Текст книги "Дом ночи (ЛП)"

Автор книги: Ю Несбё

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

Глава 22

Я дернул главную дверь школы.

– Заперто, – сказал я, прижавшись лицом к матовому стеклу у двери. Внутри, в темноте, ничто не шевелилось.

– Отойди в сторону, я сам разберусь, – сказал агент Дейл.

Он отвел полу куртки и достал пистолет. Я зажал уши руками. Он перевернул пистолет, перехватив за ствол, и рукоятью разбил стекло. Затем просунул руку внутрь и отпер дверь.

– Я думал, вы собираетесь... – начал я.

– Я знаю, о чем ты подумал, – сказал он. – Такое срабатывает только в кино.

Мы побежали по коридору и вверх по лестнице.

Я задыхался, когда мы добрались до двери, ведущей на крышу. Осторожно взялся за ручку и нажал на нее. Здесь не было стекла, которое можно было бы разбить.

– Может, немного стрельбы?

Дейл вздохнул и снова отвел полу куртки, но то, что он вытащил, оказалось гораздо меньше пистолета – размером скорее со скрепку.

– Отойди в сторону.

Он вставил кончик этой похожей на скрепку штуковины в замок и принялся поворачивать. Он был предельно сосредоточен, высунув кончик языка из уголка рта.

– Только в кино, да? – прошептал я.

– Только в кино.

В замке раздался тихий щелчок, и Дейл осторожно приоткрыл дверь. Мы затаили дыхание. Слышно было лишь тихое бормотание девичьего голоса.

– Подождите здесь, – прошептал я.

Я распахнул дверь настежь, перешагнул через высокий порог и вышел на плоскую крышу. По небу неслись последние облака, а над нами сверкали звезды, точно драгоценные камни на черном фетре. Это была прекрасная ночь. Карен тоже была прекрасна – даже с мокрыми, прилипшими к голове волосами и в перепачканной грязью ночной рубашке. Она стояла на приподнятом, обшитом жестью краю крыши лицом ко мне и спиной к школьному двору внизу. Казалось, она не замечает меня: глаза ее были закрыты, а лицо обращено к небу, словно она загорала, но губы шевелились. Я медленно двинулся к ней и, подойдя ближе, смог разобрать слова, которые она повторяла.

– Я – это ты, я – это ты, я – это...

Я смочил губы и принялся тихо шептать.

– Я – это я, я – это я, я – это я...

Когда между нами оставалось метра три, Карен внезапно открыла глаза, точно только что включенный робот. Я замер, чтобы не испугать ее: она могла шагнуть назад и упасть. Она посмотрела прямо на меня. Я видел, что это Карен, но той девочки, которую я знал, в ней не было. Вернее, она пряталась там, за этим пустым взглядом, но была не одна.

– Привет, Карен, – сказал я. – Это я, Ричард.

– Ричард, – повторила она голосом, которому, казалось, с трудом давались слова. – Хочешь посмотреть, как я полечу?

– Нет, – сказал я. – Ты не умеешь летать. Повторяй за мной: «Я – это я».

– Я – это... – начала Карен. Затем осеклась. Она стиснула зубы. Мышцы ее челюсти напряглись, и она уставилась на меня с отчаянным выражением лица. Я видел, как ее губы складываются для «я», но невидимая рука словно скривила их, заставив произнести «ты». Я сделал робкий шаг вперед, но резко остановился, когда в ответ она сделала такой же шаг назад, еще ближе к краю крыши. Только теперь я заметил, что она босиком: из-за грязи и крови на ступнях казалось, будто на ней надета обувь.

– Я – это я, – повторил я.

Она кивнула, словно поняла. Ее тело дрожало так, будто она изо всех сил напрягала каждую мышцу.

– Давай же, – прошептал я. – Давай, Карен, ты сможешь.

– Я – это... – начала она, и на ее шее вздулись вены. – Ты-ы-ы-ы...

– Он мертв! – закричал я. – Он сгорел, его больше нет!

Но это не помогло: он засел внутри нее, словно паразит. Я видел отчаяние на ее лице, слезы, которые навернулись на глаза и покатились по щекам, и понял, что она просто не справится. Она сделала еще один шаг, и теперь пятки ее окровавленных ступней уже нависали над краем.

