Текст книги "Дом ночи (ЛП)"

Автор книги: Ю Несбё

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 29

Свет.

Совсем немного, но он пробивался сквозь сомкнутые веки.

– Он приходит в себя, – донесся откуда-то издалека голос.

Я открыл глаза.

Сверху вниз на меня смотрело лицо немолодой женщины в светло-голубом обрамлении. Она улыбалась.

– Как вы себя чувствуете?

Я попытался что-то сказать, но язык словно свернулся в трубочку.

– Немного растеряны? – спросила она. На ней была бледно-голубая медицинская шапочка поверх такого же бледно-голубого комбинезона.

Я кивнул.

– Воды, – протянула она мне стакан. – Сейчас вам не помешает сделать пару глотков.

Я отпил немного. Вода горчила – будто растворяла запекшуюся во рту слюну. Второй глоток пошел легче.

– Вы что-нибудь помните? – спросила она, забирая стакан.

– Помню, как меня пожирал телефон, – сказал я. – С двух разных сторон головы.

– Должно быть, вот это, – улыбнулась она, взяв что-то со стола позади себя. Прибор напоминал проводные наушники, только с металлическими датчиками вместо вкладышей. – Их прикрепляли к вашим вискам и ко лбу. Теперь вспоминаете?

Я покачал головой.

– Провалы в памяти после сеанса ЭСТ – это совершенно нормально.

– Э... С...?

– Электросудорожная терапия. – Из-под шапочки выбивалось несколько седых волосков.

– Мне делали... электрошок?

– Да, но вы ничего не почувствовали: вы были под полным наркозом.

– Где я?

– В больнице Баллантайн.

– В Баллантайне нет никакой больницы.

– Я не знаю никакого места под названием Баллантайн, Ричард. Как вам известно, наша больница названа в честь Роберта Виллингстада Баллантайна. Помните об этом, или это тоже пока вылетело из головы? – Она погладила меня по руке. – Скоро все вернется.

Я заморгал. Память застилало замешательство, похожее на утренний туман, но я словно уже чувствовал солнце, готовое вот-вот прожечь эту пелену.

– Я знаю этого Роберта?

– Нет, он умер давным-давно.

– Тогда почему я должен помнить его имя?

– Ну, потому что вы здесь уже... довольно давно.

– Да? И сколько же?

– Пятнадцать лет, – ответила она не сразу, подавив чихание. А когда снова улыбнулась, в ее улыбке промелькнула грусть.

—

Я принял душ и переоделся у себя в комнате. Обстановка была предельно простой: кровать, письменный стол, шкаф для одежды, санузел. По правде говоря, почти как в гостинице. Провалы в памяти начали затягиваться. В числе прочего я вспомнил, что электросудорожную терапию мне назначили, чтобы помочь забыть. Не все подряд, а нечто совершенно конкретное – то, что называют травматическим воспоминанием. Лечение, судя по всему, действовало. Хотя теперь я помнил все вокруг себя – что делал вчера, чем должен заняться сегодня позже, – я абсолютно ничего не помнил об этом пресловутом травматическом воспоминании. Я выглянул в окно. С синего неба солнце заливало открытый, мягко всхолмленный пейзаж зеленых газонов, простиравшихся между кирпичными корпусами вплоть до лиственного леса. Отсюда все это больше напоминало университетский кампус, чем больницу. Место было знакомым – разумеется, знакомым. В конце концов, я прожил здесь пятнадцать лет. Но чем же тогда было все остальное, что мне тоже вроде бы помнилось? Телефон, сожравший одноклассника, которого у меня в помине не было. Школьные перемены на крыше рядом с девчонкой, хотя я никогда не учился в этой школе. Старый дом в лесу, которого я в глаза не видел. Человек со свалки, где я ни разу не бывал. Неужели все это лишь сон? Или осколки бредового психоза? А может, я все-таки был там, и именно эти воспоминания они пытаются стереть?

