Текст книги "Кухарка поневоле для лорда-дракона (СИ)"

Автор книги: Юлий Люцифер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)

Глава 31. Лента в часовне

После слов стражника мне уже не хотелось ни злиться, ни смеяться.

Только стоять посреди комнаты и смотреть на Ардена так, будто он лично организовал весь этот безумный хор из слухов, символов и старых женских лент.

Он, впрочем, выглядел не лучше.

Не растерянным.

Хуже.

Слишком собранным.

А это всегда значило, что внутри у него уже идет работа по линии “как удержать еще три обвала, пока четвертый не рухнул на голову”.

– Не смейте говорить “это ничего не значит”, – сказала я первой.

– Не собирался.

– Уже хорошо.

– Нет.

– Да господи, у вас на все один набор ответов.

– Потому что ты задаешь вопросы, на которые красивые слова только мешают.

Я закрыла глаза на секунду.

Проклятье.

Опять.

Каждый раз, когда хочется устроить ему нормальную ссору, он умудряется сказать что-то слишком правильное.

– И что вы будете делать с часовней? – спросила я.

– Сначала пойду сам посмотрю.

– Один?

– Нет.

– С кем?

Он помолчал.

Потом:

– С тобой.

Я уставилась.

– Вы сошли с ума.

– Возможно.

– Нет, серьезно. Вы только что узнали, что весь замок уже мысленно венчает нас раньше, чем мы сами успели договорить хоть что-то до конца, и ваш вывод – вести меня прямо в часовню?

– Именно поэтому и вести.

– Ужасная логика.

– Зато рабочая.

– Ненавижу вас.

– Нет.

Я медленно выдохнула.

Потому что если прямо сейчас не взять себя в руки, начну швыряться тем, что попадется под ладонь.

А попадется, к сожалению, скорее всего, он сам.

– Объясните нормально, – сказала я тише.

Он подошел ближе.

Остановился у стола, но на этот раз не пытался касаться.

Умный.

Видимо, сам понимал, что после новости про часовню у меня сейчас нервов хватит и на поцелуй, и на удар, и на все вместе.

– Если я не покажу тебе это сам, – сказал он, – завтра ползамка уже успеет придумать, что именно лежало там и какой смысл в это вложен. Мне не нужен еще один символ, который начинают толковать за нас.

– А если он уже толкуется?

– Тогда я хотя бы хочу, чтобы ты увидела его первой из тех, кого это касается.

Вот это, к сожалению, было сказано правильно.

Очень.

И потому спорить стало чуть труднее.

Совсем немного.

Но достаточно, чтобы я не послала его к черту сразу.

– Хорошо, – сказала я.

Он чуть прищурился.

– Так быстро?

– Не льстите себе. Я еще могу передумать по дороге.

– Не сомневаюсь.

– И перестаньте звучать так, будто это вас успокаивает.

– Не успокаивает.

– А что?

Он посмотрел прямо.

– Напоминает, что ты все еще выбираешь сама.

На это уже нечего было ответить красиво.

И именно поэтому я молча взяла накидку со спинки кресла.

До часовни шли вдвоем.

Без стражи.

И это было, наверное, единственным по-настоящему интимным жестом за весь вечер. В доме, где за мной уже следили как за редкой опасностью, он все равно пошел со мной туда без лишних свидетелей.

Коридоры верхнего крыла были тихими. Поздний час. Слуги разошлись. Огонь в нишах горел ровно, тени лежали длинно.

Я шла рядом и чувствовала, как медальон под ключицами чуть теплее обычного.

Или мне уже все мерещилось.

Тоже возможно.

– Вы бывали там часто? – спросила я.

– В часовне?

– Да.

– Редко.

– Почему?

Он помолчал.

– Потому что дом любит делать из святых мест склад ожиданий.

Я перевела взгляд на него.

– Красиво сказано.

– Неправда. Просто честно.

– Это у вас уже почти стиль жизни.

– С тобой – да.

Вот после таких тихих фраз я и начинала понимать, что мы уже давно разговариваем не как лорд и кухарка, не как мужчина и случайная женщина в замке, а как люди, у которых между словами давно лежит больше, чем они сами готовы признавать до конца.

