Текст книги "Кухарка поневоле для лорда-дракона (СИ)"
Автор книги: Юлий Люцифер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)
Потому что я вдруг поверила.
Я опустила взгляд на наши руки.
Его пальцы легли поверх моих так, будто это было самое естественное движение в мире.
Слишком естественное для того количества беды, которое нас уже окружало.
– Вы понимаете, что после этого назад уже не отступить? – спросила я тихо.
– Да.
– И что нас теперь будут бить не только страхом, но и правдой?
– Да.
– И что я не умею быть удобной?
На этот раз он почти улыбнулся.
Почти.
– Это я понял в первый день.
Я невольно фыркнула.
– Когда я отказалась признать, что работаю на вашей кухне?
– Когда посмотрела на меня так, будто я личное оскорбление.
– Вы и были.
– Возможно.
Еще один маленький, почти невозможный миг нормальности прошел между нами.
Теплый.
Живой.
И сразу от этого стало только страшнее.
Потому что именно такие мгновения потом вспоминают перед катастрофой.
– Что теперь? – спросила я.
Он отпустил мою руку не сразу.
Только когда, видимо, понял, что если не отпустит сейчас, то уже не захочет вообще.
– Теперь ты не выходишь одна.
– Опять.
– Да.
– Я же просила не портить красивый момент.
– А я и не порчу. Я его защищаю.
– Это почти возмутительно логично.
– Привыкай.
– Нет.
– Поздно.
Я закатила глаза.
– У вас на все один набор слов.
– Зато рабочий.
– Это еще не повод им гордиться.
Он чуть наклонился ближе.
– А вот тем, что ты все еще здесь, несмотря ни на что, я горжусь.
Вот после этого мне лучше было просто помолчать.
Потому что если бы я заговорила сразу, голос меня бы предал.
Я отвернулась к окну.
Снаружи ветер шевелил тени на башнях.
Где-то далеко горел огонь в сторожевой.
Арден подошел сзади.
Не касаясь.
Просто встал так близко, что я чувствовала его присутствие спиной.
И почему-то именно это оказалось почти невыносимым.
– Я найду того, кто это сделал, – сказал он.
– Я верю.
Он замолчал.
Потом тихо спросил:
– Ты правда веришь мне?
Я усмехнулась.
Устало.
Горько.
Честно.
– К сожалению, да.
И именно в этот момент в дверь постучали снова.
– Войдите, – сказал Арден, не отходя.
На пороге появилась Марта.
Лицо у нее было такое, какое бывает у человека, который уже слишком стар, чтобы паниковать, но слишком умен, чтобы недооценивать беду.
– Милорд.
– Что?
– На верхней кухне кто-то трогал личный запас пряностей. И… – она перевела взгляд на меня, – под вашей дверью, Алина, нашли сверток.
У меня все внутри похолодело.
– Какой сверток?
Марта не моргнула.
– Серую ленту. Обугленную кость. И записку.
Я закрыла глаза на секунду.
Яна.
Проклятье, Яна.
Она ведь предупреждала.
– Что в записке? – спросил Арден.
Марта ответила тихо:
–Вторая не доедет дальше первой.
И вот после этого я окончательно поняла:
тот, кто начал эту игру, уже не просто пугает.
Он идет точно по следам Мирены.
И следующей в этом следе поставили меня.
Глава 17. Поцелуй, похожий на приказ
После слов Марты воздух в комнате стал колючим.
Я не сразу поняла, что перестала дышать нормально. Только стояла у окна, глядя в темноту за стеклом, и чувствовала, как все внутри медленно, холодно собирается в один тугой узел.
Серая лента. Обугленная кость. Записка.
Тот, кто оставил это под моей дверью, не просто хотел напугать.
Он хотел, чтобы я поняла: история Мирены для него не старая легенда. Это инструкция.
Арден среагировал первым.
Разумеется.
– Где это сейчас? – спросил он.
– У меня, – ответила Марта. – Я не дала никому трогать.
– Никому – это кому?
– Всем, у кого хватило бы ума или его отсутствия полезть руками.
Он коротко кивнул.
– Хорошо. Отнесешь мне.
Я резко повернулась.
– Нет.
Они оба посмотрели на меня.
– Что значит нет? – тихо спросил Арден.
– Это значит, что я тоже хочу это увидеть.
– Не сейчас.
– Конечно. Снова.
– Алина.
– Нет. Под моей дверью оставили угрозу. Не под вашей. Под моей. И я устала слышать о собственной опасности только в пересказе.