По пути в столовую я наткнулся на завхоза, менявшего лампочку над лифтом.

– Отлично выглядите, мистер Йонассон, – сказал он. Завхоз жилого корпуса обращался ко мне на «мистер» с тех самых пор, как я подростком попал сюда. Я всегда воспринимал это как смесь добродушного подтрунивания и старомодной профессиональной выправки и ни разу не просил называть меня по имени.

– Спасибо, Лукас, – ответил я. – Что читаешь сейчас?

– «Бесконечную шутку» Фостера Уоллеса, – отозвался он. Он постоянно что-то читал, и порой я потом брал у него эти книги.

– Рекомендуешь?

– И да и нет. – Лукас задумчиво посмотрел на перегоревшую лампочку. – Я, пожалуй, подберу для вас что-нибудь другое, мистер Йонассон.

В столовой я наложил себе жареного риса.

– Сегодня он удался, но осторожнее, – с густым чешским акцентом произнес из-за раздачи обычно немногословный шеф-повар. Я понял: он заметил, что я взял порцию больше обычного, – видимо, потому, что перед наркозом мне пришлось поголодать.

– Спасибо за предупреждение, Виктор, – улыбнулся я.

Многие пациенты, принимающие антипсихотики, набирают вес. Мозг и тело твердят им, что хотят еще, даже когда они уже давно сыты. Вроде Джека, чей вес скачет вверх и вниз в зависимости от назначенных препаратов. К счастью, у меня такой проблемы не возникало – возможно, потому, что к еде я подхожу чисто математически. Я беру ровно столько, сколько необходимо организму, а не то, в чем он пытается меня убедить. Не то чтобы я все еще слышал голоса, в отличие от многих соседей по отделению с диагнозом «шизофрения». Но я твердо знаю, что обязан держать тело и разум под контролем, – это было одним из первых правил, которые я усвоил, начав курс КПТ, когнитивно-поведенческой терапии.

Я взял поднос и подошел к свободному столику, который протирала Ванесса.

– Готово, прошу, – сказала она с той же интонацией и с тем же акцентом, что и Виктор. Я всегда полагал, что именно поэтому Виктор два года назад и взял ее на работу: чтобы иметь возможность перекинуться словом на родном языке.

Я ел не торопясь, глядя в окно на ухоженные газоны и лес и думая о сеансе терапии, назначенном на час дня.

– С-с-свободно?

– Конечно, садись. – Я поднял глаза.

– Ш-ш-шоковая терапия? – спросил Том, ставя поднос напротив моего и выдвигая стул.

– Да. Откуда ты?..

– Я же вижу. – Он указал на виски. – Они сбривают волосы там, куда крепят электроды.

Я кивнул. Говорили, что Том перенес больше всех процедур ЭСТ во всем отделении. К этому методу прибегали лишь тогда, когда пациент находился в психозе, а прочие средства – таблетки и терапия – не действовали. Поговаривали, будто однажды через мозг Тома пропустили ток вообще без наркоза, и он расписывал это в таких красках, что перед моими собственными сеансами ЭСТ меня по ночам душили кошмары.

– Я думал, у тебя сейчас нет психоза, – сказал Том. – Разве речь не шла даже о выписке?

Я снова кивнул. Это была чистая правда: мне стало лучше. Намного лучше. Люди думают, будто при шизофрении улучшений не бывает. На самом деле большинство получающих лечение идут на поправку. Многим становится значительно лучше, а единицы и вовсе полностью избавляются от симптомов. Это не значит, что симптомы не могут однажды напомнить о себе вновь, но, как повторяет мой терапевт: «Каждый хороший день – это подарок, будь ты хоть пациентом, хоть президентом».

– Это от ПТСР, а не от психоза, – сказал я.

– ПТСР, – отозвался он. – У меня он тоже есть.