Очень неудобно.

Очень опасно.

Очень поздно.

Часовня дома Вейров оказалась меньше, чем я ожидала.

Не парадный храм, а скорее старое родовое место – узкое, высокое, с темным камнем, витражами в холодных синих и красных тонах и тонкими свечами у стены.

Здесь пахло воском, камнем и чем-то старым, не совсем церковным.

Как будто тут молились не столько богам, сколько памяти рода.

Мне это сразу не понравилось.

У входа стоял один стражник.

Увидев Ардена, он молча поклонился и отступил.

Дверь открылась тяжело.

Внутри было тихо так, что любой шаг звучал почти как вызов.

Лента лежала не на алтаре и не у чаши.

На скамье в первом ряду.

Аккуратно свернутая.

Слишком аккуратно.

Будто тот, кто принес ее, не подбрасывал угрозу, а оставлял приглашение.

Я остановилась.

– Это и есть?

– Да.

Он подошел первым.

Не касаясь ленты сразу.

Осмотрел.

Потом посмотрел на меня.

– Узнаешь?

Я нахмурилась.

– Я, по-вашему, эксперт по родовым свадебным тряпкам?

– Алина.

– Ладно.

Я шагнула ближе.

Лента была старой. Не ветхой, но явно не новой. Тонкая, серебристо-белая, с выцветшей вышивкой по краю – знаком огня и чего-то похожего на переплетенные крылья.

Красиво.

Очень.

И именно поэтому мерзко.

Потому что в доме вроде этого красота почти всегда идет рука об руку с принуждением.

– Она настоящая? – спросила я.

– Да.

– Откуда знаете?

– Такие ленты хранились только в родовом наборе для официального союза дома.

Я резко подняла на него взгляд.

– То есть кто-то не просто пустил слухи. Кто-то влез в закрытые запасы и притащил сюда настоящий символ.

– Да.

– Замечательно.

Я снова посмотрела на ленту.

И вдруг меня пробрало странное чувство.

Не узнавание, как в долине.

Что-то другое.

Тяжелое.

Почти унизительное.

Как будто я смотрела не на предмет, а на чужой замысел, в котором мое живое уже успели превратить в ритуал без спроса.

– Не трогайте, – сказала я.

Арден как раз тянулся к ней.

Замер.

– Почему?

– Не знаю.

– Это не ответ.

– А у меня сегодня вообще с ответами тяжело, если вы не заметили.

Я подошла еще ближе.

Присела перед скамьей.

Лента лежала тихо, невинно, почти нежно.

Но что-то в ней было не так.

Слишком чистая для вещи, которую тащили тайком по замку.

Слишком… живая?

Господи, уже начинаю думать как местная сумасшедшая.

Я коснулась не самой ткани, а воздуха над ней.

Теплее.

Совсем чуть-чуть.

– Арден.

– Что?

– Здесь не просто символ. Здесь что-то сделали.

Он мгновенно оказался рядом.

– Магия?

– Не знаю. Может быть.

Он опустился рядом на корточки.

Мы снова были слишком близко – плечо к плечу, дыхание почти в одном ритме, как в долине.

И мне это не нравилось.

Потому что в такие моменты мы оба становились опасно похожими на союз не только для себя.

– Дай руку, – сказал он.

– Что?

– Дай.

– Нет.

– Алина.

– Объясните.

– Если это связано с кругом или с кровью дома, медальон откликнется на касание через тебя раньше, чем через меня.

Я уставилась.

– Замечательно. Уже даже ритуалы объясняются как что-то бытовое.

– Не язви.

– Тогда не делайте вид, что это нормально.

Он посмотрел прямо.

– Нормально уже давно закончилось.

Вот тут я и замолчала.

Потому что спорить с этим было бессмысленно.

Я медленно протянула руку.

Он накрыл ее своей.

Только после этого подвел ближе к ленте.

Стоило пальцам коснуться ткани, как медальон у меня на груди резко нагрелся.

Настолько, что я вздрогнула.

Арден сжал мою руку крепче.

– Что?

– Горячо.

И в эту секунду по ленте будто прошла тонкая серебряная искра.

Не свет даже.