Марта молчала, но я видела по лицу: в этот раз она на моей стороне.
Не эмоционально.
По делу.
Потому что в доме, где женщину хотят сломать по образцу прошлого, скрывать от нее саму форму удара уже бессмысленно.
Арден подошел ближе.
– Ты увидишь.
– Когда?
– Сейчас.
Я прищурилась.
– Так быстро сдались?
– Не сдался. Выбрал меньшее зло.
– Это у вас уже почти язык любви.
Уголок его рта дернулся.
Не к месту.
Не ко времени.
Но я заметила.
И, к сожалению, это немного меня успокоило.
– Марта, принеси, – сказал он.
Она кивнула и вышла.
Мы остались вдвоем.
Опять.
Слишком часто в последнее время мы оставались вдвоем после очередной угрозы, чужого взгляда или правды, сказанной не вовремя.
Я стояла у окна, он – в двух шагах от меня, и между нами была та самая плотная тишина, которая уже давно не означала пустоту.
Скорее наоборот.
Слишком много того, что не хотелось бы чувствовать именно сейчас.
– Вы понимаете, что это уже не просто предупреждение? – спросила я.
– Да.
– Это вызов.
– Да.
– И он адресован не только мне.
Он посмотрел прямо.
– Нам обоим.
Я медленно выдохнула.
– Вот этого я и боялась.
– А я – нет.
Я вскинула глаза.
– Нет?
– Нет.
– Вы сейчас серьезно?
– Да.
– Арден, нас буквально ведут по следам женщины, которую ваш дом не спас.
– Именно поэтому я больше не позволю никому решать за меня, что с тобой делать.
Это было сказано так ровно, так твердо, что у меня снова сжалось под ребрами.
Проклятье.
Как же не вовремя он умел звучать так, будто за ним и правда можно встать спиной к чужим ножам.
– Вы говорите это так, будто мне должно стать легче, – сказала я тише.
– А стало?
Я не ответила сразу.
Потому что да.
Стало.
Совсем немного.
И меня это злило.
– Не люблю, когда вы оказываетесь правы.
– У тебя тяжелая жизнь.
– Это точно.
Дверь открылась.
Вернулась Марта.
В руках у нее был небольшой темный сверток, завернутый в грубую ткань.
Она подошла к столу и развернула его без лишних церемоний.
Серая лента.
Короткая, узкая, явно отрезанная от какого-то дешевого женского платья или нижней подкладки.
Обугленная кость – тонкая, почти птичья.
И записка.
Бумага грубая, чернила темные, буквы неровные.
Я прочла сразу:
Вторая не доедет дальше первой.
Несколько секунд я просто смотрела на эти слова.
Не моргая.
Не двигаясь.
А потом очень спокойно спросила:
– Мирену тоже так предупреждали?
Ответила не Марта.
Арден.
– Да.
Я подняла на него взгляд.
– Откуда вы знаете?
– Илда рассказала. После того как ты ушла из архивного крыла.
Я коротко кивнула.
Конечно.
Значит, все уже закрутилось быстрее, чем я думала.
– А эта лента? – спросила я.
Марта взяла ее двумя пальцами.
– Старый женский знак внутренней травли.
– Как это звучит мерзко.
– Так и есть, – сухо ответила она. – Обычно такое подкидывали тем, кого в доме хотели сделать чужой среди своих женщин.
– То есть мне еще и местный кружок обиженных ведьм достался.
– Не ведьм, – сказал Арден.
Я перевела на него взгляд.
– А кого?
– Тех, кто действует внутри дома, но не всегда из прямого приказа.
– Прекрасно. Значит, охота у нас коллективная.
Он не улыбнулся.
Правильно.
Потому что мне самой от собственной язвительности уже становилось тошно.
Я коснулась пальцем края записки.
Не текста. Просто бумаги.
– Это писал кто-то, кто знает, как закончилась история Мирены.
– Да.
– И кто хочет, чтобы я тоже это знала.
– Да.
– И чтобы знали вы.
Он помолчал.
Потом тихо ответил:
– Да.
Марта сложила руки на груди.
– Значит, кто-то внутри дома решил проверить, насколько далеко вы оба уже зашли.
Я подняла голову.
– «Оба»?
– Не делай вид, будто не поняла.
– Я не делаю.
– Вот и хорошо.
Она посмотрела на Ардена.
– Чем больше дом видит, что девочка вам не просто полезна, тем хуже будет.
Девочка.