Том выпалил это быстро, почти с гордостью, словно хвастаясь почетным орденом. В каком-то странном смысле так оно, наверное, и было. В месте, где вся повседневная жизнь вертится вокруг симптомов, пациенты нередко начинают соперничать, стараясь предъявить самый интересный, редкий и тяжелый диагноз. Если уж суждено свихнуться, то по высшему разряду. Не то чтобы ПТСР – посттравматическое стрессовое расстройство – было такой уж редкостью среди шизофреников. Исследования доказывают, что у людей, переживших травму вроде войны, насилия или жестокого обращения с последующим ПТСР, вероятность развития шизофрении куда выше. Я читал одно полногеномное исследование GWAS, показавшее, что гены, связанные с ПТСР, перекрываются с генами риска шизофрении по классификации DSM-5. Короче говоря, я пришел к выводу: если ты перенес тяжелейшую травму, а в роду уже были больные шизофренией, дело дрянь. И вывод этот опирается отнюдь не только на книги.

– Они начали применять электрошок, чтобы стирать травматические воспоминания.

– Т-т-ты гонишь, – сказал Том.

– Вовсе нет, чистая правда, – сказал Джек, опустившись за наш стол (сейчас он пребывал в своей относительно худой и умеренно накачанной лекарствами ипостаси). – Они занимаются этим уже почти десять лет. Сперва на крысах, теперь на людях. Мы ведь, в сущности, одно и то же. Сколько процедур ты уже прошел?

– Четыре, – ответил я.

– И как, помогает?

– Не помню.

Оба рассмеялись.

– Ну да, вряд ли вспомнишь то, что забыл, – сказал Джек, уплетая жареный рис.

– Шучу, – сказал я. – Помню. Но все словно распадается, тает, как... – Я поковырял вилкой в еде.

– Как что? – переспросил Джек, заерзав на стуле. Ведь точно так же, как он не выносил недоигранных шахматных партий или несимметричных предметов, он органически не терпел незаконченных фраз.

– Как утренний туман, – ответил я, видя, как он успокаивается.

Джек утверждал, что он не шизофреник, а шизотипик, что представляет собой более мягкую форму. И что поэтому он не страдает от галлюцинаций, бреда, паранойи, голосов в голове и вспышек агрессии, и уж подавно не похож на Гарри – безмолвную неподвижную статую, уставившуюся в пустоту. Напротив, Джек был благодарен за отмеренную ему крупицу безумия: по его уверениям, однажды она сделает его всемирно известным художником, писателем или хореографом, и все женщины мира падут к его ногам. Ведь исследования доказывали – и на этот счет он даже мог привести публикации, – что шизотипическое расстройство напрямую связано не только с творческими способностями, но и с обаянием и сексуальной привлекательностью.

После обеда я надел кроссовки и вышел на пробежку. Привычный маршрут вел за главный корпус, к старым кованым воротам с инициалами «Б.А.»: посетителям объясняли, будто это означает «Баллантайн», но те из нас, кто прожил здесь подольше, знали правду – Ballantyne Asylum, приют Баллантайн. Минут десять-двенадцать я бежал по дороге, а затем свернул в лес и заложил петлю, выходя на край газона перед фасадом главного корпуса. Где-то среди деревьев до меня вдруг дошло, что я, в сущности, не узнаю самого себя. Меня это не напугало: я знал, что бреши в памяти после сеанса ЭСТ обычно затягиваются через пару дней. По крайней мере те, которые мы не собирались стирать. Но когда я вынырнул из леса и увидел главный корпус, на один жуткий миг мне показалось, что у меня случился рецидив и все вокруг – лишь галлюцинация.

Но тут память вернулась, и пульс снова замедлился.