Блик.

Но мы оба его увидели.

Он мгновенно отдернул мою руку.

Лента осталась лежать как ни в чем не бывало.

Только теперь вышивка по краю уже не казалась просто узором.

В ней проступал второй знак.

Почти стертый.

Почти спрятанный.

Но если знать, куда смотреть, – узнаваемый.

Знак разлома.

– Черт, – выдохнул он.

– Вот именно.

Я встала.

Сразу.

Потому что мне вдруг стало душно в этой часовне, среди свечей, старых витражей и родовой святости, которая на деле снова оказалась ловушкой.

– Это не предложение, – сказала я.

– Нет.

– Это метка.

– Да.

– И, видимо, очень красивая идея заставить нас самих закончить за них то, что они уже начали в слухах.

Он медленно поднялся тоже.

Лицо стало жестче.

Опаснее.

– Да.

Я повернулась к нему.

– То есть кто-то не просто играет на страхах дома. Кто-то хочет либо вынудить вас назвать меня открыто быстрее, чем вы решили сами, либо…

Я осеклась.

– Либо что? – тихо спросил он.

Я посмотрела на ленту.

Потом снова на него.

– Либо сделать так, чтобы это выглядело как ваша ошибка.

Он не отвел взгляда.

Потому что понял.

Сразу.

Если бы кто-то нашел нас здесь вдвоем над этой лентой, уже половина замка к утру решила бы, что знак был не угрозой, а подготовкой.

Очень красиво.

Очень мерзко.

Очень по-домовому.

– Мы уходим, – сказал он.

– И оставим это тут?

– Нет.

Он снял перчатку, взял ленту сам – прямо, без колебаний, будто предпочел бы сжечь себе кожу, чем дать ей снова коснуться меня.

Я это заметила.

Конечно.

И ненавидела в нем именно такие вещи сильнее всего.

Потому что от них у меня внутри все слабело.

– Не надо так, – сказала я тихо.

Он уже обернул ленту в чистый платок со скамьи.

– Как?

– Будто я стеклянная.

– Нет.

– Очень похоже.

Он посмотрел тяжело.

– Я веду себя так, будто тебя уже слишком хорошо научились ловить моими чувствами.

Вот после этого спорить стало нечем.

Потому что да.

И это было правдой страшнее любой красивой защиты.

Мы вышли из часовни быстро.

У двери он коротко велел стражнику никого не впускать до утра.

И только когда каменная тишина часовни осталась позади, я поняла, насколько сильно сжимала пальцы.

Он заметил.

Конечно.

– Тебя трясет.

– Нет.

– Врешь.

– Да.

– От холода?

– От того, что ваш дом, кажется, уже сам решил, как нас правильно назвать, и теперь подсовывает варианты.

Он ничего не ответил сразу.

Мы дошли до поворота, где никого не было, и только там он тихо сказал:

– Не дом.

– Что?

– Не весь дом.

– Большая разница.

– Да.

– Не уверена.

Он остановился.

Повернулся ко мне.

– Уверься.

Я вскинула подбородок.

– Это приказ?

– Нет.

– Тогда звучит отвратительно близко к нему.

– Потому что я устал видеть, как ты собираешь всех в одну ненависть.

Я моргнула.

– Простите?

– Дом – это не только те, кто подбрасывает кости, рисует знаки, оставляет ленты и шепчет. Это еще и те, кто идет с тобой в долину, встает на кухне за твои слова и ночью не дает тебе исчезнуть красиво.

Тишина ударила сразу.

Потому что да.

Он опять сказал правду так, что у меня не осталось нормальной защиты.

– Вы сейчас говорите о себе очень поэтично, – пробормотала я.

– Нет. О Марте. О Яне. О Хоране. И да, о себе тоже.

Я отвела взгляд.

Потому что это тоже было важно услышать.

Потому что он был прав.

Потому что если всех в этом доме сделать одним чудовищем, мне станет легче ненавидеть. Но не легче жить.

А жить, к сожалению, все еще приходилось.

– Ладно, – сказала я тихо.

– Ладно?

– Ладно. Не весь.

Он чуть склонил голову.

– Уже лучше.

– Не наглейте.