Раньше от Марты меня бы это взбесило.
Сейчас – нет.
Потому что в ее голосе не было снисхождения.
Только злость на дом и почти злую заботу.
– Я знаю, – сказал Арден.
– А раз знаете, – отрезала она, – перестаньте уже надеяться, что угрозы ограничатся стенами и записками.
Он посмотрел на нее тяжело.
– Ты думаешь, я надеюсь?
– Думаю, вы все еще считаете, что успеете.
Тишина в комнате стала почти болезненной.
Я перевела взгляд с одного на другого.
И вдруг ясно поняла: Марта не просто давно служит в этом доме.
Она слишком много видела.
В том числе, возможно, и первую историю.
– Вы были здесь тогда? – спросила я.
Марта замерла.
Совсем чуть-чуть.
Но достаточно.
– Да, – сказала она.
– И?
– И я была младше, глупее и не имела права голоса.
– А сейчас?
Она бросила короткий взгляд на сверток.
Потом на меня.
– А сейчас, если кто-то решит, что может тихо повторить старое, я лично выдерну ему язык через горло.
Я невольно выдохнула.
– Знаете, это самая теплая вещь, которую вы мне когда-либо говорили.
– Не привыкай.
– Даже не собиралась.
Арден взял записку.
Поднес ближе к свету.
– Бумага из внутренних запасов.
– Конечно, – сказала я. – Почему бы беде не быть еще и домашнего производства.
– Чернила обычные. Почерк нарочно сломан.
– Чтобы не узнать.
– Да.
Он положил бумагу обратно.
– Но запах…
Я нахмурилась.
– Что?
Он снова взял лист и чуть сжал пальцами.
– Дымная смола.
Марта сразу подняла голову.
– Из старых хранилищ?
– Или из нижних мастерских.
Я стиснула зубы.
Замок, казалось, раскрывался не как дом, а как многоэтажная ловушка, где у каждого крыла свой способ убить тихо.
– И что теперь? – спросила я.
Арден посмотрел прямо.
– Теперь ты переезжаешь.
Я уставилась на него.
– Что?
– Сегодня.
– Нет.
– Да.
– Нет.
– Алина.
– Нет, Арден.
Я шагнула вперед.
– Только не начинайте это снова.
– Я уже начал.
– Я не собираюсь спать у вас под дверью, как редкая кастрюля, за которой нужен особый присмотр.
– Не под дверью.
– Великолепно. Уже облегчение.
– В смежных комнатах верхнего крыла.
Я молча смотрела на него.
Потом медленно сказала:
– Вы сошли с ума.
– Возможно.
– Нет, правда. То есть угрозы становятся конкретнее, и ваш вывод – поселить меня еще ближе к себе?
– Да.
– Это плохой план.
– Это единственный быстрый.
– А если вся проблема именно в том, что я слишком близко к вам?
Он сделал шаг ко мне.
Медленно.
И это было хуже любого резкого движения.
– Уже поздно отодвигать тебя как решение, – сказал он тихо.
– Потому что?
– Потому что это уже не решение. Это ложь.
Я замолчала.
Проклятье.
Снова.
Опять.
Каждый раз, когда я была готова вцепиться в его очередной приказ, он умудрялся сказать что-то, от чего спор терял ровные края.
– Это ужасно неудобный способ спорить, – пробормотала я.
– Знаю.
– Нет, не знаете. Вы сражаетесь честностью, когда другие хотя бы дают шанс на красивую ссору.
– У нас давно нет шанса на красивое.
– Вот тут, к сожалению, соглашусь.
Марта посмотрела на нас обоих с таким выражением, будто видела не романтическое напряжение, а двух взрослых идиотов на краю очередной пропасти.
– Я оставлю вас, – сказала она.
– Не надо, – отозвалась я автоматически.
Она прищурилась.
– Почему?
Я открыла рот.
Закрыла.
Потому что не нашла ответа, который не звучал бы так, будто я уже сама не доверяю тому, что между нами происходит.
Арден тоже молчал.
И Марта поняла все без слов.
Как обычно.
– Вот именно, – буркнула она. – Через четверть часа приду с людьми за вещами.
И вышла.
Дверь закрылась.
Снова.
Тишина.
Снова.
Слишком много у нас было этих «снова».
Я подошла к столу, взяла серую ленту, посмотрела на нее и положила обратно.
– Значит, смежные комнаты.
– Да.
– Чтобы вы могли контролировать каждый мой вдох?
– Чтобы никто не подошел к тебе незамеченным.
