Текст книги "Черный альпинист"
Автор книги: Юрий Ищенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)
Глава 2
МЕРТВАЯ ТУРБАЗА
(Продолжение)
Мощный «лендровер» пробился к турбазе в темноте сквозь снегопад. Фары забивались снегом, очистители не успевали скидывать вороха снежинок со стекол, так что сидящие в машине чувствовали себя слепыми и отрезанными от всего мира. Лишь когда передние колеса наехали на валявшуюся у ворот железную вывеску и металл застучал о крыло автомобиля, Пабст вылез, побродил, выясняя причину шума, затем весело крикнул:
– Ну все, добрались!
Марина, не дожидаясь помощи, схватила сумку и полезла наружу.
– Посиди внутри. Мне надо сторожа найти. А то может пальбу по нам открыть. Он ведь только бандитов или Альпиниста в гости ждет, вооружен, – предложил Пабст.
– Нет, надоело, пошли вместе.
– Ну ладно. Вот где-то здесь, у реки, директорский дом, туда нам и идти. Ведь ни хрена не видно! – Пабст зашагал, подхватив ее сумку первым. «Лендровер» остался у ворот с работающим мотором и включенными фарами – так казалось спокойней и безопаснее.
Стучали и пинали в дверь домика. Никакого шума или голоса в ответ. Пабст пнул посильнее, дверь распахнулась сама. Пабст вынул из кобуры на бедре пистолет и исчез в коридоре. Марина захотела тоже вооружиться своим газовым, но ей вдруг показалось, что сцена становится смешной. Борис щелкнул выключателями, электричество отсутствовало. Зажгли несколько свечей – они уже стояли в подсвечниках в разных углах комнаты. Видимо, перебои были часты.
– Где-то повалило столбы электропередачи, – предположил Пабст.
Она присела на стул, ждала его действий.
– Посиди здесь, я поищу приятеля. Он или в номера ушел на перинах дрыхнуть, или к холодильникам в подвалах столовки. Там еще можно провизией запастись. Только не уходи никуда и никому не открывай.
– Кому никому? – удивилась Марина.
– Никому, кроме меня. На окнах ставни, на двери за мной запор спусти. Никто не проберется.
Он ушел и отсутствовал полчаса. Марина курила, устроившись поудобнее на железной узкой кровати с грязными наволочками подушек, вонючим шерстяным одеялом, думала о том, что ей рассказал Пабст. В комнате было холодно – а у печки лежали приготовленные для растопки дрова. Она занялась огнем.
Борис ввалился к ней и Гульназ в общагу, где подруги вместе прятались от неведомых врагов. В роскошном костюме с букетом роз, коробкой шоколада, бутылкой кокосового ликера. Сказал что должен рассказать ей правду. Когда выпили и Гульназ ушла спать к соседкам-ткачихам (это была общага АХБК, где когда-то работала Марина), он приступил к делу. Объяснил, кто есть на самом деле Черный Альпинист и где его можно встретить. И она поверила.
Даже показалось, что ждала этой новости, готовилась, сама не осознавая, к такому повороту о том, что Сашка, тот самый красавец и весельчак, с которым довелось провести один день и одну ночь, которому отдалась, которого убил в горах ее нынешний муж Тахир, – он жив, стал сумасшедшим и ищет ее, Марину.
Она всегда считала, что Тахир сам хладнокровно заманил и убил Сашку. Потому что Сашка предъявил на нее права. Потому что она предпочла Сашку. И Тахир подло, вероломно убил своего друга и ее возлюбленного. Так она и сказала Борису Пабсту, попивая ликер. Борис кивал, говорил, что и по их данным все в этой истории произошло именно так. Просто могущественные покровители помогли тогда Тахиру уйти от ответа, от суда и тюрьмы, укрыли в Москве. А Сашка не погиб, выжил, но, судя по последующим событиям, потерял рассудок. И, возможно, она окажется способной вернуть Сашке память, вернуть разум. Остановить и спасти Черного Альпиниста.
– Где он?! – вскричала нетерпеливо подвыпившая Марина.
