казахи запомнили, как на площади войска (советские русские войска) избивали и бросали мертвыми в штабеля на грузовиках их детей, – и забыть это, особенно в смутное, злобное, яростное время, было бы невозможным усилием. Уже не вытравить.
…Им тогда пришлось остановиться в гостинице. Его мать не пустила Марину на порог, отказалась взглянуть на ребенка, – и Тахир, сам же вознегодовав, наорал и замахнулся на жену, когда попыталась словами (ругательными) излить обиду на его мать. А с утра мимо гостиницы шли эти толпы, орали, пара милиционеров, избитых, в лужах крови валялись у входа в гостиницу. И все ждали, что юнцы ворвутся сюда. И было очень холодно в то утро, – плакал месячный Тимурка, а Марина не могла этого заметить, сама ревела и кричала. У нее пропало молоко.
Он запрещал, а она улизнула, вечером побежала куда-то. Он за ней. Оказалось – в госпиталь, подружки сообщили, что ее детдомовский приятель убит. Живой был тот Валерка, просто работал парикмахером в ателье на Тимирязева – как раз напротив КазГУ и комплекса общежитий. Днем ничего не понял, не удрал, вечером, после смены, на него навалилась толпа, бритвенными лезвиями исполосовала лицо и тело (выглядело страшно, хотя по сути, как вслух заметил Тахир, парню повезло – и глаза, и нос, и уши, и подвески мужские, все осталось торчать, лишь кое-что для прочности подшили). А парень, увидев Тахира, забился в корчах – шок был у него, решил, что азиаты пришли дорезать… Он сказал жене, что тот немного свихнулся, а Марина закричала: «Я ведь тоже боюсь! Я всех здесь боюсь! Кто из казахов нормальный? Кто не набросится? Ты знаешь?..»
А Тахира не надо было убеждать, сам был потрясен. Они уехали, как только его сняли с оцепления, перед тем Тахир нанес визит родичу. Послушать оценку событий. Ушел из гостей в еще большем ужасе: пожилой и мудрый дядя, попивая чаек из пиалы, выхватывая куски мяса и теста из кисе с бешбармаком, говорил (в 88-м году!), что Союз неминуемо развалится, что русские теперь побегут из Казахстана, а здесь начнется открытая схватка между родами, кланами, жузами и прочей феодальной херней. За власть. То есть, сам феодализм воцарится в Казахстане, его никто не искоренил, не отменил, просто тайное станет явным, отшвырнув все эти идеологии и партократии. Уйгурский дядюшка посоветовал племяшу уезжать в Европу, в Москву, там будет тяжело без родни, связей, поддержки, но будут надежда и нормальная жизнь. Ошибся дядя, сильно ошибся, теперь Тахир это мог сказать точно…
«Где сейчас хуже? Где страшнее и гаже? – думал он, проезжая по ночной Москве. – Там распри и интриги кипят в верхах, а население более-менее спокойно. Здесь верхи в покое, а именно на улицах идет война…» Главное, Тахир тоже был из низов и уже вляпался в дела, от которых можно было или хохотать истерично, или вешаться.
Он начал работать куратором, через неделю оценил место и условия работы – они были изначально гибельны. В конторе его «списали» (официально уволили), объяснив это конспирацией. Запретили пользоваться служебным кабинетом, формой, табельным оружием, удостоверением. Он как бы стал для конторы «нежелательным гостем», оставаясь при этом на деле сотрудником, выполняющим ответственное задание. Связь осуществлялась через цепочки диспетчеров.
И Тахир сам не был уверен, есть ли еще те списки, в которых он продолжает числиться майором службы контрразведки. Как говорят гэбисты и менты, его лишили «крыши», защиты, покоящейся на неотвратимом возмездии, и привыкать к «обнаженной натуре» было трудно, больно.
Но он впервые за все годы получил полную свободу действий, свободу передвижения, личную инициативу и возможность реализовать собственные идеи. Контора ждала от него информации – и денег (!). Давала ему информацию и спецтехнологии, убежища и изредка огневое прикрытие (обычно – взвод тупых омоновцев, готовых радостно крушить все и всех).