Здание было выстроено в так называемом стиле университетской готики – с четырехэтажной центральной частью и крыльями пониже по обе стороны. Конек крыши над высокой частью венчали два рога. Кое-кто называл это здание «Домом ночи», потому что многие пациенты – вроде меня – просыпались здесь с ощущением, будто все годы, прошедшие со дня их поступления сюда, были лишь сном. Здание выглядело красивым, приветливым, и прямо сейчас его заливало солнце, но меня отчего-то все равно пробрала дрожь. Наверное, отголосок сна под наркозом. Я прибежал обратно, принял душ и стал собираться на терапевтический сеанс. Сердце забилось чуть быстрее. Оно всегда так колотилось перед встречей с моим врачом.

—

– Как ты себя чувствуешь сегодня, Ричард?

– Нормально.

– Я слышала, ЭСТ прошла хорошо.

– Да.

Психотерапевт подняла взгляд от блокнота и смахнула со лба и очков для чтения короткую мальчишескую челку. Мы были вдвоем. Как обычно, мы сидели в кабинете терапии – просторной, светлой комнате, обставленной словно уютная гостиная. Она повертела в пальцах розовую заколку, служившую ей закладкой, а затем устремила на меня голубые глаза. И улыбнулась той улыбкой, что озаряет все вокруг солнечным светом и заставляет поверить не просто в то, что она видит тебя, а в то, что она видит лишь тебя одного. Впрочем, вовсе не нужно быть шизофреником, чтобы тешить себя подобными иллюзиями. Влюбиться в своего психотерапевта, если тот противоположного пола, подходящего возраста и отнюдь не дурен собой, – дело, судя по всему, настолько обычное, что впору забеспокоиться, если пациент этого избежал. Карен Тейлор отвечала всем этим критериям, а со мной, к несчастью, все было в порядке. Я был безнадежно влюблен. И столь же безнадежно глуп, раз порой позволял себе воображать, будто чувство взаимно, а сдерживает ее лишь профессиональная этика. И это при том, что она вела меня почти четыре года и знала самые темные, самые омерзительные закоулки в подвале моего рассудка. Единственное, что могу сказать в свое оправдание: моя беззащитность была ее рук делом, ведь именно она вселила в меня веру в то, что меня можно любить таким, какой я есть. Так или иначе, я все еще цепляюсь за это чувство – сам ли я его себе внушил или нет, ведь вышивка в рамке на стене позади нее гласит: "Rich Are The Loved" ("Богаты те, кого любят"). Richer, happier, healthier (Богаче, счастливее, здоровее).[6]6
  Примечание: В оригинале вымышленное имя и фамилия героя Richard Elauved образуют фонетическое созвучие и анаграмму английской фразы на вышивке «Rich are the loved» («Богаты те, кого любят»).


[Закрыть]

– Подумай, какой путь ты прошел, – сказала она. – Помнишь, как мы начинали?

Я кивнул. Конечно, по пути случались и срывы, но прогресс был неоспорим. Даже если мне, скорее всего, придется сидеть на препаратах до конца жизни, сейчас я обходился настолько малыми дозами, что побочные эффекты практически сошли на нет. Проконсультировавшись с главврачом, Карен пришла к выводу: если удастся стереть травматическое воспоминание, лежащее в основе диагноза «ПТСР», это снизит риск повторного погружения в психоз. Короче говоря: меня можно будет выписать.

Этого ли я хотел?

Дилемма была очевидна. Я жил здесь с подросткового возраста, ни разу не работал, у меня не было никакой специальности, никогда не было девушки, и я до чертиков боялся внешнего мира. Возможно, именно поэтому я все эти годы покорно соглашался жить здесь, ни разу не протестуя и не прося о выписке. В месте, где тебе известны все правила, где о тебе заботятся, воспринимают всерьез, выслушивают и любят. Что такого могло найтись там, снаружи, что превзошло бы все это? Но настоящая жизнь вовсе не сводится к выбору легких путей, как любила повторять Карен. И все же. Выздороветь означало потерять все это, потерять Карен. Не потому ли на каждые три шага вперед я обязательно делал два шага назад?