– Карен, – сказал я, – я не хочу тебя потерять. Ты меня слышишь?

Она посмотрела на меня печальными глазами, словно прося разрешения на то, что собиралась совершить. Я смахнул ресницами две слезы и прошептал три слова, которые читал и слышал, но никогда не произносил сам и уж точно никогда в них не верил. До этой самой секунды, когда я произнес их медленно, отчетливо и громко.

– Я люблю тебя.

Это были прощальные слова. Последние, которые ей суждено было услышать. Но она еще не упала. И что-то переменилось в ее лице – словно внутри нее что-то надломилось. Она посмотрела на меня с недоверием во взгляде.

– Я, – сказала она, подавшись ко мне, – это... я...

Раздался звук – шипящий, будто кто-то прошептал: «Тс-с-с!», – но в то же мгновение я понял: это ее окровавленные ступни соскользнули по жестяной обшивке крыши. Я успел сделать лишь полшага вперед, прежде чем Карен исчезла, поглощенная темнотой.

Она упала без единого звука.

Я оцепенело смотрел перед собой.

Раздался лишь негромкий мягкий шлепок, когда она приземлилась в школьном дворе.

У меня возникло странное ощущение, будто я уже бывал здесь раньше, будто уже переживал этот самый миг. Глаза мои отыскали луну, большую и бледную, повисшую над верхушками деревьев на востоке. Я услышал, как агент Дейл вышел на крышу позади меня. Вместе мы подошли к самому краю, перегнулись и посмотрели вниз, на школьный двор. Внизу скользили синие отблески маячков припаркованной пожарной машины. Я увидел большое круглое спасательное полотно, которое держали шестеро мужчин, включая Фрэнка. И прямо посреди этого полотна, все еще слегка покачивавшегося, я увидел лежащую на спине Карен – она смотрела в небо. Быть может, она искала облака, быть может – звезды. Но тогда я подумал – и думаю до сих пор, – что она искала меня.

Глава 23

Когда мне разрешили войти в палату, где лежала Карен, медсестра предупредила, что у меня есть всего пять минут. Она пояснила, что пациентке нужен покой.

Был уже день, и с момента пожара и падения Карен со здания школы прошло почти двадцать четыре часа.

– Какие чудесные цветы, – сказала она, когда я поставил на прикроватную тумбочку свой букет – как я заметил, куда скромнее остальных, что ей принесли.

– Я слышала, ты меня спас, – сказала она.

– Нет, тебя спасли те, кто держал спасательное полотно, – сказал я.

– Но говорят, это ты велел им встать именно там.

– Может быть.

– Может быть? Да или нет?

Я лишь улыбнулся.

– Ну скажи, придурок! – Карен села на постели. Я видел, что она уже снова становится собой. – Понимаешь, я ведь ничего не помню.

– Я слышал в «Рорриме» про одного парня, у которого была такая же... э-э, болезнь, и он спрыгнул с крыши, вот я и подумал, что ты можешь сделать то же самое.

– Но вот чего я не понимаю: откуда ты узнал, что я буду именно на крыше школы?

– В книге о белой магии слов говорилось, что ты спрячешься в таком месте, о котором знаешь только ты.

– Только я. – Она улыбнулась. – И ты.

Мы замолчали и посмотрели в открытое окно. Стрекот сверчков, жужжание пчел, пение жаворонков.

– Тебе придется вернуться в «Роррим»? – спросила она.

– Нет, – сказал я. – Агент Дейл поговорил с директором «Роррима», с Макклелландом и с нашим директором. В понедельник я снова иду в школу.

– Как здорово!

Мы снова сидели в тишине. И сомнений не было: молчать рядом с Карен было лучше, чем с кем бы то ни было на свете, и мне хотелось, чтобы эти пять минут длились вечно.

– Кстати, ты знаешь, что там с тем пожаром? – спросила она.

– Дом почти сгорел, но не дотла. Из-за дождя, – сказал я.

– Надеюсь, внутри никого не было?

– Я тоже на это надеюсь, – сказал я. Агент Дейл говорил, что на пепелище никаких останков не обнаружили, и попросил меня помалкивать о близнецах, пока не выяснится больше. По его словам, не следовало без крайней необходимости пугать жителей Баллантайна. Дуб тоже погиб от полученных повреждений, и Дейл сказал, что они собираются раскопать корни и посмотреть, что там найдется.