По своей инициативе, смутно представляя – зачем, Тахир пошел на опасное дело: прикрыл при удобном случае мальчика-программиста из мафиозного банка, мальчик поставил ему в укромном месте Ай-Би-Эм Пи-Си с великолепной программой подбора ключей к системам компьютерного архива родной ФСК. Сперва Тахира интересовало – есть ли где его имя, жив ли он официально? Себя не нашел, тогда и решил заняться «самозащитой» – собирать все исходные материалы по своей кураторской деятельности. Порой, конечно, не ограничивался этим, хотя паренек (которого Тахир убирать не стал, хотя так было проще, а отправил очень далеко – в Сингапур, где таланты были оценены достойно, – паренек не жаловался) предупреждал об опасности бесцеремонного «обшаривания». Так могут и источник вторжения проследить. Но Тахир уже решил, что скоро сам свою точку ликвидирует, – компромат у него был серьезный, как и алиби для себя.
Он пытался этим летом (в июне) отработать вариант с возвращением в Казахстан, сгонял «инкогнито» для разговоров с несколькими влиятельными знакомыми. И его приняли за «российскую утку». Сперва вежливо, с азиатской ласковой надменностью, рассказывали, как много в Алма-Ате безработных кэгебешников, потом, наконец, намекнули, что надо бы Нугманову Тахиру доказать «лояльность» на деле. Им многое непонятно в московских делах, и много было бы полезным и поучительным для младшего казахского брата. Он думал сутки, потом решил сотрудничать. Ничего не подписывал, просто иногда составлял что-то вроде комментариев или «повестей» о событиях и операциях своей конторы.
Сразу после возвращения на него вышло ведомство Примакова (внешняя разведка), тамошние коллеги-соперники были хорошо информированы о его невзгодах и проблемах, предложили ряд своих услуг и защиту. Но с ответным шагом – работать на них по направлению его знаний о Казахстане (на самом деле он ни фига не знал о Казахстане, и они это понимали, – их дальним прицелом была ФСК). Тахир пошел и на это: во-первых, защита нужна была, как никогда, во-вторых, надеялся поводить их за нос и вовремя свалить из Москвы, не успев предать свою контору. Контора уже предала его, но он на ответный жест не мог пойти.
Так он стал «двойным агентом», что достаточно привычно в определенных кругах госбезопасности. Но он-то был контрразведчиком, работал по мафии, ему в новинку игра оказалась (и плохая ориентация в этой игре была плохим признаком). Кризис жанра наступил, когда на него вышли узбеки с предложением работать на них, – в долбаной Алма-Ате произошла утечка о его переговорах. Он согласился, в душе все проклиная. Ведь явно зарвался, а обратной дороги нет.
И куда ему обратно? Если он родом из Советского Союза, а такой страны больше нет и не будет. И казахи, и узбеки работали пока плохо, непрофессионально, в любой момент его могли «засветить» (если не сдать – там хватало междуусобных трений). Настоящий тройной агент – это элегантный космополит, живущий где-нибудь в Париже или Западном Берлине и беспристрастно торгующий информацией без различий на своих и чужих. Тахир был грязным агентом, он значился в списках убийц в трех странах Прибалтики, подлежал аресту также в Грузии, Украине и Азербайджане. В общем, никак не годился в шпионы.
«Жаль, что я не очень умный, – думал Тахир, заодно поглядывая на дорогу за собой, но пока ничего похожего на слежку не обнаружил; он кружил по своему району, инспектируя, нет ли где незапланированных проблем. – Отвлеченно рассуждая, из моей ситуации можно извлечь и выгоду, и выход красивый, неожиданный соорудил бы. Выход может быть вниз и наверх. Наверх не пойду – не умею мыслить „политически“, вниз – не хочу, да и как здесь упрятаться… Нда, все-таки именно вниз придется. Вот Сашка, одноклассник, тот был голова, тот бы придумал, кто я, где я и куда мне лучше деться. Жаль, шлепнулся со скалы».
У него было около двадцати берлог по городу и в окрестностях. В том же «Колосе» и неподалеку в таком же комплексе «Турист» на каждую ночь заказывалось по номеру на подставное лицо, обязательно новый. Было несколько адресов от родной конторы, надо было лишь подключиться с небольшой планшеткой – на ней высвечивались точки по условной карте города, обозначая явочные квартиры. Зеленые – свободные, красные – занятые на сегодня под чьи-то операции. Но прикрытием конторы он давно не пользовался (разве что с бабой на несколько часов заваливался). Контора, молчащая с месяц, могла созреть и наточить зуб, – несколько последних операций, заказанных ему, майор Нугманов либо сильно откорректировал, либо даже спустил на тормозах, сообщая, что, увы, сорвалось, не владел объемом информации, и прочую лабуду.
