Текст книги "Черный альпинист"
Автор книги: Юрий Ищенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)
– Откуда я могу знать? Но, судя по количеству визитов всех наших шишек по чужим местам, конечно, правда. Кто куда может, туда и бежит. Мы, кто еще здесь, как заложники.
– Было бы здорово встретиться с тем парнем, из-за которого «Караван» закрыли, – намекнула Марина.
– Да, я попробую. Кое-какие общие знакомые помогут. Но он скрывается. Его судить собрались за клевету на силовые министерства. Глянь в окно – танки, вертолеты, армада вся одного идиота ловит. А журналиста, первого об этом сказавшего, шум поднявшего, судят за клевету.
– Я одного не понимаю, – призналась Марина. – Ты так возмущаешься, будто это не Алма-Ата, а Москва. Это же Азия, как мой бывший поговаривал, здесь свои законы. Ты что, веришь в местную демократию? Ею тут никогда не пахло, ни с чем не ели. Откуда вдруг объявится?
– Тебе легко приезжать и бросать презрительные взгляды, – горько ответила Гульназ. – А я тут живу и хочу жить по человеческим законам. Цивилизованно, с гарантией, что у меня есть и права, и свобода. И родина! А ты уедешь и забудешь все, главное – с сенсацией в кармане.
– Я вовсе не безразлична, – замотала головой Марина. – Гульназ, не думай обо мне плохо. Мне нужен хороший диктофон. И фотоаппарат с несколькими кассетами, лучше всего черно-белый «кодак» высокой чувствительности. Без снимков, на слово, никто не поверит. Денег я могу дать много, меня командировочными щедро одарили.
– Все равно тебе этой жути не понять. А технику достану, с деньгами вообще проблем не будет.
– Ну да, не понять. Вчера в собственной квартире Пастухова убили, моего главного редактора.
– Пастухова? В «Комсомольце» был. Подожди, ты же с ним летом… Так ты оттуда вовремя смоталась, могла вместо жены в постели лежать.
– Могла.
Глава 2
ЧУЖОЙ СРЕДИ СВОИХ
Примерно в этот же вечерний час, когда Марина и Гульназ устали от плохих новостей, запросто сплетничали, слушали записи «Аквариума», потягивали «Амаретто», – в город попал Тахир.
Прилетел на военном транспортнике «Ил-76» с аэродрома под Санкт-Петербургом, который перекидывал сюда коммерческий груз из питерских портов: сигареты, кофе, какао, консервы, тушенку; также летели собачьи радости типа «Вискас». Тахир сам был коммерческим грузом, отдал штурману за полет пятьсот баксов. Сидел в огромном грузовом отсеке прямо на груде ящиков, – если бы не нашел упаковку с «Абсолютом», замерз на хрен, не меньше, чем минус десять-пятнадцать временами бывало.
Из Москвы в Питер он выбрался без особых проблем. Его было взяли «под жабры», на Ленинградском вокзале ждали и, судя по почерку, именно свои. Тахир купил билет, помотал по городу двух мужиков, профессиональных «топтунов». Понял скоро, что те действуют без координатора, без смены, стараясь импровизировать на ходу. Это значило – сами ребята, вероятно, коллеги Пастухова по отделу (какому из множества отделов ФСК – Тахир понятия не имел) решили самостоятельно, без санкции сверху, отомстить за главреда. И ни масштаба, ни шума опасаться не приходилось.
То есть, вполне нормальный для Тахира вариант. Билет он взял на «Льва Толстого», Москва-Хельсинки, садился на поезд не на вокзале, а на сортировочной – просто на ходу вскочил в последний вагон, выбив стекло. В поезде те же ребята присутствовали, почувствовал это, пройдя из конца в конец состава, на первую простейшую уловку не попались. Тут же где-то сорвали стоп-кран. Тахир вылез на крышу вагона понаблюдать: на парах к поезду подскочила служебная «тачка», из нее выбежали двое, помахали красными книжицами перед проводником и влезли внутрь. Теперь уже они, имея количество, должны были начать прочесывание.
