![](/files/books/160/oblozhka-knigi-spasi-menya-ot-sebya-si-382037.jpg)
Текст книги "Спаси меня от себя (СИ)"
Автор книги: Юлианна Орлова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)
Глава 7
Девочка быстро приходит в себя, пока я осматриваю результаты снимков и КТ, где нет ничего смертельного. Незнакомка сразу начинает паниковать, замечаю это боковым зрением.
– Где я, что случилось?
Я поворачиваюсь на мелодичный нежный голос и встречаюсь со своим персональным адом. Глаза незнакомки широко распахиваются скорее от ужаса, губы дрожат, а руки трусятся как у бывалого алкаша. Но меня затягивает этот взгляд, подернутый дымкой неприкрытого страха.
– Здравствуй, спящая красавица. Я уже хотел было поцеловать тебя, чтобы очнулась. Ну чем не прекрасный принц? – шуточки, шуточки. Мелко плаваешь, Андрей. Ты так еще больше напугаешь ее.
Протягиваю руку к подбородку, чтобы проверить реакцию зрачков (ВРЕШЬ, ты хочешь ее коснуться), но не успеваю даже моргнуть, как она отскакивает от меня, болезненно сморщив лицо.
– Вы?! Я помню вас, но что вы…вы доктор? – в панике начинает заламывать руки и кусать и без того пострадавшие губы. И вдруг замечает свой вид, надо сказать, довольно откровенный.
Не дай мне ни единого шанса увидеть больше, девочка, иначе я не остановлюсь. Она и не дает, сдергивая с кровати простынь и прикрывая грудь, о которой я уже мечтал раз сто, представляя в различных ситуациях, позах с ней, касаниях к ней.
– О да, доктор, еще какой. Хирург-травматолог, Андрей Бачинский, к вашим услугам, – делаю забавный реверанс, но сам же не спускаю с нее глаз. – Расскажешь, что случилось?
Девушка внезапно бледнеет и перестает смотреть на меня, переводя взор куда-то в стенку, с силой сжимая остатки своего платья сквозь скомканную простынь. И до меня вдруг доходит, что ситуация намного более неприглядная, чем я мог себе представить.
– Тот человек, что был с тобой, в соседней палате и очень хочет с тобой поговорить, – я вру, конечно, ему сейчас вправляют кости, но мне надо знать, что случилось, и потому я собираюсь добиться правды любыми способами.
– Нет, нет, пожалуйста, не впускайте его сюда, позвоните моему папе. Меня зовут Есения Логвиненко, скажите моему папе, что я в порядке, пожалуйста! А с тем человеком не оставляйте меня наедине, – она хватает меня за руку, а я что?
В мою едва протрезвевшую голову заползает протиная мысль, что эта сволочь могла что-то с ней сделать в той сраной машине. Но маленькие ладошки, обхватывающие мои руки, не дают разумно мыслить до конца. Они лишь дарят тепло, несмотря на то, что холодны словно лёд.
– Тот человек что-то сделал тебе? – сжимаю челюсть в ожидании ответа.
Она опускает голову и болезненно выпускает воздух из сжатого тела. Мой контрольный? В голову?
– Нет, но мог.
Черт, эмоциональный взрыв внутри – буря, шквальный ветер, качающий меня изгутри сейчас. Сука, я пойду и доломаю ему оставшиеся конечности за все, что он хотел сделать.
И только спустя пару минут фамилия Логвиненко бьет обухом по голове. Внезапно озаряет.
– Твой папа Александр Логвиненко?
Девушка резко подскакивает на кровати и утвердительно качает головой.
Не может быть…Ну надо же, какая ты стала Есения, а я тебя помню совсем малюткой, забавно скачущей по кафедре, и приводящей в восторг всю женскую, да что там греха таить, и мужскую часть аудитории амфитеатра.
Подвисаю от нахлынувших воспоминаний, о том, как она иногда подходила ко мне и забавно кривила рожицы, о том, как дарила рисуночки с колобком и лисичкой, больше похожей на сосиску. Ошеломление.
– Вы знаете моего папу?
Ха, знаю, еще как знаю. Его лучший ученик когда-то был. Более того, я знаю и тебя. Помню нежно-розовый сарафан с олененком, на который ты вылила синьку в лаборатории.
