Текст книги "Дом ночи (ЛП)"

Автор книги: Ю Несбё

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

Глава 15

Дни после приезда Карен тянулись мучительно медленно. Настроение сделалось еще мрачнее обычного, и приближающийся побег близнецов не вызывал во мне ни радости, ни азарта.

Однажды ночью мне приснилось, будто я стою на самом верху смотровой вышки пожарной части. Стояла тьма, и все, что я различал на парковке внизу, – вращающийся синий проблесковый маячок на крыше пожарной машины. Людей внизу я едва мог разглядеть, зато слышал прекрасно. Их было много, и они скандировали хором.

– Прыгай, прыгай, прыгай!

Мне хотелось послушаться их, но откуда мне было знать, что эти голоса желают мне добра?

– Прыгай, прыгай, прыгай!

Может, им просто хотелось пощекотать себе нервы и поглазеть, как кто-то летит с такой верхотуры? Может, они умирали с голоду и хотели меня сожрать? Или они были правы? Неужели мне и вправду нужно прыгнуть, чтобы спастись? Возможно, выбора у меня не оставалось. Но решиться на прыжок тяжело; трудно доверять хоть кому-то. В то самое мгновение, когда я принял решение, я проснулся. Днем я почти не вспоминал об этом сне, но когда снова лег в постель, голоса зазвучали вновь, точно хор, и я тихонько подпевал: «Прыгай, прыгай, прыгай!», пока не понял, какой это тоскливый мотив, и не замолчал.

А затем, в среду, за два дня до намеченного побега, я получил письмо, которое полностью перевернуло мое настроение.

Лукас был единственным человеком в «Рорриме», с кем я разговаривал больше, чем было строго необходимо. Он проработал здесь сорок лет, совмещая обязанности завхоза и библиотекаря. Чаще всего мы говорили о книгах. Он бросил конверт на стол передо мной в читальном зале.

– Девчачий почерк, – просто сказал он и зашагал прочь.

Письмо было от Карен.

Дорогой Ричард,

Я напала на след Иму Йонассона! Кажется, я знаю, где он прячется, но мне нужна твоя помощь: ты единственный знаешь, как он сейчас выглядит. Есть ли хоть какая-то возможность выпросить отпуск на пару дней и вернуться сюда, сделать то, что нужно?

Твоя Карен

P. S. Я знаю, при прощании я показалась холодноватой, но я видела, что Оскар наблюдает за нами. Он вбил себе в голову, будто мы с ним будем вместе, и я не вынесла бы тяжелой обстановки всю дорогу домой. Не то чтобы объятие означало, что мы с тобой встречаемся, но ты ведь знаешь этих ревнивых альфа-самцов вроде Оскара.

Я перечитал письмо еще пару раз. Двенадцать, если быть точным. И пришел к следующим предварительным выводам.

– Карен предпочла начать письмо со слов «Дорогой Ричард» вместо «Привет, Ричард», как, скорее всего, написал бы я сам. То есть я написал бы «Привет, Карен».

– Карен на самом деле хотела меня обнять.

– Карен не считает меня альфа-самцом.

– Карен постаралась подчеркнуть, что любое объятие было бы чисто дружеским – точно так же поступил бы и я. Но в моем случае это объяснялось бы диким страхом не перед тем, что она истолкует все превратно, а перед тем, что она как раз поймет все слишком правильно.

– Карен подчеркивает, что не хочет быть девушкой Оскара. Она написала это потому, что решила, будто я приревновал, когда они приехали вдвоем? Почему она вообще берет в расчет мои чувства?

– Карен не хочет, чтобы Оскар ревновал. Почему она берет в расчет его чувства?

Я обхватил голову руками. Черт побери, какая же каша творилась у меня в голове.

Затем я снова перечитал письмо. И решил, что самое главное – Карен зовет меня в Баллантайн.

– Хорошие новости? – с лукавой усмешкой поинтересовался Лукас, протягивая мне метлу, что означало: мне пора подмести пол в библиотеке перед закрытием на ночь.

– От подруги из Баллантайна, – ответил я. – Она хочет, чтобы я приехал к ней.

– А ты сам хочешь к ней поехать?

– Очень.

– Что ж, – сказал Лукас, забирая метлу обратно. – Тогда тебе понадобится отпуск.