– Там, на турбазе «Алма-Тау», где же еще, – отвечал ей с жаром Пабст.
– Отвези меня! Помоги найти его! – Марина перешла на «ты», потому что Борис стал другом, так ей показалось.
– Да, завтра же, если с работы отпустят. Найду машину помощнее, чтобы пробиться, отпрошусь на сутки и заброшу тебя. Там сторожит турбазу мой друг, военный. Он поможет…
И на следующее утро она не передумала, наоборот, уверилась, что все осталось при ней: ее любовь к Саше, решимость спасти его. При том журналистка в ней не дремала, – Марина прихватила с собой видеокамеру, фотоаппарат, запас кассет, Пабст был не против, лишь взял слово, что он на ее снимках будет отсутствовать. Набрала барахла и еды, которые могли понадобиться.
По дороге сюда они едва не загнулись: грунт обледенел, стал скользким от начавшегося снегопада, – машина шныряла из стороны в сторону на узкой полоске, как кусок мыла по мокрому кафелю. Последние полгода дорогу не расчищали и не крепили; где-то она частично осыпалась, обвалилась, и «лендроверу» пришлось ползти на двух колесах, а вторая пара вхолостую вертелась над пропастью; иногда уклон размытого полотна достигал тридцати-пятидесяти градусов, машина из последних своих английских сил цеплялась за камни и кусты покрышками, чтобы не съехать в обрыв, где в черно-белом снежном хаосе ворочала валуны полноводная река. Натерпелись, накричались, напрыгались по осыпям, каменным завалам, снежным заносам…
А Пабст бродил, стуча зубами от холода и раздражения (и еще немного – от страха), по пустой ночной турбазе. Ведь, по плану, их должны были ждать, один из сторожевых должен был встретить в домике директора, снабдить едой, снаряжением для Марины, поскольку ей было уготовано путешествие к Жингаши, к коттеджу Евсея. И вот ни человека, ни света, ни тепла, ни еды и снаряжения, ничего. Он залез по болтающейся лестнице на контрольный пункт, на третий этаж административного корпуса – тоже никого, лишь следы и запахи пьянки, подпаленные кальсоны на трубах, пепел на полу, ветром из печки выдуло. Разбросанные гильзы, патроны, гранаты, карты, бланки с донесениями для Талгарской базы. Радиопередатчик был разбит – и, значит, убраться отсюда с утра, на вертолете, стало невозможно.
Пошел к туристическим корпусам, бродил по этажам, по коридорам: он уже понимал, что дело не в разгильдяйстве и даже не в запое. Что-то случилось. Но нельзя же было удрать, ничего не выяснив, и Борис продолжал обход, ожидая в любую секунду нападения маньяка. Под курткой рубашка совершенно вымокла, по лицу струился пот, во влажной ладони неприятно скользила рубленая рукоятка «Макарова». Вышел опять в темноту плаца, снег перестал валить, лишь слабая поземка обметала сапоги, крепчал морозец, стягивая кожу лица кристаллами инея.
Нашел то, что искал, у реки. Сперва услышал тявканье, осторожно подошел к берегу, – несколько мелких теней шмыгнули через реку по камням, одна тень осталась, отскочив в сторону от него. Он медленно подошел, разглядел лисицу. С морды ее что-то капало, она возбужденно вертела хвостом, не желая уступать ему. Скалила зубы. Он замахнулся – зверюшка отскочила подальше и опять затаилась в снегу. А он подошел к полуприсыпанному трупу с объеденным лисами лицом – без глаз и рта. Набрался духу, присел, поискал документы в карманах – нашел, это был сержант Геннадий Бутучел. Ощупал тело: холодное, стылое, изгрызли сержанту руки, искромсали куртку и рубаху на животе, добираясь до вкусных потрохов. Судя по осмотру, его не пристрелили – значит, не работа полковника Нугманова. Его заломили по-медвежьи, сломан хребет, вывернута шея, неестественно торчит башмаком к плечу левая нога, это были приметы убийств Черного Альпиниста. Седьмой труп, оставленный им на брошенной людьми турбазе.