– Никогда.

– Врете.

– Немного.

И вот в этот момент я почти улыбнулась.

Почти.

На фоне часовни, ленты и древнего знака разлома это выглядело бы ненормально.

Но, с другой стороны, у нас уже давно все было ненормально.

Когда мы вернулись в верхнее крыло, Марта уже ждала.

Не у кухни.

У двери в проходную гостиную.

Вид у нее был такой, будто она заранее знала: нормального вечера опять не будет.

– Ну? – спросила она.

– Лента не просто лента, – ответила я.

– Конечно.

– На ней знак разлома.

Марта выругалась.

Очень коротко.

Очень зло.

– Я так и думала.

– Вы уже начинаете меня пугать тем, как часто это говорите.

– А ты начинаешь поздно удивляться.

Арден отдал ей сверток с лентой.

– До утра никому не показывать.

– Поняла.

Она взяла платок, но не ушла сразу.

Посмотрела сначала на него.

Потом на меня.

И сказала тихо:

– Значит, ночь будет длинной.

– С каких это пор у нас короткие? – спросила я.

Марта даже не хмыкнула.

– С тех пор, как ты здесь, нет.

Она ушла.

Я осталась стоять посреди комнаты, чувствуя странную пустоту в груди.

Как после слишком громкого звука.

Часовня меня не испугала так, как долина.

Она сделала хуже.

Напомнила, что мир вокруг нас уже не просто угрожает.

Он начинает оформлять.

Подсовывать символы.

Роли.

Имена.

Как будто если успеть назвать раньше нас, можно будет сделать это правдой.

Арден закрыл дверь.

Обернулся.

И я сразу поняла: он думает о том же.

– Они торопятся, – сказала я.

– Да.

– Почему?

– Потому что чувствуют, что теряют право определять.

– Нас?

Он посмотрел слишком прямо.

– Да.

– Ужасно.

– Да.

– И вы сейчас снова скажете что-нибудь невыносимо честное?

Он подошел ближе.

– Возможно.

– Я так и знала.

– Алина.

– Что?

– Если они будут продолжать толкать нас к имени и форме так, как им удобно, я сам остановлю это раньше.

У меня снова сжалось под ребрами.

Потому что я понимала, что именно он имеет в виду.

И потому что это уже не звучало как далекая возможность.

Это звучало как шаг, до которого осталось меньше, чем хотелось бы.

– Не надо сейчас, – сказала я тихо.

– Почему?

– Потому что после часовни у меня ощущение, будто весь ваш дом стоит под дверью и подслушивает.

Он молчал секунду.

Потом:

– Возможно.

– Вот.

– Но это не меняет сути.

– Меняет момент.

Он смотрел на меня долго.

Потом кивнул.

– Хорошо.

– Спасибо.

– Но недолго.

Я закрыла глаза.

– Господи.

– Что?

– Как же трудно вас любить.

И снова.

Снова это слово вырвалось раньше, чем я успела его удержать.

После второго раза оно уже не было случайностью.

Совсем.

Он не сказал ничего сразу.

И именно это было милосердием.

Дал мне секунду пережить собственную правду.

Потом подошел совсем близко.

Так близко, что я чувствовала его дыхание раньше, чем его руки коснулись моих плеч.

– Мне тоже, – сказал он тихо.

Вот.

Вот это и был конец всем удобным отступлениям.

Потому что теперь слово жило уже не только во мне.

Я не поцеловала его первой.

Но и не отступила.

И когда он наклонился ко мне, это уже было не про страсть и не про спасение после страха.

Это было про тишину после того, как дом попытался назвать нас символом, а мы в ответ назвали себя сами.

Пусть пока только между собой.

Пусть без свидетелей.

Пусть еще не вслух для всего мира.

Но достаточно по-настоящему, чтобы я поняла:

ленту в часовне нам подбросили слишком поздно.

Потому что то имя, которого они боятся, уже начало жить между нами и без их разрешения.

Глава 32. Ночь перед тем, как все изменится

После поцелуя в проходной гостиной я не сразу поняла, что именно изменилось.

Не между нами – там уже давно все сдвинулось так далеко, что старые названия не держались.