Тахир вскрыл железный сейф в уголке тамбура, с трудом там можно было разместиться. Зараза, холодно опять же, но речь не об удобствах, а о жизни шла. Тахир ее уже особенно не ценил, но дал зарок до Алма-Аты добраться и на могилу отца сходить. Терпел, запечатанный в сейфе, часа три, тело затекло, болело. За это время его «приятели» несколько раз пробегали, все громче бухая дверьми и матерясь. Можно было представить, какой шмон они устроили в вагонах. На слух определил, что их четверо.
В какой-то момент они собрались вместе и пошли в последний вагон, чтобы начать все заново, а Тахир лежал между вторым и третьим с конца. Вылез, за несколько секунд кое-как восстановил чувствительность в руках и отцепил последние вагоны. Дальше – дождался приличного, с остановкой, переезда трассы. Чтобы, как хиппи, выскочить и уже автостопом преодолеть остаток пути до Питера.
Все, в общем, получилось, кроме одного, – оказалось, что уже месяц, как полеты в Алматы из Быково отменены. Он рыскал в аэропорту приставал ко всем, – не нашлось ни одной коммерческой авиакомпании, чтобы взялась перекинуть его транзитом, пусть даже с несколькими пересадками. Он отправился к ребятам на летное поле, потолковал, за мзду те родили нужное решение. Довезли глубокой ночью на «газике» в расположение летных частей, на военный аэродром, свели с нужными людьми: и уже через четыре часа брюхатый «ил» взмыл в ненастное питерское небо, пугая перелетных гусей в небе над болотцами тундры.
А Тахир завернулся в прихваченное у Толстого одеяло, тянул помаленьку, чтобы не до белой горячки, «Абсолют» из горла, сперва закусывал растворимым кофе, затем нашел галеты, упаковки с тошнотворными американскими сосисками: все сгодилось. Прижимал к боку свеженький, в смазке АКМ с мешком запасных рожков. Все, вроде все, отход выдался на ништяк. И от крови за спиной, от мертвечины, нарубленной им последние дни, ни сна, ни покоя, ни аппетита. «Лишь мальчики кровавые в глазах…» – вспомнилось Тахиру.
Это Марина как-то, уже давно, вытащила его в прославленный театр на Таганке, театр Высоцкого, на спектакль о Борисе Годунове. Царь ухлопал мальчика-претендента. И переживал. А фраза, гляди ты, застряла мусором в голове. Не зря Тахир считал – туфта все эти ихние спектакли.
Сели в районе Коачагая, там издавна был учебный центр для десантных подразделений. Летчики разгром, учиненный Тахиром, заметили, но претензий не предъявили – надо было удивляться, что еще живым долетел. Полет длился часов восемь. Да и «калашников» он под рукой держал. Так что простились почти друзьями: жахнули по двести грамм.
Долго топал пешком от рукотворного моря, затем подобрал его грузовик, привез аж на кольцо ташкентской трассы. Тахир выпрыгнул из кузова, одарил шофера пятидолларовой бумажкой, тот радости не высказал. Запрещена ли валюта, или фальшивок много, или сельчанину в диковинку – Тахир не знал. А шофер не стал возражать мрачному уйгуру с подозрительно громыхающим мешком, буркнул «рахмет» и уехал.
На кольце – ни одной машины, лишь у поста ГАИ несколько омоновцев. Что-то неладное стало вырисовываться. Тахир кустами пробрался мимо поста, вышел на Рыскулова и попер пехом, все еще надеясь на такси или частника.
И тоже, как давеча Марина, не уставал поражаться безлюдью, странной тишине, чистому воздуху. Заводы, выстроившиеся нескончаемым уродливым строем вдоль улицы – ВТОРЧЕРМЕТ, АЗТМ, фабрика пластмасс, – были темны, ни огонька, будто брошены и мертвы. Даже у ворот военных производств не выставлено охраны. По улице носились на бешеных скоростях патрульные милицейские «москвичи» с включенными мигалками, распугивали шныряющих по кучам мусора котов. Завидя его, машины притормаживали, менты либо что-нибудь спрашивали, либо просто долго смотрели, Тахир решил хорониться, пошел переулками параллельно Рыскулова. Но и в переулке наткнулся на отряд ОМОНа, человек двадцать. Поразило не то, что пьяны вдрызг, многие стоят с трудом, а то, что продолжают пить, доставая из ящика бутылки, сшибая пробки – и из горла. Но вот экипировка! И «Калашниковы», и пистолеты, гранатами обвешаны, все в бронежилетах, рядом на перекрестке БТР с пулеметчиком, деловито снующим у станкового пулемета. Такое снаряжение возможно на войне или на масштабной стычке с бандой, но омоновцы пили, матерились, хохмили и ни с кем воевать не собирались. Один пулял из ракетницы в небо, желтые осветительные огни надолго зависали над грязными, с лужами и наворотами грязи улицами с поломанными штакетниками, старыми домами, порушенными деревьями на обочинах.