– Ты правда ничего не помнишь? – спросил я. – Например, ничего из того, что я говорил тебе на крыше?

– Что, например? – невинно улыбнулась Карен.

– Да ничего, – сказал я.

– Я ничего не помню, – сказала она, взяв мой букет и вдохнув аромат цветов. – Но мне... кажется, мне что-то снилось.

– Что, например?

– Ничего, – сказала она. За цветами трудно было разглядеть, улыбается она или нет.

– Когда тебя выпишут отсюда... – Я набрал полную грудь воздуха. Настал решающий миг – сейчас или никогда, – но дыхание перехватило, и пришлось сделать еще один глубокий вдох.

– Да? – спросила Карен.

– Не хочешь пойти со мной в кино?

– В кино?

– На ремейк «Ночи живых мертвецов». Через неделю его как раз показывают в кинотеатре в Хьюме. А Фрэнк собирается научить меня водить.

– Хм. Думаешь, он будет так же хорош, как оригинал?

– Нет.

– Но, может, страшнее? – рассмеялась она.

– Может быть. Я могу держать тебя за руку, если станет слишком страшно.

– Сможешь? – задумчиво посмотрела она на меня.

– Да.

– А покажешь, как ты будешь это делать, если придется?

– Держать тебя за руку?

– Да.

– Сейчас?

– Сейчас, – сказала она.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 24

Я держал телефон на расстоянии вытянутой руки, изо всех сил щурясь, чтобы сфокусировать взгляд и разобрать текст на экране.

Как всегда делаешь, когда забудешь взять с собой очки для чтения.

Я сдался и последовал указанию, только что прозвучавшему из динамиков самолета, – выключил мобильный телефон. Не то чтобы мне нужно было снова перечитывать ее сообщение: я и так знал его наизусть.

Привет, Ричард. Ура, я слышала, ты тоже записался! Будет так здорово снова увидеться и узнать, как прошли эти годы. У меня, понятное дело, столько всего произошло! Обнимаю, Карен

Самолет пробил облака, и из кресла у иллюминатора в бизнес-классе я посмотрел вниз на плоский как блин, по-осеннему багряный лесной пейзаж под нами. Мне вспомнилось то чувство, когда мы с Карен стояли на крыше школы во время большой перемены и смотрели на Баллантайн. С тех пор прошло пятнадцать лет. Как она выглядит сейчас? Когда я получил приглашение на встречу нашего выпускного класса, эта мысль пришла в голову первой. Разумеется, я мог бы попытаться найти ответ в социальных сетях, но не стал. Почему? Потому что боялся наткнуться на фото счастливого семейства: ее, Оскара и пары милых ребятишек? Или потому, что думать о ней я еще мог себе позволить, но вот стучать по клавишам стало бы неопровержимым доказательством для голоса в голове, вечно упрекавшего меня в том, что я никак не могу забыть Карен Тейлор? Что ж, сейчас я летел сюда из большого города, и это, пожалуй, само по себе служило достаточным доказательством. Правда, были и другие причины принять приглашение. Например, снова увидеть места, вдохновившие меня написать подростковый роман ужасов, который изменил мою жизнь и права на экранизацию которого недавно были выкуплены, – «Дом ночи». А еще повидаться с Фрэнком и Дженни, которые так часто навещали меня в городе. И наконец, месть. Увидеть уважение и, если повезет, зависть в глазах Оскара и остальных, когда они будут здороваться со знаменитым детским писателем Ричардом Хансеном. Я и вправду настолько мелочен. Но, возможно, эта поездка действительно помогла бы мне немного вырасти. Это – после встречи с Карен – было главной причиной вернуться. Я хотел попросить прощения. Извиниться за то, что был задирой, за то, что топтал тех одноклассников, кто стоял на иерархической лестнице еще ниже меня.

Командир объявил, что самолет заходит на посадку в аэропорту Хьюма, и я пристегнул ремень безопасности. Под конец полета нас потрясло, но нам повезло: на вторую половину дня синоптики обещали ветер, дождь и грозу.