Пабст запаниковал, побежал к дому директора. Отсидеться в безопасности, греться и думать – что же делать дальше. Хватило ума сбегать по пути к машине, выключить мотор. Мороза «лендровер» не боялся. Достучался до Марины, вошел, сразу опустив за собой запор. Старался на нее не смотреть. Ему нужно было время, чтобы прийти в себя.
– Пропал твой сторож? – насмешливо спросила Марина.
– Да, удрал, подлец, – кивнул он. – Все бросил, меня не дождался. И это кадровый офицер, ети его матушку…
– Что делать будем?
– Уедем прямо сейчас, – вдруг предложил Борис.
– Но это глупо. Мы сюда засветло ехали, едва пробились, как не угробили машину и себя, непонятно. А ты ночью хочешь назад? Главное, я-то никуда не собираюсь уезжать. Я останусь и буду ждать, буду искать.
– Я тебя втянул в историю. Я не могу тебя охранять вместо своего приятеля, не могу остаться. А если что с тобой? Я себе не прощу. Пожалуйста, поехали вместе, переночуем и обратно в город.
Марина равнодушно покачала головой: решения не изменила. Борис помолчал что-то прикидывая в уме, затем встал и опять натянул мокрую куртку.
– Ладно, пройдусь еще. Еду раздобуду, пара одеял не помешает. Жди меня.
– Можно с тобой?
– Нет. В коридоре еще дрова есть, растопи лучше, чтобы сварить чего.
Он оттащил труп Гены с видного места, подальше за речку, завалил снегом и мокрыми камнями со дна речного, чтобы лисы не добрались. Взял в солдатской кутузке фонарь, прогулялся за сотню метров по тропе к перевалу – искал второй труп. Но ничего не обнаружил. Он прикидывал, как ему поступить, горечь подступала к горлу. Вдруг решил, что увезет утром Марину с собой вниз, в город. Сразу полегчало, повеселел, даже меньше психовал от ожидания нападения Черного Альпиниста.
Набрал в холодильниках и ящиках на продовольственном складе консервы (икра, компоты, фаршированные перцы, ветчина), брикеты сливочного масла, мерзлые буханки пшеничного хлеба, несколько тушек кур, шоколадные конфеты и заварку для чая. Прихватил три бутылки «Каберне» – видимо, солдатня сухим вином пренебрегла. А чтобы все унести – нашел удобный станковый рюкзак «ермак», ботинки для Марины, горные и 37-го размера, а то она в сапожках намучилась сегодня. Решил взять в подарок ей роскошную альпийскую куртку на гагачьем пуху. Вообще, на складах можно было найти что угодно из брошенного на турбазе туристами, – уезжали все наспех, в панике, многие и пешком ушли вниз, к селам, налегке…
Приволок добро к Марине в дом. На пару потрошили и варили кур, накрыли обильный стол, долго ели и пили вино. Он сказал ей, что только что прочитал в дневнике сторожа – Альпиниста на турбазе уже не встретить, его приютил бывший директор, Евсей, который живет за перевалом, построил там коттедж под Жингаши.
– Я его помню, – сказала Марина, – я приходила сюда, в этот дом, на поминки Саши. Евсей тогда старшим инструктором был. Тахир, мерзавец, не пошел, сказался больным, он из номера носа не высовывал. И мне хотел запретить, но я пошла. А Евсей на меня накричал, сказал, будто и я виновна в гибели его Саши. Может быть, в чем-то он прав? Но зачем он меня шлюхой назвал? Дурачок, я с Сашей впервые в жизни занялась сексом. Ты представляешь? Зачем он меня тогда оскорбил?
– Я прошел через море обид, – сообщил ей Борис. – В детстве пацаны мне кричали чуть что: фашист! Гитлер! Я и дрался, и ревел, и у родителей защиты искал. А отец был из ссыльных, делал ракеты на заводе Кирова, тихий и равнодушный ко всему. И мне казалось, что из-за национальности, из-за него я кругом предатель и изгой. Не отмыться. Я думаю, не из-за этого ли я сунулся в КГБ? Решил доказать чистоту помыслов и личную преданность Владимиру Ильичу. Дурак, в этом городе все – потомки ссыльных, каторжан, кому и что здесь докажешь!