– А это возможно?

– Если подашь прошение о поездке к семье. Если ты вел себя здесь прилично, разрешение обычно дают. Садись, я принесу бумагу и ручку.

Сказано – сделано.

Пока Лукас подметал пол, я набросал короткое прошение.

Уважаемый господин директор,

Настоящим прошу разрешить мне поездку в Баллантайн на следующие выходные, чтобы навестить приемных родителей. Позволю себе заметить, что у меня нет взысканий за дурное поведение.

С уважением, Ричард Элаувед

– Отлично, – одобрил Лукас, опираясь на метлу. – Отнеси это в администрацию, а я позабочусь о рекомендации, если она вообще потребуется.

Окрыленный, я выбежал на улицу и припустил через двор к административному корпусу. Я заметил, что инспектор безопасности у ворот следит за мной, а дежурный на часовой башне ведет меня в бинокль: здесь не привыкли видеть бегущих воспитанников. Я позвонил в дверь продолговатого двухэтажного здания администрации, и мне ответил металлический голос миссис Монро. Я объяснил цель своего визита, и несколько мгновений спустя она открыла дверь. Миссис Монро была ворчливой, комичной тучной женщиной с бешеным темпераментом и маниакальной страстью к жевательной резинке. Она утверждала, будто единственная привилегия женщины в мире мужчин – право отвешивать оплеухи нахальным мальчишкам. Я протянул ей листок; она скользнула по нему взглядом и ткнула пальцем в сторону лестницы. Я вопросительно посмотрел на нее.

– Быстро, быстро, я и так за день набегалась, – огрызнулась она. – Кабинет директора – тот, что с красной дверью. И без фокусов. Даю тебе двадцать секунд.

Я взбежал по лестнице и постучал в дверь. Изнутри доносился голос директора: похоже, он говорил по телефону. Голос его звучал мягко, как всегда, особенно когда он сердился. Я постучал еще раз. В ожидании ответа я принялся разглядывать ближайшую фотографию в рамке из тех, что висели длинной вереницей вдоль стены коридора. Они были помечены разными годами, но до странности походили друг на друга: сорок или пятьдесят человек выстроились на ступеньках перед главным корпусом – воспитанники и персонал «Роррима» в тот конкретный год. Я услышал, как директор произнес в трубку «да» и «ай-яй-яй», а к двери приблизились шаги. И в это мгновение мой взгляд упал на одно из лиц на фотографии рядом с дверью. Точнее, если бы это не был снимок, я сказал бы, что это лицо первым пригвоздило меня взглядом.

Едва увидев его, я понял, что удивляться тут нечему, но все равно ощутил, будто мне в живот вонзили ледяную сосульку.

Бледное лицо смотрело прямо в объектив, прямо на меня. Точно так же, как оно смотрело на меня в Зеркальном лесу, обрамленное оконной рамой. Кроваво-красная дверь распахнулась, и на пороге возник директор.

Он был высоким, худым, с тем мягким, ласковым взглядом, который поначалу вводил всех в заблуждение.

– Я понимаю ваше беспокойство, миссис Ларссон, – произнес директор. Я увидел спиральный телефонный провод, натянутый струной и дрожащий от стола в удивительно тесном кабинете – раньше мне не доводилось заглядывать внутрь. Директор мазнул взглядом по листку, который я протягивал, бегло посмотрел на меня, кивнул, не отрывая трубки от уха, и снова прикрыл дверь. Я еще раз взглянул на снимок на стене. Это был он. Затем я со всех ног помчался вниз по лестнице.

– Двадцать пять секунд, – угрюмо буркнула миссис Монро, перегородив дверной проем своей необъятной тушей. – Успел что-нибудь украсть или сломать?

– Не сегодня, – ответил я.

Миссис Монро приподняла бровь, и я заметил, как ее правая ладонь уже приготовилась для затрещины, а алая верхняя губа скривилась в усмешке. Но тут все ее тело колыхнулось, и лицо неожиданно расплылось в широкой ухмылке. Она посторонилась.

Лукас все еще подметал пол, когда я ворвался обратно в библиотеку.

– Был ли когда-нибудь в «Рорриме» парень по имени Иму Йонассон? – выпалил я, задыхаясь.

– С чего ты вдруг спрашиваешь? – Лукас поднял взгляд.

