Текст книги "Кухарка поневоле для лорда-дракона (СИ)"

Автор книги: Юлий Люцифер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

Арден ехал рядом.

Не впереди.

Не сзади.

Рядом.

И именно это было, наверное, самым пугающим.

Потому что после долины, где молчала кровь, он уже не просто меня нашел.

Он, кажется, увидел что-то, от чего сам больше не сможет отступить красиво и разумно.

Как и я.

Когда впереди наконец показались башни Арденхолла, мне стало одновременно легче и тяжелее.

Потому что да, мы возвращались домой.

И потому что я уже знала: после наследия забытой драконицы дом больше не сможет делать вид, будто я просто женщина с удачной рукой на кухне.

Теперь я была вписана в их страх куда глубже.

Глава 29. Дом, который уже все понял

Арденхолл встретил нас светом в окнах и слишком правильной тишиной.

Я почувствовала это еще до ворот. Замок не спал. Не жил обычной вечерней жизнью. Он ждал.

Как зверь, который уже почуял кровь, но пока не знает, с какой стороны к ней подойти.

Во дворе нас встретили сразу трое.

Марта.

Илда.

И начальник внутренней стражи – хмурый мужчина с тяжелой шеей и лицом, будто его еще в детстве учили не чувствовать ничего, что нельзя превратить в приказ.

Все трое смотрели сначала на Ардена.

Потом на меня.

И я сразу поняла: да.

Дом уже все понял.

Не детали.

Не голос Элианы.

Не круг под снегом.

Но главное – да.

Мы вернулись не просто с севера.

Мы вернулись другими.

– Внутрь, – сказал Арден коротко.

Никто не спорил.

Даже Илда.

В малой верхней зале было тепло, но мне все равно хотелось запахнуть плащ плотнее.

Не от холода.

От того, что сейчас снова придется вытаскивать правду кусками и смотреть, как она ложится на лица тех, кто уже заранее считает ее угрозой.

Арден не сел сразу.

Сначала стянул перчатки, бросил их на стол и только потом сказал:

– Говорим здесь. Без лишних ушей.

Начальник стражи коротко кивнул и сам закрыл дверь изнутри.

Марта стояла у камина.

Илда – у стола, положив ладонь на спинку кресла.

Я осталась между ними всеми, как всегда, в самом удобном месте для чужой тревоги.

– Ну? – первой сказала Марта.

– Очень содержательно, – пробормотала я.

– Мне можно, – отрезала она.

– К сожалению.

Арден наконец сел.

Жестом показал мне место рядом.

Не напротив.

Рядом.

И это заметили все.

Все.

Илда ничего не сказала, но я увидела, как чуть дрогнуло ее веко.

Начальник стражи опустил глаза слишком поздно.

Марта вообще не моргнула.

Конечно.

Для Марты это уже, видимо, не новость, а рабочая обстановка.

– В долине был активирован старый круг, – сказал Арден.

– Чем? – сразу спросила Илда.

Он не отвел взгляда.

– Ею.

В комнате стало тихо.

Очень.

Я тоже молчала.

Потому что если начну говорить первая, это прозвучит как оправдание.

А мне уже надоело оправдываться за собственное существование.

– Насколько активирован? – спросил начальник стражи.

– Достаточно, чтобы круг заговорил, – ответил Арден.

На этот раз даже Марта подняла голову резко.

Илда медленно выпрямилась.

– Чьим голосом?

– Элианы.

Вот после этого никто не сказал ничего целую секунду.

Потом Илда очень тихо спросила:

– Ты уверен?

– Да.

– И она…

– Подтвердила, что разлом открылся не случайно.

Я закрыла глаза на миг.

Ну вот.

Теперь и они знают.

Теперь это уже не личная беда и не домовые интриги.

Теперь это древняя проблема с родословной.

– Что именно она сказала? – спросила Илда.

Арден посмотрел на меня.

Я поняла.

Надо говорить.

Ладно.

– Что круг открылся, потому что кровь дома снова дошла до излома. Что я не просто чужая в замке, а отклик для их разлома. И что… – я запнулась на секунду, – что род почувствовал это раньше, чем вы успели придумать, как назвать.