Изменился воздух.

В Арденхолле всегда чувствовалось напряжение: в камне, в дверях, в шагах слуг, в тишине после позднего ужина. Но теперь к нему примешалось что-то еще.

Ожидание.

Будто сам дом замер не перед очередной интригой, а перед чем-то гораздо хуже – необратимым.

Я стояла у него слишком близко, а в голове все еще звенели сразу две вещи:

его тихое “мне тоже” в ответ на мое признание

и лента в часовне с зашитым знаком разлома.

Любовь и угроза в этом замке шли рука об руку с таким упрямством, будто давно договорились убить нас вместе.

– Не смотрите так, – сказала я.

– Как?

– Будто уже знаете, что дальше будет только хуже.

Он не отвел взгляда.

– Я и так это знаю.

– Ужасный человек.

– Да.

Я закрыла глаза на секунду и тихо выдохнула.

Потому что если начну сейчас ссориться по-настоящему, закончим либо новой правдой, к которой я еще не готова, либо новой близостью, к которой этот дом тем более не готов.

Ни один вариант не выглядел разумным.

А значит, оба были опасно вероятны.

Он первым отступил на полшага.

Вот за это я была благодарна.

Не за дистанцию даже.

За понимание, что у меня внутри сейчас и так слишком много всего.

– Тебе нужно поесть, – сказал он.

Я моргнула.

– Простите?

– Ты с утра почти ничего не ела.

– Это сейчас ваша версия романтики?

– Это моя версия здравого смысла.

– Очень не вяжется с остальным.

– И все же.

Я невольно фыркнула.

И именно этот тихий, почти бытовой спор почему-то спас меня от того, чтобы развалиться прямо здесь.

Потому что да, дом трещал, древние круги говорили голосами мертвых, а он все равно замечал, ела ли я.

И это было почти страшнее любого признания.

Через четверть часа у нас в гостиной уже стоял поздний ужин.

Не праздничный.

Не богатый.

Теплый суп, хлеб, сыр, немного мяса и чай.

Принесла Марта сама.

Поставила поднос на стол.

Посмотрела сначала на меня, потом на Ардена, потом на закрытую дверь, за которой остался весь остальной замок.

– Значит, так, – сказала она.

– Это вместо “добрый вечер”? – уточнила я.

– Это вместо того, чтобы стукнуть вас обоих половником за то, что вы умудрились довести дом до часовни.

– Мы старались, – пробормотала я.

Она не оценила.

Правильно.

Потому что лицо у нее было не злое даже.

Усталое.

По-настоящему.

Как у человека, который уже слишком многое видел и сейчас понимает: самое плохое еще даже не началось.

– Слушайте внимательно, – продолжила она. – Ночью никого не впускать. Ни стражу, ни слуг, ни “срочное поручение”, ни “милорд велел”, если это передано не его голосом и не при вас обоих.

Арден чуть кивнул.

– Понял.

Марта перевела взгляд на меня.

– И ты тоже.

– Я уже поняла, что красивый замок – это просто другая форма бункера.

– Не ерничай.

– А у меня других способов держаться уже почти нет.

Она выдохнула через нос.

Потом добавила тише:

– После часовни они могут пойти на более тонкую подлость.

– Это еще что значит? – спросила я.

– Что теперь будут не только пугать или брать силой. Могут попробовать рассорить. Развести. Подсунуть ложь. Добиться, чтобы вы сами отступили друг от друга.

Я замолчала.

Потому что да.

Вот это было уже совсем в духе дома.

Не просто ломать руками.

Заставить самих сломать то, что едва родилось.

Арден стоял у окна, но после этих слов повернулся.

Лицо стало жестче.

– Не получится.

Марта посмотрела на него спокойно.

– Уверены?

Он не отвел взгляда.

– Да.

– Тогда хорошо.

И ушла, не попрощавшись.

Я смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как под ребрами медленно поднимается новая тревога.

Не про кровь.

Не про древнюю долину.

Про ложь.

Потому что правду между нами я уже начинала выдерживать.

А вот если кто-то полезет в то, что у нас только-только стало настоящим…

Нет.

Это было хуже.

Гораздо.