– Я только что видел его на фотографии в администрации.

– Значит, ты и сам знаешь. Зачем тогда спрашиваешь?

– Потому что я видел его только взрослым. А люди ведь меняются.

– Ты уверен в этом?

– А вы нет?

– Что ж, я работаю здесь потому, что надеюсь: это правда и молодые по крайней мере способны меняться, – тяжело вздохнул Лукас. – Но в скверные дни сомнения, ясное дело, берут верх.

– Вы помните Иму Йонассона?

– О да.

– Что с ним стало?

– Ты мне скажи. Не думаю, что здесь хоть кто-то знает.

– В каком смысле?

Лукас испустил еще более глубокий вздох, напомнивший мне о звуках капели в доме в Зеркальном лесу. Он прислонил метлу к стене.

– Чайку?

Глава 16

– За сорок лет через мои руки прошла уйма молодежи, – заговорил Лукас. К чашке чая он так и не притронулся. – Старику вроде меня всех не упомнить, но такого парня, как Иму Йонассон, забыть нелегко. Впервые я увидел его, когда он пришел сюда попросить книгу о магии.

– О черной магии слов?

– Да, представь себе, – Лукас поднял на меня взгляд. – Но таких книг у нас не держат.

– Каких «таких»?

– Книг, которые могут навести молодых на... определенные мысли. Чего я тогда не знал – так это что в голове у этого мальчишки уже роились такие мысли, каких я и вообразить не мог.

– В каком смысле?

– Иму Йонассон был не просто надломленным мальчишкой, Ричард. Он был воплощением зла. Понимаешь? Зла. – Лукас пристально посмотрел на меня, словно желая удостовериться, что я осознал всю тяжесть этого слова. – Это зло до сих пор въелось в здешние стены. Когда он сбежал, все вздохнули с облегчением. Вслух никто ничего не сказал, но все знают: тогдашний директор выждал два дня, прежде чем поднять тревогу, – дал мальчишке уйти, лишь бы его не вернули назад.

– И ему удалось уйти?

– Удалось.

– А что такого страшного он натворил? – спросил я, отхлебнув чаю.

Лукас скрестил руки на груди и смерил меня долгим взглядом, будто решаясь на что-то.

—

Лукас повернул ключ в заржавевшем замке и толкнул дверь. Нас обдало сырым подвальным холодом. Лицо облепила липкая паутина, когда мы шагнули в крошечную, два на два метра, каморку, похожую на чулан для метел. Из всей мебели здесь была лишь узкая койка.

– Здесь мы держали Иму Йонассона, это был своего рода... – Лукас попытался подобрать другое слово, но махнул рукой. – Изолятор. Для тех, кто пускал в ход кулаки. Но после его побега эту комнату использовали всего трижды, а потом руководство решило запереть ее навсегда.

– Почему?

– Потому что все трое, кого сажали сюда после Иму Йонассона, пытались покончить с собой, проведя здесь всего сутки. Первых двоих приметили за завтраком: они сидели и твердили себе под нос какие-то простые слова и фразы, а позже в тот же день один попытался повеситься в спальне, а второй прыгнул с крыши, но выжил.

Я содрогнулся. Покончить с собой? В каморке стояла непроглядная тьма, окон не было, со стен лохмотьями слезала краска, а по царапинам было видно, что штукатурку яростно кромсали ножом. Впрочем, мелкий вандализм и настенные каракули для «Роррима» едва ли были в диковинку.

– Мы думаем, слова, которые они твердили, Иму Йонассон выцарапал прямо на стенах, – сказал Лукас. – Лучше не вглядываться в них слишком долго и пристально...

Лишь когда глаза привыкли к полумраку, я разглядел, что царапины складываются в слова и цифры. Мелкие, плотные строчки покрывали пол и потолок. Да, надписи виднелись даже на потолке. Я с немым вопросом указал пальцем вверх.

– Понятия не имеем, – ответил Лукас. – Встать ему было не на что, до потолка не дотянуться. Острых предметов при себе он тоже не имел. Единственное объяснение – он царапал ногтями.

– Ногтями? – не поверил я.

– Меня не спрашивай, – отозвался Лукас.

Я машинально принялся читать: одно слово начиналось на П-А-К-С, но я тут же заставил себя отвести глаза.