Илда не сводила с меня глаз.

– Еще.

Я медленно выдохнула.

– Еще она сказала, что мужчины этого рода всегда боялись не женщины, а выбора. И что… если мужчина крови дома выбирает не страх рода, а живое рядом с собой, старый узор повторяется.

Начальник стражи побледнел.

Марта стиснула челюсть.

Илда осталась неподвижной, но я видела: мысль дошла до самого нутра.

Потому что да.

Это уже не просто про меня.

Не просто про Ардена.

Это про то, как устроен весь их дом.

– Значит, слухи по внешним домам пойдут быстрее огня, – сказал начальник стражи.

– Уже пошли, – сухо ответил Арден.

– Тогда надо изолировать…

– Нет.

Он произнес это так спокойно, что даже я почувствовала, как в комнате все собирается.

– Милорд, – осторожно начал тот.

– Нет, – повторил Арден. – Никто не будет “изолировать” ее так, будто она зараза или пленница круга.

Я перевела взгляд на него.

Потом сразу отвела.

Потому что в такие моменты на него опасно смотреть слишком долго.

Сразу начинает казаться, будто кто-то в этом мире вообще способен быть на твоей стороне без оговорок.

А это расслабляет.

Нельзя.

– Тогда что? – спросила Илда.

– Тогда мы готовимся к тому, что удар будет не изнутри, а снаружи.

– После сегодняшнего? – сказала Марта. – Уже?

– После сегодняшнего – особенно.

Он перевел взгляд на меня.

И вот тут я сразу поняла: сейчас скажет что-то, что мне не понравится.

Правильно поняла.

– С этого вечера она не выходит одна вообще.

Я фыркнула.

– Ну конечно.

– Алина.

– Нет, правда. Вы хоть можете продержаться один разговор без попытки превратить меня в передвижную реликвию под охраной?

– Не могу.

– Очень вдохновляет.

– Я не пытаюсь вдохновить.

– Это я уже выучила.

Начальник стражи неожиданно подал голос:

– Милорд прав.

Я повернулась к нему.

– Неужели?

Он выдержал мой взгляд.

– После такого известия на вас могут пойти уже не записками и не ядом. Вас попытаются взять руками.

Вот.

Прямо.

Наконец.

Без мягких слов про риск и заботу.

Я оценила.

– Спасибо, – сказала я.

Он чуть нахмурился.

– За что?

– За то, что впервые за последние дни мне кто-то сказал угрозу нормальным языком.

Марта тихо фыркнула.

Илда едва заметно прикрыла глаза.

А Арден, кажется, на секунду почти усмехнулся.

Почти.

Ненавижу это его почти.

– Значит, меня будут пытаться украсть? – спросила я.

– Или убить, – сухо сказала Илда.

– Боже, как здесь приятно жить.

– А кто обещал приятное? – отозвалась Марта.

– Никто. Но я все равно каждый раз разочаровываюсь.

Арден встал.

Подошел к окну.

Постоял секунду спиной к нам всем.

Потом развернулся.

И по лицу я поняла: да, он уже что-то решил.

Опять.

Конечно.

– Домы должны узнать только часть, – сказал он.

– Какую именно? – спросила Илда.

– Что круг отозвался. Но не чем. И не на ком.

Я вскинула голову.

– Простите?

– Никто снаружи не должен знать, что именно ты активировала чашу.

– То есть вы хотите скрыть главное.

– Да.

– А это, по-вашему, сработает?

– Ненадолго.

– Тогда зачем?

Он посмотрел прямо.

– Чтобы выиграть время.

Я стиснула зубы.

Потому что да.

Опять был прав.

И потому что мне это не нравилось еще сильнее.

– А что скажете внутри дома? – спросила Марта.

– Только то, что уже нельзя скрыть.

– А если не хватит? – тихо спросила Илда.

Арден помолчал.

Потом ответил:

– Тогда я назову вещи своими именами.

Вот после этого стало совсем тихо.

Даже я не сразу поняла, что именно он сказал.