– Она права, – сказала я тихо.

Арден сел напротив.

– Да.

– Это пугает.

– Знаю.

– Нет, не так.

Я подняла на него взгляд.

– Пугает не то, что они могут ударить. А то, как легко сейчас будет ударить именно туда.

Он несколько секунд молчал.

Потом сказал:

– Тогда не молчи, если что-то покажется тебе неправильным.

– И вы тоже.

– Да.

– Не просто “да”. Пообещайте.

Он посмотрел очень внимательно.

– Обещаю.

Вот и все.

Обычное слово.

Не клятва крови. Не древний ритуал. Просто “обещаю”.

Но именно от него мне вдруг стало легче, чем от всех медальонов, стражи и крепких стен этого замка.

Мы поели почти молча.

Редкий случай.

Но тишина не была тяжелой.

Скорее плотной.

Как плед в сильный мороз – еще не тепло по-настоящему, но уже не смертельно.

Он действительно следил, чтобы я ела.

Я действительно делала вид, что не замечаю.

И именно это было, наверное, самым неприлично домашним моментом за все последние дни.

Если бы кто-то мне раньше сказал, что я буду сидеть в проходной гостиной лорда-дракона, есть суп после древней долины и ругаться с ним не о чувствах, а о хлебе, я бы решила, что сошла с ума куда раньше, чем попала сюда.

Когда я отставила чашку, он спросил:

– Лучше?

– Не настолько, чтобы благодарить вас красиво.

– Сойдет.

– Не наглейте.

– Никогда.

Я покачала головой.

Потому что если долго смотреть на него в такие моменты, начинаешь забывать, что это тот самый мужчина, из-за которого вокруг уже почти тлеет война.

Он умел быть слишком… живым.

И именно это делало все опаснее.

Ночь ложилась на Арденхолл медленно.

За окнами снег то усиливался, то стихал. Где-то далеко сменялась стража. Ветер бил в башни. Огни внизу гасли один за другим.

Я собиралась уйти к себе сразу после ужина.

Честно.

Даже встала.

Даже дошла до смежной двери.

И остановилась.

Потому что за ней снова была бы моя комната.

Моя кровать.

Моя тишина.

И очень долгая ночь с мыслями, которые сегодня уже явно не собирались щадить.

Я стояла спиной к нему и понимала это слишком ясно.

Он тоже понял.

Конечно.

– Останься здесь, – сказал он тихо.

Я не обернулась.

– Это очень плохая идея.

– Да.

– И вы даже не спорите.

– Нет.

– Удивительно.

Он подошел ближе.

Не вплотную.

Остановился за моей спиной на расстоянии одного вдоха.

– Но я все равно прошу.

Вот именно “прошу” и добило.

Потому что приказ я бы пережила проще.

На приказ можно злиться.

От просьбы, сказанной таким голосом, только сердце ведет себя как предатель.

– Арден…

– Что?

– Вы понимаете, что это уже почти нечестно?

– Да.

– И все равно.

– Да.

Я обернулась.

Он стоял слишком близко, и в свете лампы лицо у него было уставшим, жестким и живым одновременно.

Не лорд.

Не дракон.

Мужчина после слишком длинного дня, который просто не хочет отпускать женщину через одну тонкую дверь в ночь, где уже слишком много угроз.

И, к сожалению, я понимала его в этом слишком хорошо.

– Если останусь, – сказала я тихо, – это ничего не меняет.

– Знаю.

– И не значит, что я уже готова к тем именам, о которых вы говорили.

– Знаю.

– И не дает вам права завтра снова решать за меня.

– Знаю.

– Господи, как же вы меня бесите.

На этот раз он все-таки едва заметно усмехнулся.

– Это уже почти звучит как согласие.

– Не наглейте.

– Стараюсь.

Я смотрела на него еще секунду.

Потом медленно выдохнула:

– Ладно.

Он закрыл глаза очень коротко.

И этого хватило.

Потому что да.

Ему тоже было не все равно, насколько тонкой стала почва под нами.

Спали мы, конечно, не вместе.

Хотя сам факт, что мне вообще пришлось это проговорить себе мысленно, уже многое говорил о том, насколько далеко все зашло.