– А что случилось с третьим, кого сюда посадили?

– Мы закрасили стены, чтобы не было видно надписей. Но когда вернулись на следующий день, он уже содрал краску зубами и ногтями и пытался размозжить голову о стену. Будто не мог вынести того, что творилось у него в голове. Столько крови... Бедный парень. Будь эти стены из кирпича... – Лукас покачал головой.

– Но сейчас стены снова закрашены?

– Всего в один слой, как видишь. Мы наняли профессиональных маляров, но после первого же слоя они бросили все и наотрез отказались возвращаться. Так что мы держим ее под замком, и... – Лукас осекся, будто услышал что-то, чего я не уловил.

– Вы так и не рассказали, как он сбежал.

– Да потому что сами понятия не имеем, – ответил Лукас, вглядываясь в подвальный коридор, в темноту, куда не доставал свет голой лампочки над головой. – Когда мы пришли тем утром, дверь была заперта, а Иму Йонассона и след простыл. Никто не признался, что выпустил его. Ночные дежурные клялись, что глаз не сомкнули и не видели и не слышали ни единой живой души. Разве что сороку: видели, как она летела в лунном свете от главного корпуса через забор. Не то чтобы у сорок водились души, просто они помянули ее потому, что в наших краях сороки вообще не водятся.

– Может, директор сам выпустил его, просто чтобы избавиться?

– Может быть. – Лукас сощурился, будто ему почудилось что-то в темноте в дальнем конце коридора. – Ладно, Ричард, пошли наверх.

– Было бы славно, если бы ты никому не говорил, что я показал тебе комнату, – добавил он, запирая дверь на лестницу в подвал. – Не то чтобы мне запрещалось, просто не хочется сеять страх среди стольких впечатлительных душ.

– Само собой, – ответил я, удержавшись от очевидного вопроса: если он так не хотел пугать таких, как я, зачем вообще показал мне эту комнату?

—

В ту ночь я лежал без сна и думал о Карен. О том, на чей след она могла выйти. О фотографии с лицом, которое, казалось, не отрываясь смотрит на меня. И наконец, перед самым забытьем, – о сороке, истошно кричащей в лесу. Я снова проснулся – или мне только показалось, что я проснулся, – оттого что в коридоре надрывался телефон. Я лежал и слушал этот звон и мерное, безмятежное дыхание Виктора и Ванессы. Разбудить кого-нибудь из них? Нет, они легли пораньше, чтобы набраться сил перед завтрашним побегом после обеда – о котором я почти позабыл после всего пережитого за день. Я ждал, что телефон замолчит, но звонки не прекращались. После того, что случилось с Томом, я держался от телефонных аппаратов как можно дальше, но этот звон был настолько навязчивым и въедливым, что, казалось, я вот-вот сорвусь, если он сейчас же не стихнет или кто-нибудь не снимет трубку. В конце концов я спустил ноги на холодный пол и выскользнул в коридор.

Телефон висел на стене между уборной и запасным выходом. Он принимал только входящие звонки, переведенные из здания администрации. Звонили обычно родители, друзья или девушки тех воспитанников, у кого они вообще были. Фрэнк и Дженни звонили пару раз, но я всякий раз находил предлог не подходить к трубке и передавал, что мы поговорим при встрече, когда они приедут навестить меня, – а навещали они меня раз в месяц. Мне даже не пришло в голову, до чего странно слышать звонок посреди ночи, когда в администрации ни души, – точь-в-точь как во сне не удивляешься тому, что умеешь летать или что небо зеленое. И все же волосы на затылке встали дыбом, а тело противилось каждому шагу, чем ближе я подходил к черному, бешено дребезжащему предмету.

Я замер перед телефоном в нерешительности.

Рука отказывалась подняться, а ноги не шли обратно в комнату, в теплую постель.

С каждым ударом колокольчика звон становился все громче и яростнее. Почему никто из ребят так и не вышел в коридор? Я уставился на твердый, вибрирующий пластик.

А затем снял трубку. Затаив дыхание, я осторожно поднес ее к виску, не давая коснуться уха.

– Алло? – выдавил я, слыша дрожь в собственном голосе.

Я услышал тихий вдох. Голос прозвучал легко и мягко, и поначалу трудно было понять, мужской он или женский.