Потом поняла.

И почувствовала, как под ребрами что-то резко сжалось.

Потому что “назвать вещи своими именами” в его исполнении означало не про круг и не про долину.

Про нас.

Окончательно.

Открыто.

И это уже пахло не просто скандалом.

Это пахло расколом.

Илда поняла тоже.

– Ты уверен?

– Нет.

– Но сделаешь.

– Да.

Она долго смотрела.

Потом кивнула.

– Тогда хотя бы делай это до того, как за тебя это скажут другие.

Я резко повернулась к ней.

– Вы сейчас на чьей стороне вообще?

Она посмотрела спокойно.

– На стороне того, что еще можно не дать сгнить полностью.

– Очень вдохновляюще.

– Я не для вдохновения.

– Это у вас семейное, что ли?

– Нет, девочка. Это возраст.

После этого разговор распался на конкретику.

Стража на крыльях.

Смена людей у западного хода.

Ложные маршруты по замку.

Ответ совету домов.

Проверка тех, кто был связан с Рейвеном.

Я слушала, но все это шло как бы поверх.

Потому что главное уже произошло:

дом, который давно все понимал, теперь начал считать вслух.

И в этих расчетах я была не человеком, а центром трещины.

Снова.

Всегда.

Но на этот раз хотя бы при Ардене никто не пытался сделать вид, будто я этого не замечаю.

Когда, наконец, начальник стражи ушел, а за ним Илда, в зале остались мы с Мартой и Арденом.

Марта тоже уже собиралась к двери, когда я спросила:

– Вы ведь знали, что так будет.

Она остановилась.

Не сразу.

Очень ненадолго.

Но мне хватило.

– Да, – сказала она.

– И молчали.

– Да.

– Почему?

Марта перевела взгляд на Ардена.

Потом на меня.

И ответила неожиданно мягко:

– Потому что некоторые вещи женщина должна понять не из чужих слов, а в тот момент, когда сама решит, останется ли стоять.

Я смотрела на нее и не знала, хочется мне сейчас обнять ее или треснуть чем-нибудь за эту их вечную мудрость, которую выдают тогда, когда уже поздно.

Потом она ушла.

Как всегда, не оставив удобного финала.

Мы остались вдвоем.

Тишина после чужих людей всегда была другой.

Сразу живой.

Плотной.

Слишком личной.

Я стояла у камина, он – у окна, и между нами лежала вся эта новая правда: долина, голос Элианы, домы, охрана, расчет, выбор.

И еще то, что никто вслух не сказал в присутствии остальных, но все уже и так поняли.

Дом действительно уже все понял.

– Ненавижу это место, – сказала я.

Он не притворился, что не понял, о чем я.

– Я знаю.

– Нет, серьезно. Сначала оно делает из меня проблему, потом угрозу, потом древний отклик, потом официальную цель. И все это время еще смеет выглядеть как красивый замок.

Он чуть повернул голову.

– Он никогда не был красивым.

– Ну да. Только злобный, огромный и упрямый. Как его хозяин.

Уголок его рта дрогнул.

– Возможно.

– Не льстите себе.

– Я и не собирался.

Я подошла к столу.

Потрогала холодную кромку бокала.

Потом сказала:

– Они теперь будут смотреть на меня как на то, что нельзя оставлять рядом с вами без последствий.

Он ответил сразу:

– Да.

– Ужасно.

– Да.

– И что, мне с этим теперь жить?

Он подошел ближе.

Очень медленно.

– Нам.

Я подняла глаза.

Проклятье.

Вот за такие простые слова его и невозможно было не…

Ладно.

Поздно притворяться.

– Это не звучит утешительно, – сказала я тихо.

– Я и не пытаюсь утешать.

– Тогда что?

Он остановился напротив.

Не касаясь.

Но уже слишком близко для спокойного разговора.

– Говорю, что ты больше не одна против этого дома.

Я усмехнулась.

Горько.

– А как же ваша любимая клетка?

– Она все еще мне не нравится.

– И все равно строите.

– Да.

– Ненавижу вас.

– Нет.