Да, разумеется, это была рационализация – выстраивание реальности, в которой для меня имело смысл оставаться в живых, вставать по утрам, набивать брюхо выставленной передо мной едой, проживать еще один день. И все же. Видя, какую пользу я реалистично способен принести там, снаружи, не лучше ли мне оставаться здесь и служить вот этой цели: помогать психиатрии лучше понять, как сочетание психотерапии и ЭСТ способно стирать вызванные психозом травматические воспоминания? Упрощая до крайности, метод состоял в том, что я во всех подробностях пересказывал травмирующее событие, после чего меня вскоре погружали в наркоз и пропускали через мозг несколько электрических разрядов. Да, самой методике было уже лет десять, но многое ученым по-прежнему оставалось неизвестно и непонятно.

– Мы сидели здесь сегодня утром, перед тем как тебе сделали ЭСТ, – сказала Карен. – Помнишь?

– Нет, – ответил я. – Но я видел запись в календаре у себя в комнате, так что знаю: мы встречались. Зато я помню все со вчерашнего дня, за прошлую неделю и прошлый год. По крайней мере мне так кажется.

– Ты хоть что-нибудь помнишь из сегодняшнего дня до того, как очнулся от наркоза?

– Да, – сказал я. – Очень многое.

– Многое? Например?

– Я был на встрече выпускников в той школе, куда пошел после пожара.

– Ты помнишь, как учился в классе после пожара?

– Нет, мне это просто приснилось.

– Ты говоришь так, чтобы я не решила, будто бред вернулся?

– То, что у тебя шизофрения, вовсе не означает, что тебе не снятся сны, как всем остальным.

– Ладно, продолжай, – тихо рассмеялась Карен. Я знал, что теперь она мне верит: за эти годы я доказал, что не лгу, впустил ее внутрь и открыл душу. Она говорила, что самообман – это попытка защититься от боли, а моя откровенность служит признаком того, что я окреп, выздоравливаю и способен выдержать больше.

– Сначала мне снится, будто я живу в маленьком городке, куда меня отправили после того, как родители погибли в пожаре. Потом одного из моих одноклассников сжирает телефон, а другой превращается в насекомое. И все вокруг – кроме девочки, в которую я влюблен, – считают, что виноват я. И... – Я сглотнул. – Они правы. Это моя вина. Но в конце я спасаю эту девочку.

Я заметил, как Карен что-то черкнула в блокноте. Должно быть, слова «моя вина».

– И это весь сон? – спросила она.

– Нет. Внезапно проходит пятнадцать лет, и я писатель, сочинивший всю эту историю про телефон и пропавших людей, и книга стала бешено популярным подростковым романом ужасов. Я будто во сне вижу, что спал до этого, – понимаешь, о чем я?

– Сон во сне. Эдгар Аллан По.

Я улыбнулся. Она любила книги – это нас и объединяло.

– Вот именно. Так или иначе, проходит пятнадцать лет, и я приезжаю на встречу выпускников. Вечер начинается вполне невинно, но мало-помалу творится какая-то чертовщина, и я понимаю: все выдуманное мной на самом деле оказалось правдой. Или, по крайней мере, я переживаю это как правду. А остальные – все до единого – охотятся за мной. Хотят меня сожрать.

– Как по-твоему: это сон во сне или тебе снится психоз?

– Не знаю, ведь я вижу все изнутри, и происходящее кажется абсолютно реальным. Ты как-то сказала, что сновидения дают другим людям представление о том, каково это – жить в плену бреда.

– Отчасти да. Во снах, в точности как и в бреду, мы спокойно принимаем нарушение законов физики, невозможные парадоксы и внутренние противоречия.

– Именно так все и ощущалось. Вот только сюжет все равно не разваливался. Во всем этом был какой-то смысл – понимаешь?

– Какой именно смысл?

– Что... – Я запнулся. Мысль словно дошла до этой черты, но дальше не двигалась. И все же я заставил себя продолжить. – Что я в любом случае во всем виноват. Что они охотились за мной именно потому, что это моя вина.