Помню, как сидел с тобой, пока папка твой ездил за сменной одеждой. Помню, как ты мне стишки рассказывала, улыбаясь беззубым ртом. Я помню. Тебя.
– Он был моим самым любимым преподавателем в меде, – выныриваю из до боли приятных воспоминаний, затем киваю, улыбаясь, и достаю из кармана телефон, вбивая в поиск знакомую фамилию. И спустя пару мгновений слышу радостный ответ:
– Андрей, привет, зараза! Сколько лет, сколько зим?
– Здравствуйте, Александр Павлович, да годик точно, – смеюсь, представляя мимику, с которой он мог бы произнести эту фразу. На потоке все смеялись только от того, с каким жаром он иногда пояснял материал, прирожденный актер.
Бывают люди, которым суждено стать кем-то, но они отчаянно идут в другую степь и даже там добиваются немыслимых высот. Вот он один из таких.
– Как сам?
– Я-то в порядке, но у нас с вами есть повод увидеться прямо сейчас. Приезжайте-ка к Борису в клинику, Александр Павлович, я вам все и расскажу.
– Что-то случилось? – голос налился сталью.
– Ничего серьезного, но вы все же приезжайте, – заверил его и повесил трубку, разворачиваясь к причине моих волнительных и незнакомых ранее чувств.
– Спасибо, что не сказали ему по телефону…Я как-то не подумала, – всхлипнула и стерла ладошкой проступившие слезы.
Дыхание сперло от такого простого и незамысловатого действия, и я бы даже сказал что-то, если бы не внезапно распахнувшаяся дверь и не влетевший в нее сморчок, которого я уже видел дважды в своей жизни, и мне, блядь, достаточно.
– Есеня, слава Богу, ты в порядке, – подлетает ближе, но девушка резко встает с кровати и встает ровно за моей спиной, будоража сознание горячим дыханием, устремленным в спину.
Почему на душе вмиг стало так легко? Что вообще со мной происходит? Я не должен испытывать подобного рода эмоции. Мой максимум – трах на одну ночь, а не волнения за эмоциональное спокойствие и благосостояние души того объекта, которого я трахну максимум дважды.
– Не подходи ко мне больше никогда в жизни, – уверенный и несломленный голосок настолько грозно звучит в палате, что даже меня пробирает до костей.
– Что? – кислая мина тюфяка портит здесь ауру.
Я осторожно перевожу руку за спину и беру Есеню за холодную ладошку, мягко поглаживая пальчики в надежде успокоить. Поразительно другое – успокиваюсь сам.
– Ты слышал? Сам выйдешь или тебе придать ускорение?
Парень дергает головой и пытается заглянуть мне за спину, но усердно не даю ему это сделать, потому что меня бесит сам тот факт, что он будет на нее смотреть. Скала непробивная, вот кто я сейчас.
– Есень, дай мне все объяснить, мы просто поговорим. Поверь, все не так, как может казаться на первый взгляд.
Чертовски противное во всем этом только одно – я до трясучки жду ЕЕ ответу ЕМУ, хотя по правде говоря, мог бы давно уже определить слюнтяя в соседнюю палату с легким переломом просто потому, что он меня раздражает своим существованием.
– Никогда больше не приближайся ко мне. Никогда.
Она с силой сжимает мою ладонь, и едва ощутимые импульсы проходят через все тело, плотно соединяясь где-то глубоко внутри. Запечатывая. Замуровывая. Это приносит боль.
– Я зайду к тебе позже, когда ты… – переводит взгляд на меня, но вот в моих глазах он явно видит свой смертный приговор, потому ничего не говорит в завершение, а лишь дергается и уходит, не закрывая двери.
Всхлипывания возвращают меня на грешную землю, я разворачиваюсь к прекрасному ангелу и делаю единственное, на что способен в этот момент, – обнимаю. И знаете, что чувствую в ответ? Такие же крепкие объятия нежных перевязанных ручек.
Запах заполняет лёгкие и стягивает тугим узлом внутренности до болезненных спазмов. Вдыхаю и ощущаю привкус на кончике языка. Мое сладкое мороженое.
И на пике душевного равновесия, когда я поглаживаю мягкие локоны Есени, как гром среди ясного неба звучит прокуренный баритон.
– Что здесь происходит?