Я закатила глаза.

– Да как же я устала от этого вашего “нет”.

– Потому что оно правдивое.

– Вот именно.

Пауза.

Тихая.

Очень опасная.

Потому что в ней уже начинало проступать другое.

Не дом.

Не угроза.

Он.

– Что будет дальше? – спросила я.

– Сегодня ночью – охрана.

– Уже чувствую романтику.

– Завтра – ответ совету и ложный след по северной линии.

– Потом?

Он посмотрел так, будто сам не хотел произносить вслух.

Но все же произнес:

– Потом домы начнут требовать, чтобы я определил твое положение официально.

Вот.

Вот оно.

Наконец.

Словами.

Я почувствовала, как медальон у меня под ключицами стал теплее.

Как будто даже эта чертова штука поняла, в какой именно момент у меня внутри все сжалось.

– И что это вообще значит? – спросила я.

– Что им будет мало “она под моей защитой”.

– Конечно.

– Они захотят статус.

– Какой именно?

Он молчал секунду.

Потом:

– Любой, который даст дому возможность назвать тебя.

Я рассмеялась.

Коротко.

Безрадостно.

– Ну да. Неважно кем. Лишь бы не просто мной.

– Да.

– Прекрасно.

– Нет.

– Не начинайте.

Он шагнул ближе.

На этот раз совсем.

И я не отступила.

Потому что устала отступать именно там, где страшнее всего хотелось остаться.

– Я не дам им назвать тебя вместо нас, – сказал он тихо.

У меня перехватило дыхание.

Вот.

Вот и все.

Не приказ.

Не клятва даже.

Просто страшная, точная правда.

И я, конечно, сразу поняла, что скрывается под “вместо нас”.

Имя.

Положение.

Признание.

Официальное.

Не перед кухней.

Не перед домом даже.

Перед миром.

– Арден…

– Что?

– Вы понимаете, что сейчас говорите?

– Да.

– И вас это не пугает.

Он посмотрел так, что мне стало еще хуже.

Потому что в этом взгляде был страх.

И именно потому – решимость.

– Пугает, – сказал он.

– Тогда почему…

– Потому что меня куда сильнее пугает мысль, что кто-то другой решит за тебя, кто ты рядом со мной.

И вот после этого мне уже не осталось куда девать руки, взгляд и здравый смысл одновременно.

Я отвернулась к камину.

Слишком резко.

Почти как бегство.

И услышала за спиной, как он выдохнул.

Тоже неровно.

Тоже живо.

Значит, не мне одной тут плохо.

– Это все слишком быстро, – сказала я в огонь.

– Да.

– Слишком много.

– Да.

– Слишком опасно.

– Да.

Я повернулась обратно.

– И все же вы уже все решили.

Он помолчал.

Потом ответил:

– Нет.

– Не врите.

– Я решил только одно.

– Что именно?

Он посмотрел прямо.

– Что тебя не получит ни дом, ни совет, ни страх.

Опять.

Снова.

Каждый раз он умудрялся сказать это по-другому, и каждый раз от этого мне становилось только хуже.

Потому что если мужчина говорит подобное один раз – это вспышка.

Если снова и снова, в разных комнатах, после угроз, судов, долины и крови – это уже не порыв.

Это выбор.

Тот самый.

Которого боялись все вокруг.

Я подошла к нему сама.

Не потому что хотела облегчить ему жизнь.

Потому что устала стоять отдельно от того, что уже давно происходит между нами без моего разрешения.

– А меня вы спросить не хотите? – сказала я тихо.

Он опустил взгляд к моему лицу.

Потом снова поднял к глазам.

– Хочу.

– И?

– Спрошу.

– Когда?

– Когда ты сама будешь готова ответить не из страха.

Я нервно усмехнулась.

– Очень удобно.

– Нет.

– А как?

– Честно.

– Опять.

– Да.

Я покачала головой.

Потому что да.

Вот именно поэтому он и страшнее всех остальных.

Остальные хотят назвать, присвоить, определить, поместить.

А он – ждет.

И этим ломает меня гораздо сильнее.