– Ну и доказал личную преданность? – осведомилась Марина.
– Год назад мои старенькие родители и младшая сестра уехали в Штудгарт. Там родичи отыскались. У стариков есть свой домик и пенсия. У сестры хорошая работа и жених. А мне даже в гости к ним нельзя, в визе отказано. Потому что шпионом меня считают, а я вообще из другого ведомства, из контрразведки. Смешно, да? Оказалось, что я не там и не тем доказывал. Теперь до гроба гнить в вонючей юрте, закусывая сырым вонючим бешбармаком? Или что, начать работать на немцев, чтобы поверили? Тахир вот пытался, без толку…
– Что пытался? – удивилась Марина.
– Он, бедолага, и на казахов, и на узбеков, и на русских против казахов попытался работать. На высший пилотаж пошел, но быстро звезда супершпиона Нугманова завертелась в глухом штопоре. Все от продажного отказались.
Марина задумалась над его рассказом. Ей стало очень жалко и самого Бориса, и глупого, злого, несчастного Тахира. Сами собой потекли слезы.
– Ты чего это? – удивился Пабст.
– Зачем все это нужно? Эти спецслужбы, разведки, жестокие и идиотские хитрости…
– Ну, говорят, это простые мужские игры. В них здорово играть сначала, потом догадываешься, что шансов выиграть у рядового участника мало, совсем мало. И то, если только не по правилам.
– А что с Тахиром будет? – утирая слезы, спросила Марина.
– Ну, все же дядюшка в силе, – прикинул что-то в уме Борис, – если да кабы, пройдет по струнке, глядишь, оставят на службе. Убивает он здорово, я сам посмотрел, ужаснулся. Он так убивает… будто бы картину мастер рисует или ювелир алмаз шлифует.
Была глубокая ночь. Третья бутыль «Каберне» опустела, двоим на пустой турбазе стало одиноко и грустно. И когда Борис привлек ее – Марина не отталкивала его, сама прикорнула на плече. Ей хотелось спать, а ему совсем другого. Решила, что это хороший и добрый парень, впереди у нее Бог знает что, пусть им сегодня станет спокойно и чуть радостно.
– Ты в Бога веришь? – спросила у Бориса.
– Да, но в своего. Я протестант, – он нисколько не удивился вопросу.
– Тебе надо стать православным, – сообщила она, – смотри, как красиво звучит: православный. А протестант зачем-то протестует. Господи, как глупо. Не надо протестовать, надо верить и славить. Ты иди к нам, к православным…
– Я уже иду, – сообщил Борис, стягивая с нее свитер.
Под свитером была кофта со множеством мелких пуговиц, Пабст взмок, пока разобрался с каждой. Под кофтой плотная байковая рубаха, и наконец Марина осталась в майке, под которой угадывался лифчик. Он одним махом стянул свои облачения, оставшись голым по пояс. Засунул руки ей под майку, она завизжала и отклонилась.
– Ледышки! – заявила.
Он пошел, сильно качаясь, греть руки и тело к печи.
– Воду в кастрюле нагрей, – посоветовала Марина, – мы такие грязные, вонючие.
Бросал полена в топку, глядя на нее. Девушка сняла джинсы, оставшись в трусиках и шерстяных толстых носках. Она сняла кастрюлю с закипевшей водой, попросила его выйти.
– Там же холодно! – взмолился Борис.
– Ладно, отвернись.
Он отвернулся, но картинка на оконном стекле показала ему, как на корточках над тазиком подмывается Марина. Затем ополаскивает полные, еще крепкие груди, подмышки и шею, бедра и ступни. Окончив вечерний туалет, она опять натянула носки, трусики и майку и залезла на кровать.
Воду для себя ему пришлось заново подогревать. Спешил, когда чуть потеплела, разделся догола и тоже стал мыться. Марина смотрела на него, Борис почему-то смущался, вода холодила, заставляя тело покрыться «гусиной кожей», его плоть скукожилась в комочек. Она смеялась.