Тахир вспомнил истину диверсанта – оказаться вовремя и в нужном месте. Сейчас он явно приперся не вовремя и совсем в неподходящее место. Что в городе творится? Куда ему ночью податься? Пошел дворами, подальше от пьяных и бряцающих оружием ребят – да и «Калашников» бросать не хотелось.
К матери далеко, к утру дойдет, если пешком, а, главное, нельзя к ней, нельзя у нее жить какое-то время, вплоть до выяснения своего статуса в глазах местного начальства. К бывшим сослуживцам? Кто из них не уехал или не скурвился? Перебрал в памяти: Борька Пабст, Сережка Еремеев, Нурлан Утепбергенов – каждый был, как и он, в молодости ретивым и честолюбивым. А если розыск на Нугманова, России готовы выдать, – кто из них не предаст? Ответа не было. Какие еще кореша есть, одноклассники, девчонки, которых любил или с которыми гулял… Тот вроде женат и с детьми, под удар не поставишь, тот остался на что-то обижен, на того сам обижен (а обиды Тахир никогда не забывал – ни свои, ни чужие). Твою раз-два, и здесь ему некуда приткнуться. Есть еще тот самый почетный родич, Бекболат Амитархович, кличка у него была в старые времена – «Лысый коршун», скорее всего, ни норов, ни кличка у дяди не поменялись. Если чутье подскажет «надо» – пристрелит, или хуже – продаст, не задумываясь.
Между тем шлепал и шлепал ногами, почти в охотку, ведь по сумме сутки провел в положении мешка, все кости, особенно ноги и позвонки, ныли. Размялся, организм вспомнил о нуждах, жрать захотел страшно, пить – воды бы. Готов был к арыку наклониться – но арыки забиты листвой и грязью, а вода где-то вверху перекрыта.
Не доходя до Сейфулина, повернул наверх, на Алма-Ату-вторую, захотелось пройти мимо ЦУМа, где последние лет двадцать работал отец (по молодости и Тахир там грузчиком калымил на каникулах школьных). Но в этом направлении милиции и военных становилось все больше, пару раз Тахиру пришлось в арыки залегать и ползти, чтобы не маячить.
В голову пришла обманчиво-успокоительная идея: если в Казахстане или только в Алма-Ате заваруха, то такие тертые парни, как Тахир, должны быть на вес золота, глядишь, еще и облобызают! Ан нет, скорее – над населением измываются, волнения или опять русских резали. В Азии все-таки количество, а не качество одиночки ценят. Ну, заваруха, как ни крути, ему на руку. Если Россия и начнет возникать, не до нее будет. И в мутной водичке любой рыбке легче скрыться.
Настроение у него поднялось, сразу же пришло желание действовать.
Звонить – но все будки разломаны, да и чем в них платят, не знает. Поступил проще: взломал дверь в какое-то учреждение типа нотариальной или адвокатской конторы (проверил – без сигнализации), засел в кабинете, где и графин с водой желанной нашел, позвонил домой. Трубку взял Рашид.
– Привет, братан, – сказал ему Тахир.
– Кто это? Тахир-аке? – поразился брат. – Ты уже здесь?
– Говори тихо, я пока прибыл неофициально.
– А почему? Тебя тут ждут, нам каждый день звонят. Ты всем нужен. Дядя вот сегодня заезжал, даже мне предложил в Москву за тобой лететь.
– Для чего ищут, он сказал? – насторожился Тахир.
– Ну, что-то такое, что проблемы у тебя. Русским будто здорово насолил и пора домой ехать. Сказал еще, есть для тебя важная работа. Маму будить?
– Нет, пока никому не говори о моем приезде. Понял? Твой тесть кем нынче пашет?
Рашид, не в пример старшему брату, женился не просто на казашке – красавице, да еще и дочке военного, знатного и в чинах папаши.