По пути через зал прилета я окинул взглядом книжную стойку возле киоска – это уже вошло в привычку. Не заметив своей книги, я быстро огляделся по сторонам и повернул стойку. И вот она. Название, «Дом ночи», было выведено зазубренными зелеными буквами – дань уважения комиксу «Болотная тварь». Иллюстрация на обложке была выполнена в том же комиксном стиле и изображала перепуганного мальчишку, который пытается вырваться из телефонной трубки, уже проглотившей его руку по самый локоть. Я достал ручку, открыл книгу на первой странице и прочитал первую строчку.

– Т-т-т-ты псих, – сказал Том, и я понял, что он струсил, раз уж заикнулся на один раз больше обычного.

Затем я расписался в книге и вернул ее на стойку.

—

Когда такси остановилось перед домом, Фрэнк с улыбкой стоял на пороге, покуривая трубку. Пока я расплачивался, послышалось, как он окликнул Дженни, и к тому моменту, когда я выбрался из машины, она уже ждала меня на каменных ступеньках с распростертыми руками. Фрэнк же так и остался в дверях – будто за ними непременно нужно было присматривать. Я шагнул в ее глубокие, мягкие объятия, а затем – в жесткую, не столь глубокую, но крепкую версию от Фрэнка.

Мы прошли в гостиную и сели: Фрэнк с Дженни на диване, а я напротив них – на почетном месте, в кресле с «ушами». Мы пили чай, я расспрашивал обо всем подряд, но они сказали, что новостей у них немного, и хотели послушать обо мне. И я рассказывал. В основном то, о чем им наверняка приятно было слушать: о последних успехах на книжном поприще, о жизни в большом городе. Об известном кинорежиссере, с которым я ужинал и который хотел экранизировать «Дом ночи».

– Кто это? – спросил Фрэнк.

Я назвал пару его фильмов. Фрэнк хмыкнул и с улыбкой понимающе закивал, словно смотрел их, а Дженни закатила глаза, глядя на меня.

– Я вчера столкнулась с Альфредом, – сказала она. – Он спрашивал, как твои дела.

– Все только и спрашивают, как твои дела, – довольно добавил Фрэнк.

– Да, мы следим за твоими успехами, – сказала Дженни. – Ты действительно прославил Баллантайн.

Я не стал уточнять, что это, пожалуй, некоторое преувеличение: чтобы прославиться, вовсе не обязательно быть даже паршивым писателем – достаточно просто пойти на какое-нибудь реалити-шоу. Но это была дешевая острота, к которой я прибегал уже в слишком многих интервью, и здесь ее точно не оценили бы.

– Приятно, если люди так считают, – сказал я. – Но, полагаю, чужому успеху готовы радоваться лишь до определенного предела – здесь ничуть не меньше, чем в любом другом месте. Особенно если этот сосед в школьные годы был тем еще придурком.

Дженни недоуменно посмотрела на меня, затем перевела взгляд на Фрэнка, и тот пожал плечами. Они, наверное, так и не поняли – или не захотели понять, – что их золотой мальчик практически ничем не отличался от того засранца из «Дома ночи».

– Ну да, – сказала Дженни, словно желая сменить тему. – Не пора ли тебе познакомиться с какой-нибудь хорошей девушкой?

Я виновато улыбнулся ей и поднес чашку с чаем к губам.

– Да знакомится он с девушками, – сказал Фрэнк, постукивая трубкой. – Он ведь знаменитость, в конце концов. В таком положении незачем бросаться на первую встречную.

– Вроде тебя, хочешь сказать? – Дженни хлопнула его по плечу.

– Не всем же везет напасть на золотую жилу с первой попытки, знаешь ли, – рассмеялся Фрэнк и приобнял ее.

Я улыбнулся им обоим, поставил чашку и посмотрел на часы. Жестом показал, что мне, пожалуй, пора подняться наверх и переодеться.

– Ну конечно, тебе ведь надо собраться на вечер, – сказала Дженни.

– Если только ему не надо писать, – усмехнулся Фрэнк. – Он ведь вечно что-то писал.

– Да, помнишь? – сказала Дженни, растроганно склонив голову набок. – Даже по субботним вечерам, когда мы устраивались перед телевизором с пирожными, конфетами и всякими сладостями, ты сидел наверху в своей комнате – все писал и писал. Мы-то думали, что по телевизору порой показывают странные вещи, но даже не представляли, какие кошмары творились там, наверху, в твоем воображении.