– В чем твоя вина, Ричард?

– Во всем. – Я закрыл лицо руками. – Я знаю, что мысли о всеобщей погоне – это классическая паранойя, но разве нельзя побыть немного параноиком во сне?

Я почти не сомневался, что где-то в ее блокноте были записаны слова «параноидная шизофрения» – мой первоначальный диагноз.

– Конечно, – сказала Карен. – Большинству из нас время от времени снятся параноидальные сны.

– Тебе тоже?

– Взглянем на твои воспоминания о травме, Ричард? – Она коротко улыбнулась, сняла очки для чтения и протерла стекла.

– Давай.

– Мы не станем копать глубоко, ворошить их ни к чему, просто проверим, вымыл ли сегодняшний сеанс ЭСТ еще немного.

– Хорошо.

– Итак, что ты помнишь о пожаре? Буквально в двух словах.

Пожар. Мне пришлось задуматься. Разумеется, я помнил, что речь шла о пожаре, но, как ни странно, в голове на миг воцарилась абсолютная пустота. А затем воспоминание вернулось.

– Мы подожгли дом, – сказал я.

– Мы?

– Я и близнецы. Потом мы бросились бежать. Корни дуба пытались нас схватить. Меня спасло то, что калитка была под током, и я сумел удержаться. Но потом ноги оторвались от земли, и меня поволокли обратно к дереву. К счастью, подоспели Фрэнк и агент Дейл и спасли меня.

– Фрэнк и Дейл? – переспросила Карен, делая пометку в блокноте.

– Да.

– И это все?

– Ты сама просила покороче.

– Да, хорошо, пусть так, – сказала она, но я заметил тревогу, которую ей, как она считала, так ловко удавалось скрывать. – Вот только я спрашивала не об этом пожаре.

– Нет? Ах, ты про тот пожар в поле, который я устроил рядом со свалкой, где жил с Фрэнком и Дженни?

– Фрэнк и Дженни, – невозмутимо повторила она, и лишь едва уловимое движение плеч выдало, что мои последние слова слегка выбили ее из колеи.

– Расслабься, Карен, – сказал я. – Никакого бреда тут нет, я просто пересказываю сны. Это единственное, что всплывает в памяти при слове «пожар».

Ее ручка с негромким стуком упала на паркет, но Карен, похоже, даже не заметила этого.

– Это правда, Ричард?

– Зачем мне врать? – Ответ на этот вопрос был столь же очевиден, сколь и правдив: чтобы угодить тебе, Карен Тейлор. Потому что я сделаю все что угодно, лишь бы увидеть твою улыбку.

Я наклонился, поднял ручку и протянул ей. Ее плечи медленно расслабились, и по лицу разлилась улыбка... ну да, улыбка почти настоящего счастья.

– Знаешь что, Ричард? По-моему, все складывается очень хорошо. Действительно очень хорошо. Ты не против подождать, пока я схожу за остальными? Я хочу, чтобы это услышали доктор Росси и Дейл.

Я кивнул. «Остальные» – это врачебная команда: психотерапевты, психиатры и психологи, работавшие в тесной связке с пациентами. Ведь человеческий разум – как они любили выражаться – слишком сложен, чтобы один специалист мог прийти ко всем верным выводам.

Когда за дверью стихло эхо ее шагов, я посмотрел на блокнот, оставленный на стуле. Она никогда прежде не забывала его. Собственно, за все четыре года она ни разу не оставляла меня одного во время сеанса. Одно это говорило о том, что сегодняшний день – особенный. Конечно, мне было интересно, что произойдет теперь, но куда сильнее терзал вопрос: что же Карен записывала в этот блокнот все эти годы? Ведь блокнот был все тот же: я знал каждую бороздку, каждую потертость на коричневой кожаной обложке. Сколько раз я гадал, что именно она туда заносит! Отчеты, которые она набирала на компьютере и сдавала после каждой встречи, – это одно, чистая казенщина. Но блокнот – совсем другое: там наверняка таились ее сиюминутные, личные мысли и наблюдения за пациентом. Разве не так? Не выдала ли она там хоть что-то о себе самой?