– Он только что на пенсию вышел. Но политикой занимается, в курсе всего. Ты про Черного Альпиниста уже слышал?
– Нет, что за хреновина?
– Маньяк, женщин убивает. Из-за него у нас эта заваруха. С утра сегодня Марина-джан приезжала, Тимурку оставила пожить. Знаешь, мама теперь Тимурку любит.
– Если я к твоему тестю завалю, он приютит?
– Конечно, он как раз сейчас один в квартире, всех своих из города вывез. Я позвоню ему?
– Не надо, мало ли, гэбешников вызовет!
– Зачем ты так говоришь? – Рашид обиделся за «своего» близкого. – Я, конечно, не знаю, но он тебя уважает. Ты, если сможешь, свяжись со мной завтра, разговор есть.
Тесть жил недалеко от ЦУМа. Дворами Тахир пробрался к «Трем Богатырям» (комплексу высотных домов, там проживала элита), влез в дом сзади, по карнизам до открытого окна в подъезде, поскольку на входе всегда дежурил мент, а теперь и того круче – многолюдный наряд. Когда тесть открыл дверь, то даже не удивился, родовая спесь или военная выучка не позволили. Провел в гостиную, усадил. Автомат небрежно подхватил, не боясь испачкаться, опустил прямо на паркет в сторонке, чтобы Тахир мог себя спокойно чувствовать, имея оружие под рукой.
– Ассалам алейкум, мальчик, – мгновенно на спокойном лице тестя появилась скорбная отрешенность.
– Алейкум ассалам, ага, – отозвался Тахир, склонив голову, и двумя руками подержал протянутую старшим ладонь.
– Аллах акбар, крепись, – тесть взял его за плечи, поцеловал в лоб, отдавая знаки внимания и скорби по умершему.
– Рахмет, ага, рахмет. Аллах акбар, – Тахир поцеловал тестю плечо, молитвенно омыл ладонями лицо, посмотрел в потолок и после этого решился снова присесть.
Тот достал из бара литровый флакон «Золотого кольца», невольно намекая этим, что Тахир уже не совсем азиат, – в дни поминовения, сразу после похорон, пить не полагалось.
Тахир, поколебавшись, выпил, быстро стал поедать лепешки, баурсаки (обжаренные кусочки теста), вяленую конскую колбасу – тесть любил степную чабанскую пищу.
– Правильно, – твердо сказал тесть, – мы с тобой солдаты, мальчик, а солдатам можно выпить и в дни горя. Ты, как приехал, сразу ко мне? Спасибо за почтение. Что там у русских, слышал, доставил им неприятностей? Ты ушел от них?
– Да, окончательно, – кивнул Тахир – говорить с набитым ртом было неудобно.
Едва утолил голод, в дверь звонок! Тахир выпрыгнул из кресла, без шума подхватил с пола автомат и встал за дверью. Шепнул тестю:
– Вы кого-то ждете?
– Нет, – тот не испугался, но был удивлен.
– Спросите, кто там, – попросил Тахир.
– Ей, Султан, Тахирка, открывайте! – крикнули веселым стариковским тенорком.
Это был голос дядюшки, старый уважаемый хрыч уже пронюхал что Тахир здесь. Тахиру не пришлось особенно задумываться: Рашид не мог ослушаться и сообщить про него, значит, у родителей в доме прослушивался телефон. Обидно и жестоко.
Снял «Калашников» с предохранителя. Но Бекболат Амиртахович был один, с пакетом, из которого торчали бутылка коньяка и палка сервелата. Он был явно в хорошем настроении, но только переступил за порог, нахмурил брови и столь же церемонно продемонстрировал Тахиру знаки скорби по его отцу.
– Ну, ты меня пустишь, Султан? – с легким вызовом спросил у тестя: два по виду одинаковых старика, низенькие и брюхатые, с мокрыми лоснящимися лицами, защищали разные кланы, поэтому непрерывно пикировались.
– Сам пришел, так что незачем спрашивать…
Все трое сели у стола, выпивали, перекусывали.
Тахир, как мог, прислуживал старикам: нарезал хлеб, мясо, сыр, зелень, разливал в рюмки спиртное.