– Ну, щас посмеешься у меня! – грозно забормотал он, забираясь на кровать.
От наволочек несло мужским потом, одеяла отдавали кислым запахом сырой шерсти. Ее тело под руками тоже было холодным. Из ближнего окна тянуло ледяным ветерком, и все вместе сильно ему мешало. Места было мало, вдвоем лишь на боку могли лежать. Он, помяв ее грудь, плечи, бедра, попытался заняться делом. Марина отстранилась, потребовала презерватив.
– Где я его возьму? – поразился Борис.
– И у меня нет. Я боюсь не СПИДа, а беременности. Наружу кончай, хорошо?
Бориса покоробило. Он сходил к столу, ощущая босыми ногами холод и сор на грубо струганных досках пола, взял сигареты. Покурил, Марина тоже закурила.
Молча вдавил в беленую известкой стену окурок, дождался, когда она погасит свой бычок, налег на нее. Ворошил пальцами густые волосы на лобке, Марина несколько раз неосторожно давила локтем ему в ребра, Вздрагивала и дергалась от щекотки, затем вцепилась острыми зубами в его плечо. Борис заставил ее развернуться к нему спиной, попытался проникнуть сзади – ее бедра и ягодицы были тверды, как камень.
– Расслабься, ну не мешай же! – шепотом просил он.
Она старалась, но что-то мешало ей расслабиться.
В общем, кутерьма длилась часа три, Они, устав, помогли друг другу достичь финала, но удовольствия и облегчения это не принесло. Борис начал кашлять, его знобило сильнее и сильнее, понял, что успел простудиться на этой проклятой кровати, в объятиях неопытной и малоприятной женщины. Лежали молча, он вставал подкидывать дров, она куталась в вороха одеял, мало заботясь, чтобы и ему укрыться было чем.
– Мне старуха в гостинице, в «Кок-Тюбе», сказала, что Черный Альпинист наказывает женщин за распутство, – вдруг заговорила Марина. – Я лежу и думаю, зачем я тебе поддалась? Он меня не поймет, оскорбится. Разорвет, как кот бедную птичку.
– Ну и уезжай со мной, – ответил Пабст.
– Нет, не хочу. Тебе плохо, да?
– Нормально. Не привык я в таких условиях. Спать надо, неизвестно еще, что завтра тебя и меня ждет.
Поспали от силы два часа. Холод разбудил. В стаканах и в тазу на полу плавали густые хлопья льдинок. Марина вскочила первая, ойкая, попыталась разжечь печь, но дров было слишком мало. Попросила принести дров Бориса, он крайне мрачно и неохотно оделся, вышел и вернулся с охапкой поленьев. Кое-как вскипятили воду для чая. Завтракали остатками ужина, молча.
– А ты не можешь меня немного проводить? Показать, куда и как добираться, чтобы к этому Евсею попасть? – робко попросила Марина.
Борис отрицательно помотал головой, раскашлялся. Она рукой потрогала ему лоб (он сморщился, попытался отстраниться) – у него был жар.
– Я дам тебе карты, – он сплюнул в угол комнаты. – Нарисую маршрут. Найдем ледоруб, перчатки, запас пищи, что-нибудь еще. Лучше тебе не идти, сама должна понимать.
– Я пойду. А ты отлежись здесь, в таком виде тоже не сможешь до города доехать…
Она собирала рюкзак, он вышел, даже забыв вооружиться, наружу. Блистало в глубине неба солнце. Турбаза, заваленная по окна первых этажей снегом, стала красивей, никаких следов разрухи и запустения – лишь снегом слепит глаза да передвигаться довольно трудно, то и дело проваливаешься по пояс. Принес, о чем смог вспомнить, для похода Марины. Карта у него была с собой, лежала в тайнике машины.