– Дом уже все понял, – сказала я почти шепотом.

– Да.

– А я?

Он молчал дольше.

Слишком долго.

Потом очень тихо сказал:

– Ты тоже. Просто пока не хочешь назвать это вслух там, где оно уже станет жизнью.

Я смотрела и понимала: да.

Он прав.

Опять.

И именно поэтому мне сейчас хотелось одновременно поцеловать его и уйти спать на неделю без разговоров.

Ни того ни другого, к сожалению, жизнь не предлагала.

Он поднял руку и коснулся моей щеки.

Очень легко.

Почти как вопрос.

Я закрыла глаза на секунду.

Потому что иногда так проще не разбиться на месте.

– Я ненавижу, когда вы так делаете, – прошептала я.

– Как?

– Будто все понимаете.

– Я не все.

– Достаточно.

– И ты тоже.

На это я уже не ответила.

Потому что да.

Потому что дом действительно уже все понял.

И теперь оставалось только одно:

решить, как долго мы еще сможем делать вид, будто сами еще нет.

Глава 30. Имя, которое он готов дать

После этого разговора я ушла к себе слишком быстро.

Не из гордости.

Из страха.

Потому что еще минута – и я бы сама спросила то, чего пока не хотела слышать вслух.

Какое имя?

Какое положение?

Как он собирается защищать меня от дома, который уже все понял?

И, главное, чем именно он готов за это платить?

Я закрыла дверь своей комнаты и только тогда позволила себе выдохнуть.

Медленно.

Слишком медленно.

Так дышат люди, которые уже чувствуют: следующий шаг изменит не просто день или настроение.

Жизнь.

На столике у окна уже горела лампа.

Плед лежал на кресле.

Все было на своих местах.

Слишком спокойно.

Слишком по-домашнему.

И потому почти издевательски.

Я подошла к зеркалу, расстегнула ворот платья и посмотрела на медальон.

Серебро лежало прямо под ключицами, теперь уже не холодное, а словно впитавшее в себя мой жар.

Чужая вещь на моем теле.

Чужой родовой знак.

Чужой мир.

И мужчина, из-за которого все это переставало быть просто опасностью и становилось чем-то куда страшнее – общим будущим.

– Отлично, – пробормотала я своему отражению. – Просто прекрасно. Еще немного, и я начну разговаривать с железкой как сумасшедшая героиня родовой трагедии.

Отражение выглядело не лучше.

Усталая женщина с слишком живыми глазами.

Не королева.

Не леди.

Не правильная невеста для сильного мужчины.

И именно это бесило сильнее всего.

Потому что он, похоже, все равно уже сделал выбор.

Стук в смежную дверь раздался через несколько минут.

Не из коридора.

От него.

Я замерла.

Потом закрыла глаза.

Конечно.

Разумеется.

Ну а когда еще обсуждать крушение жизни, если не ночью после древней долины и почти признания.

– Войдите, – сказала я.

Дверь открылась.

Арден вошел без спешки.

В темной рубашке, без камзола, с лицом человека, который уже все решил, но все еще не знает, как сказать так, чтобы не ранить сильнее, чем нужно.

Плохое сочетание.

Очень плохое.

Я сразу скрестила руки на груди.

Чисто на всякий случай.

Как будто это могло спасти меня от него хоть когда-то.

– Нет, – сказала я первой.

Он чуть поднял брови.

– Что нет?

– Просто нет. Чтобы сэкономить нам время.

– Не поможет.

– Я знаю. Но хотя бы приятно.

Он подошел ближе.

Остановился у стола.

– Нам нужно договорить.

– Конечно.

– Ты злишься.

– Поразительно.

– И боишься.

Вот тут я прищурилась.

– А это вы уже решать не имеете права.

– Не решаю. Вижу.

Проклятье.

Снова.

Каждый раз он умудрялся снять с меня одну защиту раньше, чем я успевала ее как следует закрепить.

– Ладно, – сказала я. – Хорошо. Давайте. Что именно вы еще не договорили?

Он молчал секунду.

Потом произнес:

– Домы действительно скоро потребуют назвать твое положение.