– Я, Тахирка, иногда жалею, что Рашид, а не ты женился на моей Гаухарке, – сказал тесть, причмокивая губами в подтверждение сказанного. – Он какой-то, ты не обижайся, тонкий. Вежливый слишком, мягкий слишком, вроде уважает стариков, меня, но тоже слишком. Говорят, сейчас таким и надо быть, дипломатичным. Но я уважаю сильных, гордых, как необъезженный конь.
– Тахир сильный, – кивнул веселый дядя. – Но теперь он слабый. Верно, Тахирка? От тебя отказались, тебя унизили и предали. Тебя даже убить хотели или посадить, и ты поэтому сам убил того Пастухова?
– Да, так и было. Он, индюк хитрый, зачем-то полез в мои дела. – Тахиру не хотелось ни молчать, это неуважительно и опасно, ни выдумывать иные версии событий, без своего участия.
– Да… Плохие времена, – тесть закручинился.
Став пенсионером, он и внешне, сдал, обмяк, исчез блеск из глаз, металл из голоса.
– А здесь всякие дураки разговоры ведут, Тахирка, – тихо сказал «Лысый коршун», – что ты не только нам помогал. Говорят, дружбу с людьми ташкентскими завел?
– Не так. Они искали встречи. Я встретился, поговорил, они хотели, чтобы я на них подписался. Тогда будут платить, а когда надо – укроют. – Тахир говорил твердо и спокойно. – Все предлагали. Я ни на что конкретное не пошел, ничего не подписал. Видите, я здесь, а не у них. Встречи, разговоры – все это было, но почему бы не встретиться, не поговорить… Они смешные, я им говорил то, что в любой газете, читай лишь внимательно. Но радовались.
– Да, узбеки пока не блещут! – сказал дядя, фраза в его устах была непривычно напыщенной. – Наши дураки больше сказали – что ты у Примакова побывал, во внешней разведке, не где-нибудь! А зачем?
– Когда контрразведка дала мне плохое и опасное место работы, я должен был там быстро сгореть. Умереть или опозориться, такое гнилое место. Мне нужны были друзья, я сюда приезжал, но помощи не нашел. А Примаков враждует с контрразведкой, так везде и всегда повелось. Я мог им дать компромат на ФСК. Не давал, время тянул, а они ждали. Помогли мне – убежища давали, сведенья давали, под крышей в дождь приятней стоять. Не простудишься.
Помолчали, выпили, дядя задумался, ощупывая его взглядом узеньких, утонувших глубоко в складках век глазок.
– Мы на коллегии недавно о тебе говорили, – сообщил он Тахиру, – решали, надо ли нам своего парня забирать, вызволять. Я говорил, обязательно надо. Но мнения разделились, дураки возмущались, понимаешь, говорят – для чего он нам. Такого, говорят, либо стрелять сразу за все игры-перевертыши, либо пусть кровью докажет свою честность и преданность!
– Я понимаю, – Тахир кивнул, не спеша делая себе «кровавую мэри». – И чье мнение перевесило?
– Мое, – ужасно довольный Бекболат Амиртанович расхохотался, хлопая себя по коленям. – Сказал дуракам, что ты пользу всем принесешь. А по молодости ошибки всякий делает.
– Ошибки разные бывают, – Тахира немного развезло, старался не обижаться и не хамить. – Моя честь не запятнана. А чистеньких в нашей работе первыми стрелять и надо, тех, кто замараться боится. Я ехал, потому что хотел послужить своей стране!
– Молодец! – хлопнул его по плечу тесть.
– Рахмет, сынок! – прочувственно закивал дядя. – Послужи нам, сынок, я тебе теперь вместо отца, я отблагодарю.
– Не лезь, коршун, какой из тебя отец! Я заменю Тахиру отца, – заявил тесть.
Серьезный разговор кончился, начинались стариковские хохмы.
– Но иногда, Тахир, – толстый палец едва ли не прикоснулся к его носу, – я так думаю: хорошо, что Рашид на Гаухарке женился!
– Я тоже так думаю, – сказал ему Тахир.
– Ты ведь не такой солдат, как я, Тахир. Воевать в открытую мне было тяжело, но почетно. А ты похож на этого вот коршуна, – палец тестя нашарил второго гостя, ткнулся в него. – Вы оба, как лисицы, которые душат ягнят, вы ночные хищники. Скажи мне, Тахир, ты солдат или шакал?