Черт, Бачинский. Нет.
Глава 8
ЕСЕНИЯ
Почему я так спокойно отношусь к его касаниям? Где моя неконтролируемая паника, стоит лишь чужаку приблизиться ко мне вплотную.
Почему обнимаю его сейчас как последний раз и рыдаю взахлеб, упиваясь едва ощутимым запахом одеколона? Черт возьми, я чувствую спокойствие, как могла бы чувствовать исключительно со знакомым ранее или довольно близким человеком.
И прямо сейчас именно эти объятия становятся для меня самыми нужными в мире, моя соломинка для дыхания на глубине.
Уже не незнакомец из клуба едва ощутимо проводит рукой по спутавшимся волосам и вызывает ускоренное сердцебиение, которое я ощущаю где-то в горле.
И когда первый поток слез проходит, звучит голос, спутать который ни с чьим другим невозможно. Мой персональный поток студеной воды, обрушивающийся на голову слишком внезапно.
– Что здесь происходит?
Дергаюсь и с трудом поднимаю потяжелевшую голову, чтобы встретиться взглядом с разъяренным отцом. Фурия на его фоне смотрелась бы как безобидная мошка. Он сканирует нашу недвусмысленную позу и недовольно выдыхает, словно стометровку пробежал.
Андрей приходит в себя первый.
– Александр Павлович, а вот и вы! – едва заметно сжимает мою холодную ладошку и поворачивается к папе с самым непринужденным видом. Он отодвигает невесть откуда взявшийся стул и рукой показывает присесть. Но мой отец в этот момент не сводит взор с меня. – У нас тут небольшая авария была, дело может показаться скверным, но на самом деле ничего страшного. Легкое сотрясение, перилунарный вывих кисти, небольшая гематома на ноге. Поводов для беспокойства нет, но я настоятельно рекомендую показаться через пару дней.
– Есения, поясни, что случилось, – взгляд метает искры, больно жалющие кожу. Я лишь поджимаю губы и опускаю взгляд. Отец злобно хмурит пушистые брови, но мимика кричит о переживаниях, никак не о ярости, льющейся через край. – Андрей, спасибо за помощь. Буду должен тебе, – переводит взгляд на Андрея и едва заметно кивает, сам же бледный как стена.
– Александр Павлович, что за «буду должен»? Я не понял, а ну-ка быстренько садимся, пьем чай и успокаиваемся. Таблетки где? – мчусь к отцу, чтобы помочь достать препараты, но он лишь отрицательно кивает головой и припечатывает Андрея строгим взглядом.
Папа выпивает только что поставленный перед ним стакан с водой. Влага просачивается сквозь тонкие пальцы, и стакан ощутимо скользит в трепещущих руках.
– Я вам тут не кисейная барышня, не надо бегать вокруг и причитать словно курица-наседка. Я в порядке, все нормально, просто это все смогло повергнуть меня в шок, Есеня.
– Пап, я просто…попала в аварию, так случается.
– Мы поговорим дома. Очень детально.
Тяжелая рука поворачивает мое лицо на свет и внимательно осматривает.
– Кружится? – смягчается, но все еще закипает как чайник.
В данный момент я словно рыба, выброшенная на берег, сказать много чего хотела бы, но не могу, бестолково открываю и закрываю рот, переводя испуганный взгляд с Андрея на папу.
И если последний не скрывал своего настроения, но первый уж очень был скрытно спокоен. Своим небывалым спокойствием он смог и мне подарить эфемерную уверенность. Я отрицательно машу головой и бестолково смотрю на перевязанную кисть.
– Я смотрю, вы уже вспомнили друг друга?
Андрей резко поворачивается ко мне и открыто улыбается, отчего лицо становится еще более радужным. Он вообще может печалиться? И что имеет в виду папа под фразой «вспомнили друг друга»?
– Как моя любимая принцесса могла забыть своего прекрасного принца? Ты мне вообще-то обещала быть женой, и где? Где моя жена? – забавно морщится и приставляет ладонь к брови, всем своим видом показывая поиск.
А меня вдруг простреливает до основания. Вдруг откидывает на долгие 15 лет назад, когда я несмышленышем сидела у папы на кафедре и изводила всех студентов своим излишним вниманием. И больше всех доставалось тому, кто стал для меня самым важным другом.