– Я просто говорю правду.

– Алло? – повторил я.

– Я хочу войти. – Голос определенно был мужским. – И ты хочешь меня впустить. Потому что ты мой. Я просто говорю тебе правду.

– Я...

– Вот чего они не выносят. Правды. Впустить ее внутрь.

– Мне пора, – сказал я и уже собирался положить трубку, как вдруг голос произнес ее имя.

– Что? – переспросил я, хоть и расслышал вполне отчетливо.

– Карен, – повторил голос.

– Что с Карен?

– Она думает, что найдет меня. Но это я найду ее.

– Что ты несешь? Кто ты такой?

– Сам знаешь. Она сгорит. Девчонка, которую ты любишь, сгорит. И ты ничего не сможешь поделать. Потому что ты мелкий, слабый трус. Ты мусор. Слышишь? Ты мусор. И ты впустишь меня.

Я торопливо бросил трубку на рычаг. Все тело колотила крупная дрожь, будто в лихорадке. Прямо над телефонным аппаратом на стене было выцарапано слово; я узнал почерк и зажмурился раньше, чем успел хоть что-то прочесть. Нужно было вернуться в комнату. Не открывая глаз, ведя кончиками пальцев по стене, я побрел по коридору; сердце бешено колотилось в груди, а в ушах звенели слова: «Мусор. Сгорит. Мусор. Сгорит. Не смотри, не читай». Похолодало, воздух сделался промозглым и сырым, когда пальцы наконец скользнули в щель, нащупали контур двери, а затем – дверную ручку. Я нажал на нее и потянул на себя.

Дверь была заперта.

Я открыл глаза. Это была не дверь в спальню. Я огляделся. Я снова очутился в подвале, перед дверью в каморку, где держали Иму. В замочной скважине торчал ключ. «Мусор. Сгорит. Мусор». Я ухватился за ключ большим и указательным пальцами, повернул его и распахнул дверь. Я вгляделся в темноту. Разглядеть ничего не удавалось, но я чувствовал: там, внутри, кто-то дышит. Я отпустил дверь и бросился бежать. Бежал изо всех сил. Но ноги словно увязли в чем-то. В мусоре. Я тонул в мусоре.

—

Я рывком проснулся. В комнате что-то переменилось. Свет. Свет, льющийся из окна. Я сел на койке, огляделся и понял: впервые с того дня, как я попал в «Роррим», светит солнце. На верхнем ярусе надо мной сидели Виктор и Ванесса, болтая ногами.

– Вы слышали, ночью звонил телефон? – спросил я, протирая глаза.

Они посмотрели на меня и покачали головами.

– Вот и славно, я просто хотел убедиться, что это был сон, – сказал я, вставая и начиная одеваться.

– Не забудь: на кухню иди только через двадцать минут после окончания обеда, – напомнила Ванесса. – Повар как раз пойдет прилечь.

Я кивнул. Мы прокрутили этот немудреный план с близнецами по меньшей мере раз двадцать, и теперь они повторяли все до мельчайших подробностей и поучали меня так, будто сами все придумали.

За завтраком я спросил кое-кого из ребят, живших в нашем крыле, не звонил ли ночью телефон, и когда все ответили отрицательно, окончательно выбросил это из головы.

На уроках перед обедом я слушал учителя лишь вполуха, снова и снова перебирая в памяти письмо Карен, слово за словом. Я размышлял о том, как доберусь до Баллантайна, когда получу отпуск. Рейсовых автобусов я здесь никогда не видел, но они наверняка ходят по главному шоссе. Может, удастся уговорить Лукаса подбросить меня на машине. И вдруг меня обожгла мысль: если мое участие в побеге близнецов раскроется, никакого отпуска мне не видать как своих ушей. Я глянул на часы: до обеда оставался еще целый час. На секунду мелькнула мысль пойти к директору и выложить все про план побега – сказать, будто я и не собирался им помогать, а лишь притворялся ради собственной безопасности. Но я тут же отмел эту подлость. Я мог быть кем угодно, но только не стукачом. Ладно, скорее уж я просто видел, что здесь делают со стукачами. Оставалось лишь надеяться, что все пройдет как по маслу.