– Я солдат, ага! – уже злобно ответил Тахир. – И не моя вина, что мои командиры оказывались мерзавцами. Солдат должен выполнять приказ, а не рассуждать! И я выполнил все приказы, все до единого. Вы хоть имеете представленье, какие приказы? Нет, а я их помню, я их выполнил. Даже те, после которых и исполнителей убивают, чтобы шито-крыто. Да вот им, – Тахир показал потолку фигу. – Я все выполнил и остался жив. Потому что солдат должен побеждать, а не погибать, это второе правило солдата.
– Ты орел, – сказал тесть, – орел, а не шакал и не коршун!
– Что я должен сделать, чтобы мне поверили? – обратился племянник к дяде.
Тот сощурился, закряхтел, качая головой – ай-ай, неправильно, неуважительно, сиди и жди, когда вызовут… Помолчали. Дядя почесал в затылке пятерней, выпил, взял принесенный пакет и вытащил из него папку. Это было следственное дело по убийствам под условным названием «Черный Альпинист».
– Ты должен избавить нас, город, Казахстан от этого мудака, – заявил дядя.
Тахир кивнул сел в стороне, под торшер, углубился в изучение материалов. Отставной генерал завозился, косо посматривая на читающего Тахира, и вдруг веселым голосом предложил Бекболату Амиртаховичу:
– Слушай, родич, а не позвать ли нам девчонок!
– Отличная мысль.
– Ты своих тоже отослал? – развивал план тесть. – Оба больше месяца в холостяках ходим, так все навыки потеряем! Пусть Тахирчик почитает свою книжку, потом сгоняет за красавицами. У меня и адресок с телефончиком имеется. Надеюсь, ты малолеток предпочтешь?
– На здоровую кобылицу мне уже не забраться, – пошутил делая испуганное лицо, дядя.
Тахир отмалчивался, когда вернулся из вояжа с двумя раскрашенными девчонками – татаркой и русской, обеим не больше шестнадцати. Извинился, сослался на усталость (убеждать не приходилось, вид был неважнецкий – пошатывался, язык лыка не вязал, воспаленные глаза непроизвольно подрагивали), вышел в просторную кухню с телеком, с тахтой, лег и отдыхал. Он все еще ничего не сказал дяде о прочитанном, поскольку не мог решить – включаться ли ему в погоню за местным маньяком.
Все неприятности и потрясения – измена жены, предательство конторы, убийство Пастухова, смерть отца, унизительное бегство, нынешняя подвешенность за жабры, – все наслоилось в душе, не забываясь, не отходя куда-нибудь в потемки, на задний план. Трезво рассчитать, сообразить, проанализировать факты опять не мог. На лицо просилось плаксивое, скорбное выражение, хотелось пожалеть себя, пожаловаться, и он непрерывно держал лицо под контролем, гоняя желваки и кусая губы. Хоть бы закричать можно было…
Вроде даже задремал, прошло часа два. Очнулся, когда одна из девчонок забежала за жратвой и льдом из холодильника. На ней были лишь трусы со смешной бахромой, и на крохотных алых сосках Тахир разглядел синяки и следы зубов (старики еще умели кусать!).
– Ну, как развлекается? – зевнув, спросил неохотно.
– Ай, морока одна, – хихикая, отмахнулась татарочка, – письки у стариков ослабели, завяли совсем. Так что в основном глазеют. Обслуживаем, как младенцев. Парень, присоединяйся, а то с теми и кайфа не словишь…
Он поколебался, но отказал. Хотя расслабиться здорово было бы, да компания не та и время не то, это старикам легко забыть о смерти его отца. Он не забыл.
Натянул куртку, пошел прочь из квартиры, надеясь спокойно покурить и поразмыслить в подъезде, на лестничной клетке, – в квартире грохотала музыка, и неслись из гостиной скотские вопли. Квартира находилась на последнем этаже, проверил – вход на чердак открыт. Пошел наверх, крыша была плоская, с перилами по краям – все залито бетоном, устроены лавочки, в центре даже бассейн сооружен, чтобы летом загорать и купаться.