Тот, о котором я говорила без умолку. Тот, с кем проводила много времени, пока папа был на операциях. И тот, кому рисовала самые глупые в мире рисунки по поводу и без.
Тот, кому пообещала стать женой.
Андей. Потому что "р" я не выговаривала ровно до 7 лет. Обрывки прошлого сменяются перед глазами.
****
– Папа, а Андей посиит со мной?
– Милая, АндРей, и посиДит, конечно. Папе надо на операцию, а вы пока поиграете в кабинете. Он тебя и покормит.
*****
– Андей, а ты миня люблишь? – я рисовала и рисовала без конца и края, а затем танцевала в пушистой пачке розового цвета, пока донимала папиного студента. Но никогда. Никогда он не злился на меня. Никогда не ругался, в отличие от многих девушек в папиной группе.
– Конечно, принцесса, а как иначе? Принцесс только любить и нужно. И пообещай мне вот что…когда ты станешь совсем взрослой принцессой, ты не будешь давать себя в обиду. Особенно тем, кто будет говорить тебе, что любит тебя. Они могут разбить твое сердчеко, – Андрей нарисовал пальцами сердце в воздухе и забавно дунул на меня, как бы посылая его мне.
– Сиичаз я не взлослая?
– Конечно, взрослая, но станешь еще взрослее.
– А тогла я буду люблить тибя. Я буду тваей женовницей.
– Женой, принцесса. Ох ну тогда я буду спокоен, конечно, за сохранность твоего сердчека, – я потянулась к широкой шее и, как всегда, повисла, забавно мотыляя ногами. Наш постоянный ритуал.
Бывало ли у вас так, что вы сталкиваетесь с человеком из прошлого и вдруг ощущаете ту же связь, что и прежде. Та же невидимая нить Ариадны соединила вас, не дав потеряться друг дружке в безумном лабиринте.
Вот только люди поменялись, но чувства никуда не ушли. Вот так же у меня сейчас, я смотрю на взрослого мужчину, а вижу того самого Андрея, молодого студента, впоследствии любимого интерна моего отца.
И я не хочу это чувствовать, но кажется, я вновь та сама трехлетняя Есения с детской и несерьезной влюбленностью. Только вот сейчас могу сказать наверняка, что тянет меня к нему не как при детской влюбленности.
Глава 9
АНДРЕЙ
Я смутно поддерживаю разговор, потому что мысли вновь и вновь перескакивают на тему Есени. Черт возьми, я ее не узнал, хотя эту девчонку обожал с того самого момента, как впервые увидел, и с радостью коротал с ней время, возможно, воплощая недостающее тепло от моей семьи. Как можно получить тепло от глыбы льда?
На все мои забавные реплики девочка лишь краснеет и смущенно отводит взгляд. Вау, ну какая выросла красотка. Глаз вновь прирастает к пульсирующей жилке на шее, что так и просится ласки языком. В мыслях уже давно разложил ее на этой кушетке, провел носом вдоль тонкой шеи и облюбовал соблазнительно-притягательный бюст.
Сдавленно выдыхаю, разве что не принуждая себя немедленно прекратить трахать глазаминапротив сидящего ангела.
– Вы очень изменились, – звучит довольно пискляво, словно она ломает себя для обращения.
– Вы? Ах ты мелочь пузатая, какой вы, – начинаю щекотать ее как в детстве, подскакивая на стуле и злобно бурча под нос.
– Ну все-все, ты….аааа я сдаюсь, прости-прости, – Есеня все так же не может терпеть щекотки, как и когда-то в детстве. Выгибается в моих руках, а я тем временем вновь погружаюсь в ее божественный запах, скрывая все это за шуточным контекстом. Хоть незримо и опускаю голову ближе к волосам, впитывая до остатка чудесный аромат, выбивая его в своей памяти.
– Я думал, ты давно вырос, Андрей, но…смотрю, что детство еще играет в одном месте, – наконец-то «сенсей» смягчается и тоже улыбается при виде открывшейся перед ним картины.
– Столько лет тебя ждал, хоть, блин, в «Ищу тебя» пиши, ей-богу, а она еще выкает. Отбилась от рук, женушка, – «а когда сидела на этих самых руках» звучит в голове, когда я сталкиваюсь с миндалевидным разрезом глаз и смеющимся взором в ответ.