– Вы всегда так переводите все страшное в логистику?
Он подошел с другой стороны стола.
– Иногда это помогает не сорваться.
Я вскинула глаза.
– А сейчас помогает?
– Уже нет.
Вот.
Вот он.
Момент, когда разговор снова становился опасным не только из-за угрозы на столе.
Я это почувствовала сразу.
По голосу.
По тому, как он стоял.
По взгляду, который задержался на мне дольше, чем следовало бы в комнате с чужой костью и запиской на столе.
– Арден…
– Что?
– Не смотрите так.
– Как?
– Будто у нас сейчас есть время не только на страх.
Он чуть наклонил голову.
– А у нас нет?
– Нет.
– Почему?
– Потому что кто-то буквально написал мне будущее на бумажке.
– И поэтому я должен делать вид, будто не хочу тебя касаться?
У меня мгновенно сбилось дыхание.
Он это заметил.
Конечно заметил.
Проклятье.
– Вы невозможны, – сказала я тихо.
– Да.
– И выбрали самый ужасный момент, чтобы говорить такие вещи.
– Нет. Самый честный.
Я отвела взгляд.
Потому что если продолжу смотреть, либо ударю его, либо поцелую.
И оба варианта сейчас были слишком правдоподобны.
– Я боюсь, – сказала я вдруг.
Не собиралась.
Но сказала.
Он замер.
По-настоящему.
– Я знаю.
– Нет. Не этого.
Я подняла глаза снова.
– Я боюсь не только дома. Не только того, что меня попытаются убрать как Мирену. Я боюсь, что если мы сейчас еще сильнее запутаемся друг в друге, у них будет не просто рычаг. У них будет карта всей игры.
Он смотрел долго.
А потом очень тихо произнес:
– Уже есть.
Я почти рассмеялась.
От безысходности.
– Замечательно.
– Но это не значит, что я отступлю.
– А если я попрошу?
Он помолчал.
И именно эта пауза убила меня куда сильнее, чем любой красивый ответ.
Потому что она была честной.
Тяжелой.
Настоящей.
– Не проси, – сказал он наконец.
Слишком тихо.
Слишком близко.
Слишком как человек, который и правда не уверен, что сможет.
Я медленно подошла к нему.
Сама.
Зачем – уже не спрашивала.
Потому что ответ знала.
У нас обоих в последнее время было слишком много причин отступить и ни одной реальной попытки это сделать.
– Видите? – сказала я почти шепотом. – Вот поэтому ваш поцелуй вчера был похож на приказ.
В его глазах мелькнуло что-то темное.
Почти больное.
– Я спрашивал.
– Да.
– И ты ответила.
– Да.
– Тогда при чем здесь приказ?
Я остановилась совсем близко.
– Потому что вы целовали меня так, будто уже слишком долго запрещали себе это. И когда наконец позволили – это было не нежно. Это было… неизбежно.
Он выдохнул.
Медленно.
Как будто мои слова попали слишком точно.
– А сегодня? – спросил он.
– Что сегодня?
– Если я поцелую тебя сейчас, это тоже будет похоже на приказ?
Я не сразу нашла ответ.
Потому что в комнате все еще лежала записка с угрозой, за дверью ходили его люди, дом дышал в спину старыми страхами – а между нами все равно росло то самое опасное, неправильное притяжение, которое уже давно было сильнее здравого смысла.
– Нет, – сказала я наконец. – Сегодня это будет похоже на очень плохое решение.
Он чуть усмехнулся.
– Уже лучше.
– Не уверена.
– Я тоже.
И все равно наклонился.
На этот раз поцелуй действительно был другим.
Не как у пылающей печи.
Не вспышка, не голодная резкость.
Медленнее.
Тише.
Но от этого не легче.
Скорее наоборот.
Потому что в таком поцелуе невозможно спрятаться за жар, страх или срыв.
Только за правду.
А правда у нас обоих была уже слишком далеко от удобного.
Я коснулась его плеч, потом шеи, и на секунду мне показалось, что весь этот чертов дом отступил куда-то очень далеко.
Нет совета.
Нет Лиары.
Нет Мирены.
Нет записок.
Только он.
Только я.
И именно поэтому, когда он отстранился, я почувствовала почти злость.
На реальность.
На время.
На то, что нам не дали хотя бы несколько минут без угроз.
Он прижался лбом к моему виску.
Дышал тяжело.
Как и я.
– Это тоже плохое решение? – спросил он тихо.