Иногда встряхивали огромными ветвями тянь-шаньские ели, роняя охапки снега. Шныряли по их верхушкам белки, стрекотала сорока. Он проследил за ее полетом, – длинный черно-белый экземпляр устремился к могиле Гены. Борис покачал головой. Стриг глазами, боясь заметить отпечатки босых ног, но вроде лихо их в эту ночь обходило. Как сказать, а то внутри одна катавасия. Нихт орднунг, я-я. Нихт натурлих, нихт люстих – так бы сказала его мать.
Ну так и пусть катится туда, наверх, в толщи льда, снега, холода и адских созданий, ко всем чертям – шайтанам, как сказал бы Лысый Коршун.
Даже едва обнаружив тропу от турбазы к перевалу и плутая по ней первые несколько часов, Марина еще не догадывалась, насколько опрометчивы ее потуги. Сквозь огромные и пышные ели да сосны снега пробилось мало, идти было достаточно легко, рюкзак пока плеч не оттягивал (весил не больше пяти-семи килограммов). На ответвления тропки, ускользающей прямо на склон пика Пионера или в обратную сторону, в лес над турбазой, она внимания не обращала: походная тропа на перевал была самой избитой и удобной.
А вот когда вышла к границе альпийских лугов, приостановилась для передышки, сняла рюкзак, села на него и присвистнула. Горные травы, высотой ей по пояс, не склонились под снегопадом, а приняли вес на себя. И теперь, чтобы пробиться вперед, надо было или ползти в узком пространстве под пластами свежего легкого снега, или пробиваться, как бульдозер. Угадываемая линия тропы медленно и полого стлалась к верхней границе перевала, она попробовала сойти с тропы и в лоб, напрямик, взять несколько десятков метров до верха – извозилась в снегу, промочила обувь и штаны, несколько раз падала и скользила вниз, беспомощно хватаясь за скользкие обледенелые стебли, – в общем, ничего у нее не вышло. Уже без энтузиазма принялась идти по тропе, врубаясь телом в снег, в колючки затаившихся малины, репейника, барбариса. Шло время, таяли силы, не уменьшалось длиннющее расстояние до затерянной где-то далеко, за отрогами ближних и дальних гор избушки, а она лишь выматывалась и отчаивалась, протаптывая метр за метром. Она наступила на грудь Мурата, мертвого татарина, покоящегося в травах под снегом, но не заметила этого. Вышла на перевал – ветер срывал тут весь снег; лишь скользкие камни, вытоптанная трава, остатки кострищ. Дальше, внизу в долине, на склонах гор и на их вершинах все было белым-бело: сине-зеленые лоскутные пятна лесов и черные зазубренные скалы выбивались из однообразного безмолвия, Свистел ветром воздух, иногда доносился треск и грохот, – и даже можно было заметить, как клубы белесого дыма катились где-нибудь по отвесным спускам. Это спешили сойти лавины. Воздух был наполнен сыростью, остатками былых ароматов и чистым запахом неба и гор.
Она недоуменно повертела в руках карту, кое-как нашла ориентиры маршрута: далее следовало идти по гребню к пику Пионера, спускаться вниз, находить невидимую отсюда речку, по ее берегу идти до конца долины, в котловину ущелья под Жингаши. И где-то там, на границе леса и голого склона, должна была обнаружиться избушка.
Горели щеки, очень хотелось пить – пожевала сухой снег. Накинула на одно плечо лямки рюкзака (хотя нести «ермак» в таком положении было неудобно). Достала из кармана куртки миниатюрный японский фотоаппарат и сделала несколько снимков. Пошла к Пионеру.
Когда за седловиной хребта понемногу опять пришлось карабкаться наверх, вернулись и трудности и плохое настроение. Мысленно Марина непрерывно дискутировала сама с собой – зачем она отправилась сюда терпеть эту муку. Вроде как тропка исчезла, если она правильно определила сквозь тонкий слой снега и мокрую траву, значит, и ей пора спускаться в долину. Сперва мелкими шажками, но здесь, на южном склоне, снега было мало, как и травы, летом солнце все выжгло беспощадно – осмелела, стала понемногу прыгать с уступчика на уступчик. Чем ниже, тем больше снега и опасней грунт – осыпь из мелких камней.