Застываю изваянием, пока безумно пялюсь на пухлые губы и едва заметную родинку на бледной щеке. Нет, стоп, стоп. Это стоп, Бачинский. Ты не станешь, нет.
– Думаю, нам пора, – отдаленно звучит и доходит до пульсирующего мозга отнюдь не сразу гнусавый голос, уже утративший нотку юмора.
– Выйдем на пару слов? – киваю мужчине и нехотя отпускаю Есению. Свою не свою Есю.
Мы молча выходим в коридор, и я делаю максимум для того, чтобы она не догадалась о причине разговора – закрываю плотно дверь и увожу ее отца к своему кабинету.
– Вы не ругайте ее сильно, попался мудак-водитель такси, который не считает своим долгом соблюдать правила дорожного движения. «Понаехало», что называется, ну или другими словами – БМВ головного мозга.
Александр Павлович хмурится и недоверчиво прищуривается, уже врубил на всю мощь внутренний мудакометр или сканер лжи, как он там говорил когда-то.
– Андрей, я чувствую одним местом, что ты нагло врешь в лицо, и раз ты это делаешь, то причины на это есть. Но если есть хоть единственный серьезный повод волноваться по поводу ее безопасности, то уж будь добр, – засунь принципы в одно место и просвети меня.
Я складываю бровки домиком, ведь работает же всегда, и с самым непринужденным видом выдаю:
– Да ни в жизнь. Эти глаза напротив…не врут, – пропеваю мотивчик давно знакомой ему песни и улыбаюсь во все свои 31 здоровый зуб. Мудрость уже вырвал. Не мудрый мужик попался, ни разу.
На самом деле, примерно через полчасика я точно узнаю все, но волноваться конкретно ему нельзя, так что ложь во благо спасет как минимум двоих. Со мной троих.
– Андрей, после одного случая я не могу полагаться на удачу и предпочитаю держать под контролем любую опасную ситуацию.
Перевожу серьезный взгляд на мужчину, а в душе начинаю прикидывать варианты. Что за ситуация? Что могло такого случиться? От ужаса кровь медленно останавливает свой безумный путь и спустя секунды несется вскачь.
– Поделитесь? – душа холодеет, я уже весь напряжен, словно мне угрожает опасность. Скулы сводит от напряжения и волнения насчет, по сути, незнакомой и неведомой для меня ситуации и только потому, что все это связано с ней. Что?
Мужчина отрицательно кивает головой и тихо отвечает, едва заметно поглядывая на дверь:
– Все позади, но повод для волнения был и не один, – бьет по карманам в поисках чего-то, а не находя, злобно морщится. – Дай сигарету.
– Вы курите? – в смысле? Как так? Врачи же запретили, причем очень давно.
– Только тсс, – кивает в сторону палаты Есени и шепчет, – она устроит мне Третью мировую, если узнает.
– А знаете что? Я вам ее тоже устрою, куда вам курить, ядрена вошь! Нет, не дам.
– Ты зверь!
– Но какой обаяшка, – многозначительно поглядываю на Александра Павловича и рисую указательным пальцем нимб над головой.
Александр Павлович хмурится и кривится:
– Как тебя еще не окольцевали, хотя кому нужен бабник, прости, конечно.
Я обреченно поднимаю глаза к потолку и вскидываю руки:
– Не блядун, а дегустатор. Я Эстет-ценитель.
– Ага, не алкаш, а сомелье. Знаем и плавали еще как, – оба смеемся уже до коликов в животе, когда внезапно слышим звук со скрипом открывающейся двери.
Резко поворачиваюсь и вновь окунаюсь в ледяную прорубь малознакомых ощущений. Ну до чего же хороша. Вот в этой белой простыне, укутанной до самых пят, словно это на самом деле может скрыть ее наготу. Поздно.
В голове навсегда остался прекрасный след, а память ни за что не выкинет чудесную нимфу из черепной коробки.
– Па, я бы домой хотела…Мне можно ведь домой? – виноватый взор с отца переходит на меня, и видит Бог, я хочу сказать «нет» и могу сказать «нет». Но черт возьми, то, как она на меня смотрит, не дает мне ни единого шанса отказать в любой просьбе. Один взмах длинных ресниц, и я уже как верный щенок у ее ног.