– Да.
– Жалеешь?
– Нет.
Он коротко прикрыл глаза.
И я вдруг поняла, что именно сейчас он выглядит не как лорд-дракон, не как хозяин замка, не как мужчина, привыкший побеждать.
А как человек, который слишком давно держал все в себе и только теперь позволил себе хоть что-то не контролировать.
Это было страшно почти так же, как красиво.
– Тогда собирай вещи, – сказал он.
Я тихо рассмеялась.
– Вот. Опять. Все испортить приказом – это у вас дар?
– Это защита.
– Это характер.
– Тоже.
– Невыносимый человек.
– Да.
– И все же…
Я коснулась его щеки пальцами.
Очень коротко.
Почти невесомо.
– И все же я пойду.
Он открыл глаза и посмотрел так, что у меня снова что-то мягко сжалось под ребрами.
– Спасибо.
– Не благодарите. Я делаю это ради собственного выживания.
– Конечно.
– И перестаньте так смотреть, будто вам смешно.
– Мне не смешно.
– Тогда еще хуже.
Через четверть часа Марта действительно пришла с двумя служанками.
Мой переезд занял смешно мало времени.
Платья, книги, гребень, пару мелочей – и все.
Удивительно, как быстро можно перенести жизнь женщины из одной комнаты в другую, если весь дом уже решил, что ей здесь не принадлежит ничего, кроме опасности.
Смежные комнаты верхнего крыла оказались ближе, чем я думала.
Моя – чуть меньше прежней, но теплее, под охраной, с отдельной дверью в маленькую проходную гостиную.
За ней – уже его покои.
То есть даже воздух между нами теперь становился общим.
Прекрасно.
Просто прекрасно.
Когда служанки ушли, Марта задержалась.
Оглядела комнату.
Меня.
Сложенные вещи.
И только потом сказала:
– Ну что, довольна?
– Вы издеваетесь?
– Нет. Проверяю.
– Тогда проверка не пройдена.
Она кивнула.
– Хорошо.
– Что хорошего?
– Что еще не отупела от чувств.
Я фыркнула.
– А вы прямо сегодня решили меня добить мудростью.
– У меня настроение подходящее.
Она подошла ближе и вдруг очень серьезно добавила:
– Слушай внимательно. После сегодняшнего ты для дома уже не просто неудобство. Ты – повторение. А повторений здесь боятся сильнее, чем новых бед.
– Спасибо. Я и сама почти догадалась.
– Не ерничай. Я серьезно.
– Я тоже.
Марта помолчала.
Потом совсем тихо произнесла:
– Когда началась история Мирены, все сначала думали, что это просто очередная прихоть хозяина. Потом – что полезная находка. Потом – что угроза. Не дай им дойти до третьего без боя.
Я смотрела на нее и понимала: это, наверное, самое близкое к настоящей поддержке, что она вообще умеет.
– Постараюсь, – сказала я.
– Нет. Не постараешься.
Она ткнула пальцем мне в грудь.
– Выживешь.
После этого развернулась и ушла.
Я осталась одна в новой комнате.
За стеной – Арден.
Совсем рядом.
За дверью – его люди.
Где-то в доме – те, кто уже пишет мне судьбу кровью на стенах.
Я подошла к окну, открыла ставню и вдохнула холодный воздух ночи.
Он пах дымом, камнем и дальними елями.
И еще – переменой.
Такой, после которой обратно не бывает.
Я уже собиралась закрыть окно, когда в проходной гостиной тихо скрипнула дверь.
Не моя.
Соседняя.
Я замерла.
Шаги.
Остановились за тонкой перегородкой.
Потом раздался его голос.
Тихий.
Почти у самого дерева:
– Ты спишь?
Я невольно усмехнулась.
– Нет.
Пауза.
– Хорошо.
– Это все?
– Пока да.
– Удивительно.
– Не привыкай.
Я покачала головой.
Конечно.
Даже через стену он умудрялся оставаться собой.
– Арден.
– Что?
– Эта близость… она ведь сводит вас с ума не меньше, чем меня, да?
Несколько секунд в ответ была только тишина.
Потом:
– Да.
Вот и все.
Просто да.
И от этого внезапно стало легче, чем от любых клятв.
Потому что в доме, где столько лжи, иногда достаточно одного честного согласия через стену.
Я легла поздно.
Долго смотрела в потолок, прислушиваясь к звукам за соседней дверью.
Редкие шаги.
Шорох ткани.
Потом тишина.