Тут и подвел болтающийся на плече рюкзак, – его в прыжке повело в сторону, Марина упала на бок, сильно ударившись бедром и плечом. Даже заплакала от боли, пнула рюкзак, нацепила его уже правильно, стала спускаться осторожнее. Снова грохнулась уже у реки, спуск к которой заканчивался обрывчиком. Слепящий снег не дал заметить обрыва – и с истошным криком Марина пролетела в воздухе метров пять, упала, зарывшись с головой в огромный сугроб. Она сама, упав, не достала до дна сугроба. Вылезла без рюкзака, без очков, – рядом мирно журчала из-под снега и льда вода в обрамлении черных гладких окатышей. Шныряла в воде над зелеными мхами и водорослями мелкая рыбешка. А рюкзак оставался где-то в снежном завале. Провалилась по пояс, только сделав первый шаг к сугробу, залезла в сугроб снова с головой, кожа на руках царапалась о льдистые слои, пищала от холода, но ничего нащупать Марине не удавалось. Снега только под ней до края обрыва (с которого слетела) было метра три, а вниз уходила яма, и где там, в каком месте и на какой глубине остался ее груз, не могла определить. Она сфотографировала сугроб уцелевшим фотоаппаратом, чтобы найти потом рюкзак, достала карту из-за пазухи, снова всматриваясь в линию, проведенную Борисом, вихляющую между отрогов, отряхнулась. Перебралась через речку и пошла по каменистой насыпи вдоль реки, вверх по течению.
Захотелось есть и пить, болели кости плеча и бедра, наверняка повредила что-то. Ныли мышцы ног, вообще навалилась какая-то апатия. Глаза слезились от блеска снега, ей мерещились какие-то черные и золотистые мошки, пятна, всплески клякс и видения угрожающих лиц, То и дело казалось, что кто-то ее зовет, где-то раздается выстрел, рядом мычит корова, блеют бараны, стелется черный дым из гущи елей… Поначалу она бежала на каждый крик, кричала в ответ, а потом подолгу стояла, беспомощно оглядываясь из-под ладони, обижаясь то ли на себя, но, скорее, на эти места, эти снега, леса и огромные каменные нагромождения. Затем происходящее вокруг стало ее мало интересовать. Какой-то смуглый улыбающийся казах на взмыленной лошади гарцевал и копыта дробно стучали у ее ног; Марине лишь стоило презрительно плюнуть – и наваждение исчезло. Две выкуренные сигареты придали на час уверенности, марлю натянула на глаза, свернув в два слоя, – лучше спотыкаться о камни, чем верно слепнуть.
Потом навалилась жара, – кожа на лице и на ладонях горела, будто облитая серной кислотой. Она опускала руки в ледяные струи реки, макала в воду голову. Скинула куртку, кофту, рубашку. Куртка еще болталась на бедрах, завязанная узлом, остальная одежда была где-то брошена. Стянула майку и лифчик – его лямки натерли плечи и подмышки. И полуголой стало на короткое время легче. Какая-то смеющаяся девица одно время шла параллельно ей, прямо по реке, ловко прыгая по камням и льдинам, ее чудные волосы переливались на солнце серебром и черными бликами. Марина вспомнила, что это Тянь-Шаньская Дева, один из духов этих мест. Вспомнила, что сама была избрана принцессой турбазы, а, значит, и Дева должна ей помочь. Укоризненно выговорила упреки попутчице. Та молчала, а потом нехотя согласилась:
– Должна тебе помочь, да неохота. Зачем с Борисом трахалась? Знаю, ты не такая, просто глупая очень. Иди, иди вперед, может быть, еще тебе повезет. И тело прикрой, дурочка.
А Марина решила, что та завидует ей, – у нее грудь круглее и сексуальней, не стала напяливать жаркую куртку. Но приободрилась и пошла дальше. К самому крутому и высокому отрогу, сплошь вздыбленному к небу отвесными каменными глыбами. В голове, мятущейся между страхом и ученостью, всплывали когда-то виденные слайды с идолами острова Таити, божками этрусков, авангардными Генри Мура набобами…