– Я думал об этом, – сказал Фрэнк, кивая, точно заранее соглашаясь с собственным выводом. – Ты ведь тогда приехал сюда из большого города и, должно быть, не находил себе места от скуки. В Баллантайне ровным счетом ничего не происходило, вот тебе и пришлось выдумать место, где творятся самые невероятные, фантастические вещи. Плотоядные телефоны и... – Он перевел дух, словно у него иссяк запал.

– Деревья, которые тянутся к тебе и хватают, и бедняга Джек, превратившийся в жука, – быстро подхватила Дженни. – Что Джек говорит об этом сейчас? Да и наши имена ты ведь тоже использовал, если уж на то пошло.

– Да, но не нашу фамилию, – сказал Фрэнк, словно желая доказать, что не потерял нить разговора. – А меня – простого инструктора по вождению – сделал начальником пожарной охраны. Мне это понравилось.

– Кстати, вот о чем я все хотела спросить, – сказала Дженни. – Элаувед. Как ты вообще додумался до такой фамилии?

Я глубоко вдохнул. Настал тот самый миг, которого я так ждал, – когда я наконец-то смогу им рассказать.

– Ричард Элаувед, – сказал я. – Rich – богатый, loved – любимый[5]5
  Пояснение английских слов добавлено переводчиком


[Закрыть]. Богаты те, кого любят. Я сделал это ради вас. Вы приняли меня и полюбили как родного ребенка. Вы сделали меня богаче любого миллионера.

Во всяком случае, мне казалось, будто я произнес это вслух, но, глядя на их выжидающие лица, я понял, что на самом деле ничего не сказал. Почему это было так сложно?

– Само как-то в голову пришло, – сказал я вместо этого, поскольку это не было совсем уж ложью.

Я оглядел гостиную. Возле камина висела картина: птица, парящая над лесом. Вполне возможно, она провисела там все те годы, что я прожил здесь, просто я ее не помнил. Не знаю, когда именно у меня начали появляться эти провалы в памяти.

Я встал.

– Ужин будет готов через полчаса, – сказала Дженни. – Лазанья. – Она подмигнула мне. – На твоей кровати лежит полотенце, если захочешь принять душ.

Я поблагодарил ее и поднялся наверх. Перед дверью своей комнаты я на миг замер и прислушался: и к блаженной тишине внутри, и к доносившимся снизу из кухни звукам уютной болтовни и домашней возни. Как у меня получалось признаваться в любви тем, кого я не любил, но не хватало духу сказать это тем, кого я любил по-настоящему? Не знаю. Честно, не знаю. Возможно, я поврежден на каком-то куда более фундаментальном уровне, чем сам способен осознать.

Затем я толкнул дверь. Ничего не изменилось: комната выглядела как музей имени Ричарда Хансена. Или, быть может, Ричарда Элауведа. Так или иначе, взгляд – как и всегда – машинально скользнул к половицам под окном, словно проверяя, не таращится ли на меня оттуда магицикада с красными глазами Толстяка.

Глава 25

Было десять минут восьмого, и за окнами уже сгустилась вечерняя тьма, когда я вошел в класс.

Словно я шагнул из машины времени. Все, кто сидел за партами, повернулись ко мне; обернулась и мисс Бердсонг, стоявшая у доски с указкой в руке. Единственная разница с тем, что было пятнадцать лет назад: на лица словно набросили паутину морщин, у некоторых парней поредели и отступили назад волосы, да каждому добавилось по нескольку лишних килограммов. Создавалось впечатление, будто кое-какие очки сменили владельцев: видимо, одни перестали комплексовать и наконец надели их, а другим они стали не нужны благодаря лазерной коррекции или контактным линзам.

– Ты вечно опаздывал, Ричард, – с притворной строгостью произнесла мисс Бердсонг.

Класс расхохотался с таким неистовством, будто все были на взводе от перевозбуждения, – впрочем, так, наверное, всегда и бывает на встречах выпускников. Обведя взглядом парты, я весело ответил, что очень прошу прощения: мол, по дороге я вспомнил, что забыл дома домашку по математике, пришлось вернуться, а потом еще и колесо у велосипеда спустило. Разумеется, это вызвало еще более громкий взрыв хохота.