Бачинский, собери слюнявую челюсть с пола! Ты нянчил эту девочку, ты заплетал ей косы и учил отбиваться от настойчивых мальчишек в саду. А сейчас ты хочешь ее трахнуть как бывалую проститутку. Нет!
– Только если ты обещаешь слушаться меня и папу, не делать глупостей, а лечиться дома и появиться сюда через пару дней, – «появляться тут каждый день!» вопит подсознание. «Появиться один раз и навсегда исчезнуть из моего больного воображения». Вторит разум.
– Я прослежу, так что другой вариант исключен, – Александр Павлович утвердительно кивает и двигается в сторону дочери.
А я не свожу взгляда с едва оголившихся ног.
Ног, способных свести с ума, способных подарить мне наслаждение как от дозы самого сильного наркотика и заставить страдать, если я вдруг не увижу их снова.
Ломка мне обеспечена.
Правой рукой нащупываю в боковом кармане брюк телефон и почти готов сорваться, чтобы совершить нужный звонок, но непослушное тело двигается к ней, магнитом тянет и ведет к божественному запаху.
Отец накидывает на нее свою куртку и идет вперед, на прощание махая рукой скромной персоне – человеку, думающему сейчас о дочери своего учителя никак не дружелюбно.
Еся замирает и не сводит с меня глаз, всматриваясь так тщательно, так глубоко в самое нутро, словно знает, как увидеть меня настоящего. А я смотрю на нее и пытаясь понять, за что она свалилась на мою голову. Зачем. ПОЧЕМУ.
Шаг. Я на метр ближе к своей неминуемой смерти.
Второй. Поднимаю руку и касаюсь пушистых волос.
Третий. Прижимаю хрупкое тело максимально близко к себе и шепчу на выдохе, цепляя губами нежную кожу уха.
– Тебе попался пьяный таксист, но ты мне должна, – маленькие ручки крепко сжимают мою талию, и я слышу рваный вдох.
Испуганный взгляд ловит мой отсутствующий взор, потому что смотрю сквозь нее, полностью затапливая себя в радужном свечении и незримом счастье от простого соприкосновения.
Все еще пытаюсь отлепить руку от тела, так идеально вписывающегося в мое. Словно паззл сошелся.
– Спасибо…Андрей, – запинается и сильнее сжимает руки за спиной, и этого достаточно для того, чтобы я всем телом ощутил её анатомические особенности.
Ничего не отвечаю, как будто со стороны наблюдаю за тем, как она отходит на меня.
Шаг. Поворачивается и улыбается.
Второй. Отворачивается и идёт быстрее, наверняка чувствует опасность от моего пристального осмотра.
Третий. Резко снимает простынь, осторожно кладет ее на стул в зале ожидания и поплотнее укутывается в широкую кожаную куртку, открывая на всеобщее подозрение то, что прямо сейчас мне лучше не видеть.
Несмотря на великоватую вещицу, сбоку цепляю тонкую осиную талию и явно не существующий изначально широкий разрез платья, не скрывающий божественного вида бедра, что мягко покачиваются в соблазнительной походке.
Но вот она поворачивается, и я вновь наблюдаю лишь прекрасные икры и головокружительные щиколотки.
Ныне явлено блаженство ваше, Андрей Бачинский.
Телефон хрустит в руках, словно я под прессом его сжимаю, когда я судорожно ищу нужный контакт в быстро наборе.
– Что второй?
Руки чешутся поскорее поговорить с падалью, причастной к повреждениям моей девочки. Твоей? Ха.
– Бачинский, мы вправляли ему кости, как ты думаешь? После наркоза спит.
Ярость проносится по телу.
– Надо было доломать оставшиеся.
Многозначительная пауза быстро приводит меня в чувства.
– Ты там выпил? Если да, то иди спи.
Черт!
– Валерию пришли ко мне.
Не прощаясь, кладу трубку. Яйца гудят от напряжения, вызванного одними лишь мыслями, и усиленного от объятий. Я здоровый мужик, немудрено, что я возбудился.
Снять напряжение сейчас для меня первоочередная задача. Я просто вытрахаю первую попавшуюся, а о ней буду думать исключительно как о самом чистом и светлом, что случалось со мной в жизни.