Я помедлил мгновение.

Затем я подался вперед, взял блокнот со стула, снял розовую заколку и принялся листать страницы. Не то чтобы я рассчитывал увидеть нечто бьющее в глаза – вроде надписи на пенале девчонки-подростка: «Я люблю Курта Кобейна» или чего-то в этом роде. Но по себе я знал: когда сидишь и машинально черкаешь, полусырые мысли на бумаге часто говорят куда больше, чем аккуратно выверенные фразы. Поэтому меня постигло разочарование, едва я понял: записи выдержаны в том же сухом ключе, что и официальные дневники, которые она всегда давала мне почитать, стоило попросить.

Текущее состояние: Р.Й. опрятен, охотно идет на формальный и неформальный контакт. Ориентирован во времени, месте и ситуации. Признаков утраты чувства реальности или галлюцинаций не наблюдается. Эмоциональный фон в пределах нормы. Хорошие вербальные навыки.

Я прочел еще несколько страниц. Все было до боли знакомо – словно разглядываешь собственные старые снимки.

11 апреля, 11:15: Р.Й. раскован, остроумен и обаятелен, рассказывая о беге. Когда мы подхватываем вчерашнюю нить и возвращаемся к его детству, Р.Й. повторяет, что до болезни отца у него были гармоничные, доверительные отношения и с матерью, и с отцом. Мимика, жесты и настроение Р.Й. нейтральны и сдержанны, но, как обычно, резко меняются, стоит заговорить о пожаре. Впрочем, это несомненный шаг вперед по сравнению с началом терапии (ср. внезапные косые взгляды, долгое молчание, явные признаки галлюцинаций). Язык тела и голос по-прежнему выдают стресс, причем куда сильнее при описании случившегося с родителями, чем при упоминании опасности, угрожавшей ему самому. Не сомневаюсь, что это событие спровоцировало большинство проблем Р.Й. и для проработки этой травмы предстоит сделать еще очень многое. Применима ли ЭСТ? Хотела бы рекомендовать коллегам пересмотреть этот вариант. Возможно, Р.Й. сможет рассказать о случившемся по-новому, глубже, поскольку сейчас он лишь повторяет сказанное ранее – с той же болью, но без свежего осмысления.

Когда я разжал заколку, скреплявшую несколько страниц, оттуда выпали два сложенных листа формата А4. Я расправил их: они были сплошь исписаны. Заголовок гласил: «Пожар». Пробежав глазами первые строки, я с удивлением осознал, что не узнаю написанного и не помню, как это писал. Но почерк был бесспорно моим. Я заколебался. Я понимал, чем рискую: когнитивно-поведенческая терапия, электрошок – все пойдет насмарку, прочитай я это сейчас. С другой стороны, убедиться, помогло ли лечение и действительно ли оно стерло нежеланные воспоминания, я мог, только прочитав их.

Я закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. И снова открыл их.

—

Пожар

—

Когда мне было тринадцать лет, отец заболел настолько тяжело, что я начал за него бояться. У него и раньше бывали периоды странного поведения, но теперь начался настоящий бред. Среди прочего он обвинял маму в том, что в его отсутствие она устраивает оргии и цепляет на улице незнакомцев – как женщин, так и мужчин. И продает им его вещи. В качестве доказательств он перечислял костюмы, часы, музыкальные инструменты, радиоприемники и даже автомобили, которыми никогда в жизни не владел, а теперь утверждал, будто все это пропало. В другие дни он мог часами сидеть неподвижно, уставившись в стену, не произнося ни слова и отказываясь от еды, и это было едва ли не страшнее. В такие минуты мне казалось, что я потерял отца. Мама попыталась принудительно положить его в больницу, но его родня воспротивилась: они заявили, что другие члены семьи с подобными же «эксцентричными» наклонностями прекрасно справлялись сами, им просто нужен был отдых. И добавили, что отправка в психушку ляжет позорным пятном на их фамилию, тем более когда в этом нет никакой нужды.