У каждого в руке было по бокалу с чем-то игристым. Я видел множество знакомых лиц, но хватало и тех, кого я, должно быть, напрочь забыл: сказывались и моя избирательная память, и то, что некоторые люди умудряются пройти через чужую жизнь, не оставив в ней ни малейшего следа. Как бы то ни было, той, кого я искал, среди них не оказалось.

Карен.

Пока я не дошел до задних рядов.

Первым я увидел Оскара. Он раздался вширь, но сохранил шевелюру. Расплывшись в широкой ухмылке и сверкая столь же белоснежными зубами, как и тогда, он показал мне большой палец.

Карен сидела за соседней партой. Сам не знаю, на что я надеялся. То есть нет, прекрасно знаю. Я надеялся, что она запустила себя. Утратила искорку, обаяние, ту неотразимую ауру, которая, вполне вероятно, рождалась из одного лишь сознания собственной неотразимости – по крайней мере, для мальчишек определенного склада. Я надеялся приехать сюда, разобраться во всем, отшутиться от прошлого как от наивного воспоминания теперь, когда моя Карен Тейлор исчезла, сброшенная с пьедестала. Надеялся легко и непринужденно поразвлечься ностальгией, а затем вернуться домой свободным человеком, избавленным от этой мечты, которая на поверку отчасти смахивала на кошмар и обошлась мне в уйму сил и времени.

Но, разумеется, вышло совсем иначе.

Карен осталась прежней – разве что черты лица и изгибы тела стали выразительнее. Она улыбнулась мне так, будто я был единственным человеком на белом свете, и с абсолютной непринужденностью показала на свободный стул рядом с собой. Сердце заколотилось от искренней, неподдельной радости. Черт.

– Засранец! – прошептала она, склонившись ко мне, едва я сел, и положила ладонь мне на руку. – Я уже начала бояться, что ты не придешь!

– Держу марку, – прошептал я в ответ, подхватил стоявший передо мной полный бокал и чокнулся с ней. Пузырьки шампанского ударили прямо в голову, и я вспомнил, что почти не притронулся к лазанье, так что надо бы поостеречься, пока меня не развезло окончательно.

– На задних партах, повнимательнее, дети! – добродушно пожурила мисс Бердсонг. Разумеется, на самом деле ее звали вовсе не мисс Бердсонг – так я окрестил ее в книге, – но, хоть убей, я совершенно не мог вспомнить ее настоящее имя.

Я случайно поймал мягкий, любопытствующий взгляд Оскара, прежде чем тот снова повернулся к учительнице, перечислявшей школьные перемены за прошедшие годы. Там было много про ремонт и новые корпуса, смену директоров, реформы и прочие довольно унылые факты.

После «урока» мы перебрались в спортзал, украшенный словно для выпускного бала. Девушка из оргкомитета стояла у стола с музыкальной аппаратурой и воздушными шарами, громко объявляя программу на остаток вечера. Впереди маячили Оскар и Карен: он обнимал ее за плечи, а она склонила голову к его шее.

– Поздравляю со всеми твоими успехами, Ричард, – негромко произнес кто-то рядом. Я обернулся и увидел лицо, которого совершенно не помнил, хотя принадлежало оно весьма привлекательному мужчине. Широкоплечий, подтянутый. Он даже напомнил мне агента Дейла – такого, каким я вывел его в книге.

– Спасибо, – отозвался я, приглядываясь к нему внимательнее: в голосе звучало нечто знакомое. Какая-то характерная нотка. Неужели это возможно?

– Толстяк? – выпалил я.

– Давненько я этого не слышал, но да, это я, Толстяк, – рассмеялся он без малейшей обиды.

Исчез не только жир, но и очки, а под ладно сидевшим костюмом явно перекатывались рельефные мускулы.

– Джек! – воскликнул я. – Извини, я просто опешил... Чем ты сейчас занимаешься?

– Танцами, – ответил он. – В том же городе, где живешь и ты.

– Ты танцор?

– Был им. Балетная школа. Сейчас в основном ставлю хореографию для других танцоров. Это спокойнее и... ну, куда лучше оплачивается. По крайней мере, если удалось сделать хоть какое-то имя.

– И тебе удалось?

– Не такое громкое, как тебе, Ричард. Но не жалуюсь.