– И?

– И я не отдам это решение им.

– Это вы уже говорили.

– Да.

– А нового что?

Он посмотрел прямо.

Слишком прямо.

– Новое в том, что у меня уже есть имя, которое я готов тебе дать.

Воздух в комнате будто стал плотнее.

Я даже не сразу поняла, что перестала дышать нормально.

Потому что да.

Вот.

Вот оно.

То самое.

Не намек.

Не красивая фраза.

Не “моя женщина”.

Имя.

– Не надо, – сказала я тихо.

– Почему?

– Потому что если вы сейчас это скажете, назад уже не будет даже видимости.

– Ее и так нет.

– Есть.

– Нет.

– Арден…

– Нет, Алина. Посмотри на меня.

Я не хотела.

Потому что уже знала: если посмотрю, снова не смогу спрятаться за злость как следует.

И все равно посмотрела.

Как всегда.

Глупая.

Очень.

Он стоял неподвижно.

И именно это делало его опаснее.

Никакого нажима.

Никакого красивого драматизма.

Только мужчина, который говорит вещи, после которых женщины потом долго не спят.

– Если мне придется назвать тебя перед домом, перед советом или перед внешними родами, – сказал он тихо, – я назову тебя той, кого беру под свое имя.

У меня внутри что-то резко сжалось.

Потом отпустило.

Потом снова сжалось – уже больнее.

– Вы… что?

– Ты услышала.

– Нет. Я услышала. Просто надеюсь, что ослышалась.

– Нет.

– Это не смешно.

– Я и не шучу.

Я отвернулась.

Резко.

Потому что если останусь к нему лицом в этот момент, либо разревусь, как последняя дура, либо скажу что-то еще хуже.

Он говорил не про защиту.

Не про временную легенду.

Не про удобную политическую формулировку.

Он говорил про свое имя.

По-настоящему.

Так, как мужчина вроде него не говорит, если не готов потом нести это до конца.

– Вы сошли с ума, – сказала я глухо.

– Возможно.

– Нет, правда.

Я повернулась обратно.

– Арден, вы понимаете, что это не красивая фраза в плохую ночь? Это не “я никому тебя не отдам”. Это… это другое.

– Да.

– И вас это не пугает.

– Пугает.

– Тогда почему вы звучите так спокойно?!

Он шагнул ближе.

Совсем чуть-чуть.

Но этого хватило.

– Потому что я боюсь меньше, чем потерять право назвать тебя своей перед теми, кто уже готов назвать тебя как им выгодно.

Вот.

Вот за это его и невозможно было пережить без последствий.

За эту жуткую, почти невыносимую точность.

Он всегда говорил так, будто сначала вынимал из меня правду, а потом клал на место свою.

И от этого спорить становилось все труднее.

– Это не решение на скорую руку? – спросила я.

Он выдержал взгляд.

– Нет.

– Не потому, что дом давит?

– Нет.

– Не потому, что так проще защитить?

– Нет.

– Тогда почему?

Он смотрел слишком долго.

Слишком честно.

И я уже знала, что следующий ответ убьет мне остатки душевного покоя окончательно.

– Потому что другого имени рядом с собой для тебя я уже не принимаю всерьез.

Я медленно села в кресло.

Не театрально.

Потому что ноги вдруг стали не слишком надежными.

Он не подошел сразу.

Спасибо ему и за это.

Оставил мне несколько секунд побыть в одиночестве внутри собственного шока.

Хотя бы формально.

Я провела ладонями по лицу.

Потом подняла глаза.

– Знаете, что самое ужасное?

– Что?

– Какая-то часть меня совсем не хочет услышать, что вы передумаете утром.

Вот.

Сказано.

Не так страшно, как “люблю”.

По-своему, может быть, еще хуже.

Потому что это уже было про жизнь, а не только про сердце.

Он подошел теперь.

Медленно.

Опустился на корточки перед креслом.

И вот это движение – без власти, без возвышения – ударило по мне почти так же сильно, как его слова.

Потому что мужчина вроде него редко становится ниже, если не делает это по-настоящему.