Он был рядом.
Слишком близко к сердцу.
Слишком близко ко мне.
И в этом было уже не только чувство.
В этом была война, которую мы, кажется, окончательно приняли, даже не успев придумать, как ее выигрывать.
Глава 18. Цена его имени
Утро в смежных комнатах началось с тишины.
Не неловкой. Не пустой. Просто новой.
Такой тишины раньше между нами не было. Даже когда мы молчали, в этом молчании всегда что-то спорило, тлело, держалось на краю. А теперь за тонкой стеной спал – или не спал – мужчина, который вчера честно признал, что я свожу его с ума не меньше, чем он меня.
И это было слишком близко.
Во всех смыслах.
Я проснулась рано, но вставать не спешила. Лежала, смотрела в потолок и прислушивалась. За соседней дверью было тихо. Потом – один короткий шаг. Скрип дерева. Звук льющейся воды. Значит, не спал.
Удивительно, как быстро чужое присутствие рядом может стать чем-то почти физическим. Не привычным – до этого нам было еще далеко. Но уже заметным настолько, что без него комната казалась бы другой.
Я резко села.
– Прекрасно, – пробормотала я. – Еще немного, и я начну различать ваше настроение по шороху рубашки.
От этой мысли захотелось одновременно рассмеяться и стукнуться лбом о стену.
На столике у окна уже стоял завтрак.
Разумеется.
Теплый хлеб, сыр, чай и миска с чем-то похожим на густую молочную кашу с орехами. Записки на этот раз не было.
И это почему-то задело сильнее, чем должно.
Я уставилась на поднос, потом закатила глаза сама на себя.
– Да ты совсем пропала, Алина.
Но поела.
Потому что в этом замке можно упрямиться сколько угодно, а голод все равно останется голодом.
Когда я вышла в проходную гостиную, дверь в его покои как раз открылась.
Арден тоже остановился.
На секунду.
Этой секунды хватило, чтобы я слишком остро почувствовала все сразу: близость, вчерашний вечер, тонкую общую тишину между нашими дверями.
На нем была темная рубашка и жилет, волосы еще чуть влажные. Лицо собранное. Но уже не каменное.
Это тоже было новой бедой.
Раньше он чаще прятался за холодом. Теперь иногда позволял мне видеть чуть больше.
– Доброе утро, – сказал он.
Я моргнула.
– Это что сейчас было?
– Приветствие.
– Я в курсе, как они работают. Просто не ожидала от вас мирного начала дня.
Уголок его рта дрогнул.
– Привыкай.
– Нет.
– Поздно.
– Вы ужасно самодовольны с утра.
– А ты слишком живая для человека, которому угрожали ночью.
– Спасибо, что напомнили.
Он посмотрел внимательнее.
– Ты спала?
– Вопрос с подвохом?
– Нет.
– Тогда мало.
– Я тоже.
Вот и все.
Два коротких признания на голом утре.
И от них почему-то стало теплее, чем от чая.
– После завтрака зайдешь ко мне, – сказал он.
– Это снова приказ?
– Нет. Разговор.
– Опасное слово.
– Для нас – да.
– Тогда, возможно, подожду, пока окрепну.
Он подошел ближе.
Не вплотную. Но уже достаточно, чтобы воздух между нами стал не совсем нейтральным.
– Я обещал тебе правду, – тихо сказал он. – Сегодня получишь больше, чем хотелось бы.
Я вскинула брови.
– Вы умеете заинтриговать так, что хочется сразу бежать.
– Но ты не побежишь.
– Это ужасно раздражает, когда вы правы.
– Знаю.
Он ушел первым.
И только когда за ним закрылась дверь, я поняла, что стояла и смотрела в пустоту чуть дольше, чем следовало бы.
Проклятье.
На верхней кухне меня встретили тремя разными способами.
Марта – тяжелым взглядом человека, который с утра уже успел мысленно придушить половину замка.
Яна – быстрым оценивающим взглядом, слишком цепким, чтобы я могла сделать вид, что она ничего не замечает.
Рик – попыткой улыбнуться так, будто у нас тут обычное утро, а не дом, где под дверями оставляют угрозы.
– Ну? – спросила Марта вместо приветствия.
– Что «ну»?
– Жива?
– Пока да.
– Значит, уже неплохо.
– У вас просто удивительный талант делать поддержку похожей на санитарный отчет.
– А у тебя талант нарываться даже на заботу.
– Это взаимное.
Яна фыркнула над доской.
– Ничего не меняется.