Глава 17

Во время обеда я всякий раз переглядывался с Виктором и Ванессой, стоило им, прихрамывая, показаться из распашных дверей кухни. Вместо передников кухонные работники в «Рорриме» носили длинные белые халаты и высокие остроконечные колпаки, отчего невольно напоминали мне ку-клукс-клановцев. На кухне трудились двое поваров, не считая близнецов, которые носили к раздаче металлические подносы с рыбой, картошкой и вареными овощами и уносили громоздившиеся стопки грязной посуды. Всякий раз, когда наши взгляды встречались, они кивали: все под контролем. Я посмотрел на часы над дверью: мусоровоз должен был приехать через час.

Когда я доел и поставил тарелку с приборами на стойку, ко мне подошел Лукас.

– Директор хочет поговорить с тобой.

Сердце екнуло в груди: неужели прошение об отпуске?

Я снова глянул на часы. До приезда грузовика оставалось еще сорок пять минут, паниковать рано. Я пересек двор к административному корпусу еще быстрее, чем в прошлый раз. Инспекторы безопасности у ворот и на часовой башне видели меня, но на этот раз особого интереса не проявили. За забором из колючей проволоки стоял зеленый автомобиль знакомой марки.

На этот раз дверь открыла не миссис Монро, а сам директор.

– За мной, – произнес он своим пугающе мягким голосом.

Мы молча поднялись на второй этаж. Мне пришло в голову, что для обычной выдачи краткосрочного отпуска это едва ли стандартная процедура. Что-то пошло не так? Он позвонил Фрэнку и Дженни, которые понятия не имели о моей заявке? Или – еще хуже – близнецы проболтались кому-то о плане побега, и этот кто-то настучал?

Директор придержал передо мной красную дверь, и я переступил порог. И замер как вкопанный, увидев лицо человека за директорским столом. Тот сидел, заложив руки за голову, и молча кивнул директору. Дверь за спиной закрылась, и я понял, что остался с сидящим за столом один на один.

Машина за забором. Та же модель, только другого цвета.

Это был агент Дейл.

– Слышал, ты подал прошение об отпуске, – сказал он. – Решил немного отдохнуть от «Роррима»?

Я промолчал.

– Мне также сообщили, что ты демонстрируешь примерное поведение. А поскольку здесь большинству одобряют прошения и при куда худшем поведении, это более чем справедливо. По правде говоря, мы готовы пойти навстречу и дать тебе куда более длительный отпуск. Что скажешь на это?

Я ничего не ответил, лишь сглотнул.

– Возможно, даже выпустить тебя отсюда насовсем. Разве не заманчиво звучит, Ричард?

– Заманчиво, – выдавил я.

– Отлично! – Он убрал руки из-за головы и хлопнул в ладоши. – Тогда все устроим. Есть лишь одно условие.

Я ждал.

– Ты расскажешь нам, что на самом деле произошло с Томом и Джеком.

Я опустил голову и уставился на свои кеды. И снова сглотнул.

– Я уже... – тихо произнес я.

– Ты уже что? – Дейл оживился и вытащил что-то из-под пиджака. На этот раз не пистолет, а небольшой черный диктофон в чехле из перфорированной кожи. Он положил его на стол между нами. – Столкнул их в реку?

– Нет. – Я поднял голову и посмотрел на Дейла. – Я уже все рассказал. В смысле, я уже говорил вам, что случилось. На самом деле. Ну вы знаете... телефон и все остальное.

Дейл долго сверлил меня взглядом. Затем тяжело вздохнул, соединил кончики пальцев домиком и медленно покачал головой.

– Ричард, Ричард, только не говори мне, что я проделал весь этот путь зря.

Никакого отпуска мне не светило. Горло сдавило спазмом.

– Вы должны отпустить меня в Баллантайн, агент Дейл. Всего на два дня. Дайте мне два дня, чтобы выяснить, что произошло с Томом и Джеком, умоляю вас.

Дейл пристально посмотрел на меня.

– Знаешь, сдается мне, ты стал еще более непробиваемым, чем при первой нашей встрече, Ричард. Теперь ты научился лгать так, что даже офицер федеральной полиции почти верит тебе. Этому учат здесь, в «Рорриме»?

На миг у меня возникло искушение дать ему то, чего он хотел, и сказать: да, конечно, это я убил Тома и Джека. Но я сомневался, что после этого он подпишет мне отпуск.