– Семья? Дети?

– У меня муж. Детей пока нет. А у тебя?

– Ни того ни другого, – покачал я головой.

– Тогда ты здесь исключение. Местные женятся и штампуют детей будто на конвейере... – Он кивнул в сторону Карен и Оскара. – Трое детей. И самый огромный дом в Баллантайне. Оскар его купил, снес под корень и отстроил заново с нуля. Гарантирую, он пригласит всех на афтерпати к себе, просто чтобы похвастаться. И...

Окончание фразы потонуло в грохоте внезапно врубленной музыки и радостных криках класса. Прилипчивый дурацкий хит, который я терпеть не мог в школьные годы, сейчас звучал просто великолепно. К нам подошла какая-то девушка и без единого слова увлекла Джека за собой на пятачок, быстро превратившийся в танцпол, где все уже дергались и скакали. В этой суматохе я потерял Карен из виду. Пока она вдруг не возникла прямо передо мной.

– Черт подери, ты только глянь, как Джек отжигает! – перекрикивая музыку, воскликнула она, пока мы завороженно следили за его акробатическими па. – А что же Ричард? Все еще не танцует?

– Свалим отсюда? – прошептала она, наклонившись ближе, чтобы не перекрикивать шум. В ответ на вопрос о танцах я покачал головой, и ее мальчишеская челка щекотнула мне щеку.

– В каком смысле? – спросил я, не двигаясь с места.

– Сделаем вид, будто сейчас большая перемена. Слиняем ненадолго, пусть эти идиоты бесятся сами.

Она поболтала перед моим носом старым знакомым ключом и зашлась своим заразительным, безумным смехом.

—

Колючий осенний воздух ударил в лицо, едва мы выбрались на крышу.

Мы подошли к краю и посмотрели вниз на школьный двор.

Порывы ветра трепали ее челку. На юге, в стороне Хьюма, под тучами вспыхивали молнии.

– Надеюсь, он нормально сядет, – сказала Карен.

– Он?

– Том. Он уже должен был приехать, но его самолет, видимо, кружит над Хьюмом из-за непогоды.

Я кивнул. Судя по всему, гроза шла прямо на нас.

– И вот мы снова здесь, – сказала Карен, поднимая бокал со свежим шампанским. – Сколькими секретами мы успели поделиться, пока сидели тут наверху?

«Я делился, – подумал я. – Это я выворачивал душу наизнанку, а ты лишь выспрашивала да слушала».

– И все-таки своей самой глубокой тайной я с тобой так и не поделился, – сказал я, снова чокнувшись с ней.

Мы выпили; Карен умолкла и уставилась в темноту. Это был ее излюбленный трюк, и она прекрасно знала, как он действует.

– Ты о том, что случилось с твоими родителями? – произнесла она наконец.

Я промолчал. Лишь отметил про себя, что она сразу обошла мою уловку. И что, возможно, так было лучше для нас обоих.

– Ты всегда говорил, что ничего о них не помнишь, – сказала она. – Теперь сможешь рассказать, что тогда случилось?

– Не знаю, – ответил я, подумав.

– Расскажи то, что помнишь, – попросила она, постелив прихваченную с собой куртку прямо на рубероид возле трубы. Карен села и жестом предложила мне последовать ее примеру. Я опустился рядом и прислонился спиной к трубе. Мы сидели так тесно, что ткань моих костюмных брюк касалась подола ее платья.

– Они погибли при пожаре, – сказал я.

– Что за пожар?

– Поджог. В квартире, где мы жили.

– Кто ее поджег?

Я с усилием сглотнул. В пересохшем горле застряли все звуки. Издалека донесся едва слышный раскат грома.

– Ты? – осторожно, будто ступая по тонкому льду, спросила она.

– Нет, – ответил я. – Мой отец. – И шумно выпустил воздух из груди.

– Как ты думаешь, почему он это сделал?

– Потому что был болен. И потому что мама выставила его за дверь, когда он стал распускать руки.

– Значит, он поджег дом после того, как его выставили, но в итоге сам погиб в огне?

– Да. Вломился, пока мы спали, и устроил поджог.

– И все произошло без всякого предупреждения?

– Нет. Точнее, да. Он звонил.

– Звонил твоей маме?