– Неправда, – сказала я. – Теперь меня хотя бы угрожают убить более осмысленно.
Рик чуть не выронил кувшин.
– Ты можешь хоть иногда не шутить так, будто это весело?
– Нет. Иначе станет страшно.
Хоран, появившийся за спиной с корзиной мяса, буркнул:
– Уже.
И этим исчерпал всю философию утра.
Работа шла плотно, без лишних слов.
С одной стороны, это спасало.
С другой – в голове все время жило ожидание разговора с Арденом.
Не про нас.
Хотя и про нас тоже.
Про имя.
Про дом.
Про то, что значило быть лордом-драконом не в красивых легендах, а в реальности, где за твоим плечом стоит кровь рода, совет, страх и прошлое, которое однажды уже убило важную для этого дома женщину.
Я почти не заметила, как время дошло до полудня.
Марта сама велела:
– Иди.
– Так легко?
– Не льсти себе. Просто если я не отпущу, он сам придет. А мне здесь и без того тесно от мужского характера.
– Это было почти нежно.
– Не выдумывай.
Я вытерла руки и ушла.
В его покоях сегодня было светлее обычного.
Шторы отдернуты, окна открыты, и холодный воздух снаружи смешивался с теплом камина. На столе – бумаги, карты, печати. Не домашний мужчина. Хозяин дома. И именно это мне нужно было увидеть.
Арден стоял у стола и, когда я вошла, сразу отложил один из свитков.
– Садись.
– Вы прямо сегодня поклонник спокойных начал.
– Не сглазь.
– Вот теперь узнаю.
Я села.
На этот раз он не занял место напротив сразу. Сначала подошел к окну, закрыл створку, словно отрезая нас от лишнего воздуха, и только потом опустился в кресло.
– Ты вчера спросила, почему имя моего дома стоит так дорого, – сказал он.
– Я много чего спрашивала.
– Сегодня отвечу.
Я кивнула.
– Хорошо.
Он несколько секунд молчал.
А потом заговорил не как человек, вспоминающий семью.
Как тот, кто препарирует собственную клетку.
– Имя Вейров много лет держалось не только на земле, золоте или страхе. Оно держалось на образе контроля. Наш род всегда считался теми, кто умеет удерживать дракона внутри лучше других.
– Красиво звучит.
– Отвратительно живется.
– Верю.
– В глазах других домов это и было нашим главным капиталом. Если Вейр теряет контроль – значит, он слаб. Если Вейр позволяет чувствам вмешиваться в решения – значит, домом можно манипулировать. Если рядом с Вейром появляется кто-то, без кого он становится уязвим – это уже не личное. Это брешь.
Я медленно выдохнула.
– То есть проблема не в любви. Проблема в уязвимости.
– Да.
– И поэтому Мирену убрали не потому, что она была неудобна как женщина, а потому, что стала неудобной как брешь в системе.
– Именно.
Я горько усмехнулась.
– Мужчины потрясающе умеют превращать живых людей в формулировки.
Он выдержал это спокойно.
– Да.
– И вы один из них.
– Да.
– Ненавижу, когда вы не спорите.
– Потому что тогда тебе не за что меня укусить.
– Это ужасно несправедливо.
Он чуть склонил голову.
– А ты хочешь справедливости?
– Нет. Уже хотя бы внятности.
– Тогда слушай.
Он подался чуть вперед.
Локти на коленях, пальцы сцеплены, взгляд тяжелый и прямой.
– После смерти отца дом удержал я. Не потому, что был готов. А потому что других вариантов не было.
– Сколько вам было?
– Двадцать три.
Я поморщилась.
– Прекрасный возраст, чтобы нести на спине весь этот кошмар.
– Не особенно.
– А раньше вас к этому хоть как-то готовили?
Он усмехнулся коротко.
Без тепла.
– Меня готовили быть наследником. Это другое.
– В чем разница?
– Наследнику обещают власть. Хозяину дома достается цена.
Я замолчала.
Потому что это было сказано слишком точно.
И почему-то именно теперь я вдруг увидела его иначе.
Не как мужчину, которого боится замок.
Как человека, которого однажды заставили стать опорой для всего, что рушилось, и с тех пор никто уже не спрашивал, сколько в нем самом осталось живого.
– После Мирены, – продолжил он, – в доме перестали терпеть даже намек на повторение. Любая близость хозяина к кому-то извне считалась риском. Любая слабость – угрозой. Меня с детства учили одной вещи: если кто-то становится слишком важен, либо ты держишь это под абсолютным контролем, либо теряешь все.