– Пожалуйста... – прошептал я, чувствуя, что вот-вот расплачусь.

Я заметил, как Дейл заколебался.

– Ну как тут у вас дела? – Я не слышал шагов директора, но теперь он стоял в открытом дверном проеме позади меня.

– Он в вашем распоряжении, господин директор. – Дейл вскочил так резко, что пружины директорского кресла жалобно взвизгнули. Вид у него был раздраженный и раздосадованный. – Рано или поздно расколется.

—

Решение я принял на обратном пути к главному корпусу. Это было нетрудно.

Зашел в комнату и сунул руку за шкаф, где прятал те жалкие гроши, до которых близнецы еще не добрались.

Затем вышел из комнаты – как я надеялся, навсегда.

И именно тогда – по пути к выходу – я заметил, что телефонная трубка не лежит на рычаге, а болтается на шнуре у самого пола. Из нее ведь доносился какой-то звук?

Я подошел ближе и замер как вкопанный. Волосы на всем теле встали дыбом.

Этот звук. Хлюпанье. То самое чавканье, когда телефон пожирал Тома.

Затем чавканье смолкло, словно голос услышал мои шаги. И заговорил.

– Ты мусор. Она сгорит. Ты мусор...

Я развернулся и бросился к выходу. Голос за спиной сорвался на крик, переходя в истошный скрежет.

– Она сгорит! Ты...

Я зажал уши руками и выбежал на залитый солнцем двор.

—

– Я с вами, – сказал я, когда мы с Виктором и Ванессой закатили со двора в кухню не два, а три мусорных бака.

Они переглянулись, посмотрели на меня и молча кивнули. Ладно, сойдет.

Оба повара, как обычно после обеда, отправились вздремнуть, оставив близнецов мыть посуду. Они вернутся лишь ближе к ужину, а до приезда мусоровоза оставалось еще немного времени.

Мы выгребли часть отходов, освобождая место. Виктор и Ванесса остались в своих балахонах, чтобы не пачкать одежду под ними, затем залезли каждый в свой бак и натянули мусорные мешки на головы. Я проделал с десяток дырок в черном полиэтилене, после чего они присели на корточки, а я завязал мешки узлами.

Я выкатил все три бака обратно во двор, на положенное место. Я знал, что от ворот и с часовой башни нас не видно, но все равно огляделся, проверяя, не следит ли кто. Затем забрался в третий бак, захлопнул над головой крышку и втиснулся в мешок, который оставил открытым. Завязать мешок изнутри на самом себе оказалось сложнее, но как-то я справился. Оставалось только ждать.

Стояла тишина. Настолько мертвая, что я никак не мог заглушить в ушах слова из телефонной трубки.

Наконец послышался шум мусоровоза. Затем шаги. Я потерял равновесие, когда бак тронулся с места; загрохотали колесики по асфальту. Натужно взвыла гидравлика. Я понял, что меня поднимают в воздух, и внутри все оборвалось. Сейчас меня высыпят. Опрокидывание произошло так стремительно, что я не успел даже сообразить: просто почувствовал, что рухнул на что-то неожиданно мягкое. Зато голос в голове наконец-то умолк.

Но когда грузовик тронулся и меня разморило после десяти или пятнадцати минут размеренной качки, голос зазвучал вновь. Чтобы заглушить его, я принялся тихонько напевать.

– It’s a long way to Tipperary. It’s a long way to go. It’s a long way to Tipperary. But my heart’s right there.[4]4
  Строки из популярной британской походной песни времен Первой мировой войны «It’s a Long Way to Tipperary» (1912): «Долог путь до Типперэри, долог путь туда. Долог путь до Типперэри, но мое сердце там» (Типперэри – графство в Ирландии).


[Закрыть]

Я повторял эти строчки снова и снова, пытаясь думать о чем угодно другом. О том, как мы с Карен лежим на школьной крыше и смотрим на плывущие облака. О том, как здорово плыть по реке на спине. О том, как выходишь на берег тропического острова в Южном море, где живут другие ребята, которые обязательно станут твоими друзьями.