С высоты тринадцати этажей весь восточный край города был перед ним, как на ладони: невдалеке тусклая гармошка высотного отеля «Казахстан», Дворец Ленина, вдали огни на телебашне. И черные туши танков и бронемашин, ползущих вверх по проспекту Ленина, мигали выхлопными огнями. Еще выше, на трассе к Медео, изредка постукивали очереди разрывных и трассирующих пуль из автоматов и крупнокалиберных пулеметов. Ему было видно, что стреляют там хаотично, в разные стороны, как Бог на душу положит. Зачем? Кто этим руководит?
Итак, получается, что государство, пусть свежеиспеченное, повалилось на коленки перед маньяком-одиночкой. История потрясает идиотизмом – сотни погибших, в том числе к лику мучеников причислены на днях два взвода подразделения «Альфа», накрытых лавиной в горах за Чимбулаком (горнолыжный курорт выше Медео). Шестьдесят три девушки, похищенные непосредственно Черным Альпинистом или уже появившимися последователями. Межнациональные столкновения, убийства, поджоги, самосуды, взрыв активности между правыми и левыми экстремистами…
И в конце дела листок с каракулями дяди – лично для Тахира: сперва поработав на южный клан, впоследствии Черный Альпинист оказался выгоден лично президенту, уже сняты со своих постов министры обороны и внутренних дел, южане по происхождению, а президент наращивает кампанию за перенос столицы в северный Целиноград (нынче его уже переименовали в Акмолу). Чего южане во главе с единственным их представителем у власти, дядюшкой Тахира, никогда не допустят.
Маньяк великолепно ориентируется и перемещается в горах, фактически его появления можно ждать с любого предгорья в окрестностях города; восточного, южного, западного, – поэтому никак не удается выставить живой заслон или что-то вроде пограничных застав. Ведь невозможно взорвать или выжечь все склоны гор по периметру на подходах к городу.
А Бекболат Амитархович посчитал, когда полетели с постов другие, что это хорошо, поскольку до того спецслужбы непосредственно к поимке Альпиниста не допускались. Дядя решил, что пробил его час. И Тахир у него, как белый лебедь из рукава, выскочит, вмиг словит маньяка, тем возвеличив старшего родственника.
Два месяца назад генерал-майор госбезопасности Нугманов послал запрос в Москву с просьбой откомандировать Тахира в Алма-Ату (это через месяц после визита в Алма-Ату самого Тахира, но тогда он еще не был нужен, и Тахира отшили) на спецзадание. Тахир представил, как вскинулась разъяренным улеем московская контора! Как, Тахира зовут в Алма-Ату, спасают, значит, был их агентом, а мы проглядели, в самых грязных операциях Нугманова задействовали! И на сто процентов точно посадили Тахира под «колпак», ничего не сообщив самому о запросе. То, что ни дядюшка, ни родственники с вестью о смерти отца не смогли никуда дозвониться, – тоже, вероятно, превентивные меры конторы. В эти два месяца, проведенные под «колпаком», у него были явки с узбеками и ребятами Примакова. Того не ведая, не подумав, как следует, дядюшка подставил его, Тахира, под удар.
А вчера московская контора переправила его личное с набранным компроматом алма-атинским коллегам: берите себе эту мразь, которая работает на всех против всех, в том числе против Казахстана (такого не было, но подтасовать факты было легко). Ведь как в европейской стороне грызутся славяне Украины и России, так здесь грызутся спецслужбы двух наиболее мощнейших, претендующих на аналогичную роль гегемона региона держав казахов и узбеков. Если Россия уже не тянет за ним руки, хорошо, но как же здесь выпутаться!
Его тошнило при мысли о горах. И значка мастера по альпинизму никогда не носил, выбросил сразу – еще когда помнил, какой кровью далось это звание. Он ненавидит горы еще больше, чем звание профессионального ликвидатора, приобретенное в ГБ. А лезть в горы сейчас, в промерзлые мокрые или снежные (в зависимости от высоты) леса, на обледеневшие скалы, под лавины и камни, под бешеный ветер и грохот, обмораживая пальцы и лицо, это даже не неприятно, это прямой путь в адское пекло с сильно отрицательной температурой. Тут и фанатик гор отшатнется, где уж Тахиру удержаться от отказа.