– Да. Особенно по ночам. В конце концов она просто перестала брать трубку. Поэтому иногда я тайком подкрадывался к телефону и отвечал.

– Зачем?

– Потому что... сам не знаю. Хотел, чтобы он перестал звонить. Хотел, чтобы он перестал нас пугать. Потому что... мне хотелось услышать его голос.

– Услышать его голос?

– Он был моим отцом. Ему тоже было больно.

– Что он говорил?

Я прикрыл глаза. Ощущение было сродни тому, когда я садился писать: образы, звуки, сцены являлись сами собой – и я никогда не мог знать наверняка, происходило ли все наяву или лишь всплывало в моем воображении, но при этом казалось не менее реальным, чем то, как мы с Карен сидим здесь прямо сейчас.

– Он говорил, что она сгорит. Что женщина, которую я люблю, сгорит дотла, а я ничего не смогу поделать. Потому что я маленький, слабый и трусливый. Потому что я такой же, как он, я... – Горло перехватило. – Мусор. А потом он заставлял меня повторять: «Скажи, что ты мусор, иначе я ее убью».

– И ты сказал?

Я открыл рот, чтобы ответить «да», но не выдавил ни звука. Казалось, речь идет о ком-то другом, не обо мне, словно мое тело и голос сотворены воображением бесстрастного сочинителя, выпаливающего первое, что взбредет ему в голову. И в то же время я знал: каждое слово – чистая правда, все так и было. Я кивнул, почувствовал, как по щеке покатилось что-то теплое, и отвернулся. Видимо, зря я пил шампанское так быстро.

– Но он все равно ее убил? – спросила Карен, положив руку мне на плечо.

– Ему поставили диагноз «шизофрения», – сказал я, утирая слезы. – Он должен был лежать в больнице. И он лежал в больнице. В закрытом отделении. Мне разрешили навестить его лишь однажды. Психушка стояла посреди поля далеко за городом за высоким забором. Она называлась «Роррим». А потом его снова выпустили – даже не предупредив нас. Через три дня он устроил пожар.

– Как же ты выжил?

– Я выпрыгнул.

– Выпрыгнул?

– Я проснулся, а спальня уже вся в огне. Бросился к окну. Наша квартира находилась на девятом этаже, а внизу на улице стояли пожарные машины. Пожарные растянули тент и орали снизу, чтобы я прыгал. И я прыгнул. Даже не спросив сначала, вытащили ли маму. А ведь я мог бы ее спасти. Мне же было тринадцать лет, черт возьми.

– Если спальня уже горела, ты ничего не смог бы поделать.

– Я никогда этого не узнаю.

– Ох, Ричард... – произнесла она и прикоснулась ладонью к моей щеке.

И тут я разрыдался. Я плакал и не мог остановиться, каждую мышцу свело судорогой, и тело непрерывно колотило. Все было в точности как в книге, когда я повис на ограде Дома ночи под током. Это – и еще смутное воспоминание о чем-то ускользающем, чего я никак не мог ухватить.

Карен крепко обняла меня. Боль ушла. Напротив, казалось, будто из слива выдернули пробку и вся скопившаяся дрянь наконец хлынула наружу. Она не выпускала меня из объятий, пока я не затих.

– Держи, – сказала она. Я поднял глаза и взял то, что она протягивала. А потом рассмеялся.

– Что такое?

– Только мать догадается прихватить платочки «клинекс», даже надев вечернее платье, – шмыгнул я носом, вытирая лицо.

– Мать? – переспросила она.

– Вы с Оскаром. Я слышал, у вас трое детей. В до смешного огромном доме.

Карен посмотрела на меня с недоверием. А потом тоже рассмеялась, и теперь уже мне пришлось спросить, над чем она хохочет.

– Насчет того, что у Оскара трое детей, чистая правда, – сказала она. – И дом огромный, да. Но вот у меня, боюсь, нет ни детей, ни дома.

– Нет?

– Мы с Оскаром расстались сразу после школы, сразу после... ну, сразу после того, как ты уехал.

– Вот как. Почему вы расстались?

– Я уезжала на юг учиться на врача, а он собирался продолжать отцовский бизнес здесь, – пожала она плечами. – Но даже без этого я уже тогда понимала, что мы не созданы друг для друга.