– Я не передумаю утром, – сказал он тихо.

– Не обещайте того, что потом обернется катастрофой.

– Уже обернулось.

– Не смешно.

– Я и не шучу.

Он поднял руку и коснулся моих пальцев.

Не сжал.

Просто накрыл.

– Я не говорю, что это будет легко.

– Вот это уже ближе к разуму.

– И не говорю, что это сейчас.

– Еще лучше.

– Но говорю, что если домы потребуют от меня определить тебя вслух, я не позволю им сделать это за меня.

Я смотрела на наши руки.

На его пальцы поверх моих.

На медальон у себя на груди, едва заметно поблескивающий в лампе.

И понимала: да, я ведь уже и так все знала.

По взглядам.

По поступкам.

По тому, как он встал между мной и Эсвальдом.

По тому, как ушел за мной в лес.

По тому, как возвращал меня не в замок даже – к себе.

Но знать без слов и услышать – две разные беды.

– Вы невыносимы, – сказала я тихо.

– Да.

– И очень опасны.

– Для кого?

– Для моей способности думать.

Уголок его рта дрогнул.

– Это уже не моя вина.

– Не льстите себе.

– Поздно.

– Господи, как же я вас ненавижу.

– Нет.

Я закрыла глаза.

Потому что если он сейчас снова скажет это так спокойно, я точно или ударю его, или поцелую.

Проблема была в том, что сама не знала, какой вариант вероятнее.

– А если я не хочу вашего имени из страха? – спросила я.

Он не убрал руки.

– Тогда не бери.

Я открыла глаза.

– И все?

– И все.

– Так просто?

– Нет.

– Тогда почему звучит именно так?

Он посмотрел прямо.

– Потому что мне нужно не твое согласие от безвыходности. Мне нужно, чтобы однажды ты сама захотела стоять под ним рядом со мной.

Вот после этого в комнате стало так тихо, что я услышала, как потрескивает фитиль в лампе.

Потому что это было уже совсем не про защиту.

И не про дом.

И не про древние круги.

Это было про будущее.

Настоящее.

Живое.

То самое, которое я еще вчера пыталась отрезать от нас побегом через зимний лес.

Глупая.

Очень глупая.

– Вы же понимаете, – сказала я почти шепотом, – что теперь я буду бояться не только того, что нас разлучат.

– Да.

– Но и того, что однажды вы действительно это произнесете.

Он чуть склонил голову.

– Почему?

Я усмехнулась устало.

– Потому что тогда назад уже не будет совсем ничего. Ни кухни, за которой можно спрятаться. Ни статуса “удобной чужой”. Ни красивой возможности сказать себе, что это все просто страсть на фоне опасности.

Он молчал.

Я смотрела на него.

Потом продолжила:

– Тогда мне придется признать, что я не просто люблю вас. Я уже строю жизнь вокруг мужчины, который способен поджечь весь север одним правильным выбором.

И вот это его тоже ударило.

Я увидела.

Не по словам.

По глазам.

Слишком темным. Слишком живым. Слишком беззащитным на одну секунду.

– Алина…

– Не надо.

– Чего?

– Смотреть так, будто я сейчас сказала вам что-то, что можно носить как трофей.

– Я не трофеи ношу.

– А что?

– То, что боюсь потерять.

Проклятье.

Вот опять.

Опять.

Каждый раз, когда мне казалось, что дальше хуже уже не будет, он находил способ сделать еще глубже и еще честнее.

Он встал.

Потянул меня за руку.

Не резко.

Ждать не заставил.

Я поднялась сама.

И вот теперь мы стояли совсем близко.

Так близко, что я чувствовала его тепло даже раньше, чем его пальцы коснулись моей щеки.

– Не бойся имени раньше времени, – сказал он тихо.

– Очень полезный совет от человека, который только что его предложил.

– Не предложил.

– А что тогда?

– Предупредил.

Я нервно усмехнулась.

– Еще лучше.

– Ты же любишь честность.

– Нет. Я ее терплю.

– Со мной – нет.

– Очень самоуверенно.

– Очень наблюдательно.