– И вы верили?
Он посмотрел на меня долгим взглядом.
– До тебя – да.
Вот после этой фразы мне пришлось отвернуться к окну.
Потому что в ней было слишком много всего сразу.
И признание.
И усталость.
И опасность.
Я смотрела на серый двор внизу и собирала себя обратно по кускам.
– Это нечестно, – сказала я тихо.
– Что именно?
– Говорить мне такие вещи в комнате, из которой я уже не могу красиво уйти.
– Ты можешь уйти всегда.
Я повернулась обратно.
– Нет. Вот в этом и проблема. Вы все время делаете вид, будто у меня есть легкий выход. А его уже нет.
Он медленно выдохнул.
– Я знаю.
– Нет, Арден. Вы знаете головой. А я уже чувствую всем остальным, насколько его нет.
Пауза.
Очень тихая.
Очень близкая.
– Тогда спроси то, что по-настоящему хочешь, – сказал он.
Я посмотрела прямо.
– Хорошо. Почему вы так долго позволяли совету думать, что готовы к Лиаре?
Он ответил не сразу.
И я уже знала: вот она, настоящая цена его имени. Не в замке. Не в земле. В том, сколько раз ему приходилось поступаться живым ради устойчивого образа.
– Потому что, – сказал он наконец, – до тебя это был самый безопасный путь для дома.
– А после?
– После ты появилась.
– Очень лестно быть чьей-то геополитической катастрофой.
– Ты не катастрофа.
– А что?
Его взгляд стал темнее.
– Причина, по которой я впервые решил, что дом может пережить и другой способ держаться.
Я нервно усмехнулась.
– Это почти романтично.
– Нет. Это страшно.
– Вот это уже честнее.
Он встал.
Подошел к окну.
Встал рядом, но не касаясь.
Я чувствовала его присутствие всем боком.
И понимала, что именно так и ломаются: не от громких жестов, а от того, что кто-то стоит рядом и не отступает, когда тебе страшно.
– У моего имени есть цена, – сказал он тихо. – Она платится решениями, которые от тебя ждут другие. Отказами, которые приходится делать самому. И тем, что однажды ты привыкаешь путать долг с тем, без чего, как тебе кажется, все рухнет.
Я слушала и молчала.
Потому что сейчас не хотелось защищаться ни язвительностью, ни гордостью.
– А потом появляется кто-то, рядом с кем становится ясно, что рухнуть может и без этого, – продолжил он. – Просто внутри.
Я закрыла глаза на секунду.
Проклятье.
Ну почему он всегда говорит так, будто сначала выбивает воздух, а потом уже думает о последствиях.
– Это все еще не делает вас менее тяжелым человеком, – сказала я.
– Я и не пытаюсь.
– Жаль.
– Неправда.
Я медленно повернула голову.
– Что?
Он тоже посмотрел.
И в этот раз в его лице не было ни холодного хозяина, ни дракона, ни лорда, которого все боятся.
Только мужчина, слишком долго державший свое имя как броню.
– Мне жаль, что ты платишь часть этой цены вместе со мной, – сказал он.
Вот.
Вот это.
Самое опасное из всего.
Не сила.
Не желание.
Не собственничество.
Вина.
Потому что когда сильный мужчина начинает чувствовать вину за твою боль, это почти всегда значит, что ты уже сидишь слишком глубоко у него внутри.
– Не надо, – сказала я тихо.
– Чего?
– Смотреть так, будто собираетесь сейчас отвечать за все поколения своего рода.
– А если собираюсь?
– Тогда у вас ничего не выйдет.
– Почему?
– Потому что мне нужен не искупающийся лорд-дракон. Мне нужен живой мужчина, который не повторит их ошибки.
Он смотрел долго.
Потом очень медленно кивнул.
– Хорошо.
– Хорошо?
– Да.
– И это все?
– Ты просишь от меня меньше, чем дом. Но больше, чем я когда-либо обещал кому-то.
Я усмехнулась.
– Значит, я все-таки дорого вам обхожусь.
– Очень.
– Приятно слышать в такой форме.
– Другой у меня почти нет.
– Я заметила.
Он коснулся моей руки первым.
Легко.
Без нажима.
Просто положил пальцы поверх моих на подоконнике.
И от этого простого жеста что-то внутри меня мягко сжалось.
Потому что ночью можно целовать в полутьме, спорить, гореть, спасаться жаром и опасностью.