Он оставил мне спальню за внутренней дверью своих покоев – теплее, ближе к огню и подальше от коридора.

Сам остался в соседней комнате у камина.

Нормально.

Разумно.

Даже почти прилично.

Вот только сердце на это разумно не отреагировало.

Оно почему-то услышало совсем другое:

он не отпустил меня далеко, но и не взял больше, чем я готова дать.

И именно за это я, кажется, любила его сильнее, чем следовало.

Лежа в темноте, я долго не могла уснуть.

Слишком много всего в одном дне.

Голос Элианы.

Кости памяти под снегом.

Свадебная лента в часовне.

Его слова про имя, которое он готов дать.

Медальон на груди.

И простая, страшная правда: следующий шаг уже совсем рядом.

Не завтра, может быть.

Но скоро.

Слишком скоро.

Я почти начала проваливаться в тяжелый, неровный сон, когда услышала.

Не звук снаружи.

Звук изнутри комнаты.

Сначала – тихий шорох.

Потом – едва слышный треск, будто что-то сухое разламывается.

Я открыла глаза мгновенно.

Тьма.

Лампа давно погашена.

Только слабый свет от тлеющего камина через полуоткрытую дверь.

Я села.

Прислушалась.

Шорох повторился.

У окна.

Я резко встала и почти одновременно услышала, как в соседней комнате уже тоже двинулся Арден.

– Алина?

– Здесь кто-то есть.

Он оказался у двери за секунду.

Без рубашки, только в темных штанах, с ножом в руке и таким лицом, что у меня внутри холодно сжалось.

Не от вида оружия.

От того, как быстро он перешел из сна в смертельную собранность.

– Назад, – сказал он.

– Да что вы…

– Назад.

И в этот момент окно взорвалось внутрь.

Не громко.

Хуже.

Тонко.

Стекло брызнуло мелкими осколками, холодный воздух рванул в комнату, и вместе с ним в темноту что-то влетело.

Небольшое.

Черное.

Свернутое в ткань.

Арден среагировал быстрее, чем я даже успела понять.

Толкнул меня к стене, сам шагнул вперед и ножом отбросил сверток в сторону каменного пола.

Тот раскатился, зашипел – и изнутри пошел темный дым.

Не огонь.

Не яд, как в соусе.

Что-то другое.

Густое.

Сладковатое.

Слишком липкое по запаху.

Я прикрыла рот ладонью.

– Что это?

Он мгновенно схватил покрывало с кресла, набросил на шипящий комок и прижал ногой.

– Не дыши глубоко.

– Спасибо, уже догадалась.

Он обернулся к двери и рявкнул:

– Стража!

Шаги загремели сразу.

Но я уже смотрела не на дверь.

На окно.

На темный провал, из которого внутрь летел снег.

И на подоконник, где что-то белело в разбитом стекле.

Я шагнула ближе прежде, чем он успел меня остановить.

Короткая полоска ткани.

Узкая.

Белая.

С вышивкой по краю.

Та же лента.

Только на этот раз с пятном крови.

– Не трогай, – сказал он резко.

– Я и не собиралась.

Но смотрела.

Не отрываясь.

Потому что кровь на ткани складывалась в кривую, но узнаваемую линию.

Не слово.

Знак.

Тот самый, что был на свадебной ленте в часовне.

Только поверх него кто-то вывел красным еще один.

Разлом.

Сразу поверх родового узора.

Красиво.

Мерзко.

Очень ясно.

В комнату влетели стражники, за ними Марта с лампой, запахом сна и таким лицом, будто мир ее уже ничем не мог удивить, но все равно пытался.

Арден коротко отдавал приказы.

Окно перекрыть.

Дым – вынести.

Проверить стену снаружи.

Никого не выпускать.

А я стояла, босая на холодном камне, в ночной рубашке, и смотрела на окровавленную ленту на подоконнике.

Ночь перед тем, как все изменится, оказалась именно такой.

Не с красивыми признаниями.

Не с покоем.

С разбитым окном.

Дымом в спальне.

И знаком, который уже не просто намекал.

Он обещал, что времени осталось мало.

Похоже, дом решил, что это даже слишком щедро.