Страшная и мерзкая, не для нормальных людей затея. Но именно ее предложили долбанные аналитики из теплых кабинетов с компьютерами и прочей ерундой. Отправлять людей в одиночку, автономно на поиск Черного Альпиниста наиболее перспективно. Потому что вид армейских частей вызывает у него защитный рефлекс, выработался за последние месяцы, а мужиков, шастающих по горным тропам, он никогда не трогал. Поэтому, кстати, всевозможные горные туристы, спасатели, геологи и прочие его почти не боятся (исключая женский персонал). Тахир спросил у дяди – сколько героев он уже отправил в Тянь-Шань. Дядя вмиг стал шефом, насупился, сделал замечание (Тахира то, что было до него, не касается, не должно интересовать!), ответил раздраженно: много посылали, и толк от посланных был, успели передать данные о районах обитания, охоты, постоянных маршрутах миграций по горным массивам, но затем посланные погибали. Двоих нашли еще живыми, оба обмороженные и свихнутые от страха или мучений. Почти кандидаты в новые Черные Альпинисты. Вот такой парень, как Тахир, не свихнется от страха, привык в лицо смерти запросто глядеть, он, генерал и близкий родственник, верит в Тахира.
Тахир тоже был уверен в себе, в том, что давно уже живет с поврежденной психикой и крен этот к безумию непрерывно нарастает. Думал, что в Алма-Ате отлежится, залижет раны и восстановит рассудок. Вспомнит про веру в людей, в себя, свою работу и свое предназначение. Найдет покой и свет аллаха в сердце. Ошибся. И не уйти, не отказаться, никаких выходов, кроме безумного, нет. Заранее все отрезаны и закупорены. И жена здесь, бывшая и плохая, он за нее все еще в ответе, и сын здесь – каким бы ни был, он любит Тимурку и считает сыном. И мать, брат с семьей, все близкие у него оказались под ударом – в этом сомневаться не приходилось. Времена не сталинские, просто Сталин был человеком, жившим по азиатским законам. А аукается в этой степи, этих горах, возвращается возмездие ко всем близким неизменно во все времена.
Шнырял над крышей ветер, студил тело, мысли и чувства, заодно успокаивал, приводил в порядок нервы. А вот бы пристрелить двух этих жирных козявок, старикашек! Или отсюда, с бруствера бетонного на крыше, вдарить по тем петухам, сидящим на танках. Какого рожна они здесь ездят, людей пугают, дороги портят? А за восточными отрогами, за круглой вершиной Кок-Тюбе спелым безвкусным апельсином на ниточке поднималось солнце. Желтое, неяркое, холодное. Рассветный полумрак очертил края туч над солнцем, они, как жирные крысы, всплыли в чаше алма-атинского высокого неба, вниз, к людям, брюхом, норовя и сегодня закрыть от людей свет. Нет, Аллах не видит, не знает, что шайтаны сделали с городом, лучше которого Тахир не знал и не мог представить.
Его мысли вернулись к задаче, которая была поставлена, и решать ее надо было удачно. Опять привычная расстановка: посылают на дело, опаснейшее и труднейшее, непрерывно на грани гибели балансировать; а не выполнишь или не пойдешь на дело – смерть; выполнишь – что за этим последует, почести или опять же смерть – неизвестно. Потому что ты опасен и противен тем и этим, своим и чужим. И кому он свой? Кто ему свой, кто не чужой? Кто же?! Не власти, которым столько служил и угождал, не отец, который мертв и равнодушен, не жена и не сын, не брат, из-за него боящийся за свою семью. Мать? Но этого так мало! За кого ему держаться, за что держаться? За ствол автомата и за стволы деревьев на горных склонах. И этого так мало.
– Аллах, со мной поступают несправедливо! – сказал Тахир небу.
Он не ждал ответа. Крикнул и вновь опустил голову, иначе ветер высекал из глаз слезы. Но в ответ в небе что-то глухо ударило, зарницы желтыми тенями мелькнули по сторонам. Тахир встрепенулся, с недоверием и надеждой стал всматриваться в темные контуры гор. Скорее всего ударили ракетным залпом вертолеты над Чимбулаком, уже третий день там пытались изловить Черного Альпиниста. Вроде как видели его метеорологи на горном склоне. Именно черного, голого и заросшего, огромную мощную обезьяну или какое-то иное порождение скал. Черная обезьяна стояла на скале и что-то кричала или выла, не обращая внимания на проходивших по долине мужиков.