Я закатила глаза.

Потому что если не закатить, то можно было начать улыбаться прямо ему в лицо.

А это в такой момент уже было бы совсем капитуляцией.

– У меня тоже условие, – сказала я.

– Какое?

– Если однажды вы это сделаете… если действительно назовете меня под своим именем… это будет не потому, что дом прижал к стене, не потому что нужен щит, не потому что так проще.

Он смотрел так внимательно, что у меня снова перехватило дыхание.

– А потому что? – тихо спросил он.

Я выдержала взгляд.

– Потому что мы оба уже не сможем назвать это ничем меньшим.

Тишина.

Снова.

Как всегда у нас.

Именно в тишине между нами чаще всего рождались самые страшные решения.

Он медленно кивнул.

– Хорошо.

– На этот раз это уже звучит почти как клятва.

– Возможно.

– Ужасный человек.

– Знаю.

– И все же…

Я запнулась.

Потому что дальше хотелось сказать слишком много.

Слишком мягко.

Слишком открыто.

А я пока еще не умела так без защиты.

Он ждал.

Как всегда.

Не вытаскивал силой.

И именно поэтому я все-таки договорила:

– И все же спасибо, что не отдаете это решение дому.

После этого он уже не стал ничего говорить.

Только наклонился и поцеловал меня.

Тихо.

Медленно.

Не как в столовой после яда.

Не как у пылающей печи после жара.

Не как в лесу после страха потерять.

Этот поцелуй был совсем другим.

В нем уже не было борьбы.

Только обещание.

То самое, которое еще не произнесено официально, но уже живет между двумя людьми, как своя правда.

Я ответила сразу.

Потому что поздно было делать вид, будто меня не тянет к нему всем существом.

Потому что поздно было жить только на злости и здравом смысле.

Потому что имя, которое он готов мне дать, уже было не просто словом.

Оно стало дорогой.

Страшной.

Неправильной.

И моей.

Когда он отстранился, я еще несколько секунд не открывала глаза.

Потому что если открыть сразу, придется снова жить в реальности.

А в реальности нас ждали домы, охота, долина и все остальное.

– Ну вот, – пробормотала я.

– Что?

– Теперь совсем беда.

Он чуть усмехнулся.

– Да.

– И вам, конечно, нравится.

– Нет.

– Врете.

– Немного.

– Вот. Так уже честнее.

В дверь постучали резко.

Как всегда не вовремя.

Мы оба одновременно выдохнули.

Он – с раздражением.

Я – почти со смехом.

Арден открыл.

На пороге стоял стражник.

Лицо мрачное, как ночной лед.

– Милорд. Из нижнего крыла донесли: двое слуг слышали, как в кухонных коридорах уже спорят, назовете ли вы ее официально до совета домов или после.

Я прикрыла глаза.

Конечно.

Разумеется.

Замок не ждет.

Он жрет слухи сразу.

Арден смотрел на стражника спокойно.

Слишком спокойно.

– И?

– И еще… в часовне дома кто-то оставил старую свадебную ленту Вейров.

Вот после этого я уже не выдержала.

Рассмеялась.

Тихо.

Почти беззвучно.

Не от веселья.

От абсурда.

От масштаба.

От того, как весь этот дом, который еще вчера боялся назвать меня вслух, сегодня уже подбрасывал символы туда, где молятся и венчают.

Арден перевел взгляд на меня.

– Что?

Я покачала головой.

– Ничего. Просто ваш дом уже не просто все понял. Он еще и начал лихорадочно предсказывать.

Стражник ждал.

Арден коротко кивнул.

– Ленту не трогать. Часовню закрыть. Никого туда до утра.

– Да, милорд.

Когда дверь закрылась, я посмотрела на него и тихо сказала:

– Кажется, у нас осталось меньше времени, чем я думала.

Он выдержал взгляд.

– Да.

– И имя, которое вы готовы дать, скоро перестанет быть только нашим разговором.

– Да.

Я медленно выдохнула.

Потому что вот теперь все встало окончательно на свои страшные места:

не мы одни уже думаем об этом.

Дом тоже.