Выглянуло солнце, температура поползла вверх, и внутри полиэтиленового мешка сделалось влажно и душно. А с жарой поднялась невыносимая вонь дерьма. Использованных подгузников. Похоже, я лежал чуть поодаль от них, поскольку вонь накатывала волнами, но кто-то – скорее всего, Виктор – очутился прямо в эпицентре, потому что вскоре я услышал безошибочные звуки рвоты. При мысли о том, каково блевать внутри собственного полиэтиленового мешка, меня самого едва не вывернуло наизнанку. Ведь уговор был строжайшим: никто не высовывается, пока нас не вывалят на свалке, да и тогда нужно сосчитать до ста, прежде чем рвать мешки. Если попадется хоть один – крышка всем.

Спустя какое-то время Виктор принялся что-то кричать, и я перепугался, что рабочие в кабине услышат нас. Но тут раздался тихий голос Ванессы; она что-то неразборчиво прошептала, и он успокоился.

Стрелок на часах я не видел, но, по моим ощущениям, прошел примерно час, когда мусоровоз сбавил ход, резко вильнул влево и переключил передачу. В тот же миг я уловил новый запах. И похолодел.

Дым.

Я не спросил об этом близнецов, потому что такая мысль мне просто в голову не пришла. Что свалка может оказаться мусоросжигательным заводом. Что содержимое кузова в конце маршрута вывалят прямо в топку, где все сгорит дотла. И в то же время мне показалось, будто я получил ответ на незаданный вопрос – словно забытое пророчество вот-вот должно было сбыться.

Сгореть суждено было не Карен. Мне.

Сердце колотилось все быстрее и быстрее, но я не шелохнулся. Не знаю, было ли это отупением, пределом того, что я мог вынести, или какая-то часть меня смирилась с тем, что такова моя участь. Грузовик затормозил и остановился, взвизгнула коробка передач, мы сдали назад, а в следующее мгновение я пришел в движение: плавно заскользил, затем быстрее. И снова оказался в свободном падении.

И снова приземлился на что-то мягкое.

Запах гари усилился, но треска пламени слышно не было. Вместо этого заурчал мотор мусоровоза, зашуршал гравий под колесами, и грузовик медленно уехал. Когда все стихло, сбоку от себя я услышал тихое бормотание.

– Двадцать два, двадцать три, двадцать четыре...

Я лежал, вслушиваясь в другие звуки, способные хоть что-то прояснить.

Ни звука.

Я просунул палец в одну из вентиляционных дырочек в мешке и прижал к ней глаз. Все, что мне открылось, – колышущееся разноцветное море мусора и тонкая струйка дыма, поднимавшаяся из-за гребня одной из мусорных куч.

– Тридцать шесть, тридцать семь...

В следующее мгновение на мой мешок что-то с силой плюхнулось, и нечто острое, похожее на коготь, вспороло пластик и впилось мне в плечо. Я не сдержал вскрика и дернулся в сторону. На мой вопль ответил ледяной клекот, и секунду спустя нападавший исчез.

Я выглянул в прорванную дыру и увидел большую жирную чайку, тяжело хлопающую крыльями в воздухе. Терять было нечего: я поднялся на колени и огляделся по сторонам на бескрайний горизонт отходов, где взгляд натыкался лишь на эстакаду, с которой мусоровоз сбросил свой груз. Лишь встав в полный рост, я разглядел гравийную дорогу, петляющую по голой пустоши к шоссе, по которому бесшумно катил лесовоз. На другом краю свалки, метрах в ста от нас, темнел остов разбитой машины. И деревянная бытовка с торчащей из нее тонкой ржавой трубой. В небо поднимался столб белого дыма. А рядом сидел человек.

Я пригнулся, но понимал, что уже поздно. Мужчина, сидевший в раскладном кресле перед бытовкой, наверняка меня заметил. Я подполз к мешку, из которого уже доносился счет сорок пять, и разорвал его. Ванесса умолкла и подняла на меня глаза.

– Нас засекли, надо бежать, – прошептал я. – Где Виктор?

Ванесса уверенно указала на мешок чуть правее от нас. Учитывая, что все мешки выглядели одинаково, я понятия не имел, откуда ей это известно, но расспрашивать не стал.

Когда мы втроем выбрались наружу, а из бытовки по-прежнему не доносилось ни звука, я осторожно привстал и тут же нырнул обратно. На голове у мужчины красовалось нечто вроде фетровой шляпы.