Однажды ночью отец разбудил меня и сказал, будто голоса поведали ему, что мы с ним сиамские близнецы – родились сросшимися в бедре, а потом нас разделили. А выгляжу я моложе него лишь потому, что ген старения достался его части тела, отчего я старею куда медленнее. В доказательство он показал мне шрам у себя на бедре, а когда я сказал, что у меня никакого шрама нет, не поверил и заставил меня снять пижамные штаны, чтобы проверить. Мама, проснувшаяся от шума, вошла в комнату и превратно истолковала увиденное. И даже когда я объяснил, в чем дело, заверив, что папа никогда и пальцем меня не трогал, уж тем более в таком смысле, я видел, что до конца она мне не поверила.

Спустя несколько дней мама сказала мне, что отец ударил ее и угрожал ножом. Приехала полиция и забрала его, однако его собирались отпустить, если только она не напишет официальное заявление. Бабушка – мать отца – настоятельно посоветовала ей, а по сути пригрозила, не делать этого. Они сошлись на том, что отец вернется жить к бабушке с дедушкой и не станет приближаться к нам, пока ему не полегчает. Мама сменила замки на двери нашей квартиры, а когда я спросил зачем, ответила, что отцу никогда не станет лучше – достаточно взглянуть на двух дядьев отца. Когда я поинтересовался, что с ними случилось, она сказала, что мне лучше этого не знать.

На следующий же день отец пришел к нам. Он прошел через дверь внизу, с улицы, но когда поднялся на девятый этаж к нашей квартире и обнаружил, что замки заменены, пришел в ярость и принялся колотить в дверь.

– Я знаю, вы там! – ревел он. – Впустите меня! Ричард, ты меня слышишь?

– Не отвечай, – со слезами в голосе прошептала мама, зажимая мне рот ладонью; мы стояли на кухне, возле самой входной двери, и она крепко сжимала меня в объятиях.

– Я знаю, твоя мать не впустит меня, Ричард, но ты-то, Ричард, ты впустишь! – продолжал он колотить в дверь. – Ты же моя плоть и кровь! Это мой дом, я создал его для тебя!

Я порывался вырваться, но мама держала меня мертвой хваткой. После еще десяти минут ударов кулаками, пинков и криков в его голосе прорезались рыдания.

– Мусор! – орал он. – Ричард, ты никчемный мусор! Твоя мать сгорит в аду, и ты пальцем не шевельнешь, чтобы этому помешать! Потому что ты мелкий, слабый трус. Ты мусор. Слышишь? Ты просто мусор. И ты сейчас же впустишь меня.

Прошло почти полчаса, прежде чем крики и ругательства отца постепенно удалились по коридору.

Мама позвонила бабушке и рассказала о случившемся; та пообещала достать лекарства у семейного врача – она знала, в чем дело. После этого мама вроде бы успокоилась. Но ненадолго.

Но всего через два дня отец снова объявился под нашей дверью.

– Вы оба сгорите! Это моя квартира, а мальчик – моя плоть и кровь! Моя плоть и кровь!

В конце концов из своих квартир вышли соседи – мы слышали их голоса на лестничной площадке. Им удалось успокоить отца и в итоге выпроводить его из дома; из окна я видел, как он переходил улицу. Внизу он казался таким маленьким и одиноким.

В ту ночь мне приснился кошмар. Во сне я не существовал как отдельный человек, а был лишь наростом на спине отца. И странное дело: когда мы стояли там, колотя в дверь и осыпая маму бранью, я кричал вместе с ним. Я чувствовал его отчаяние, его ярость, его страх. Может, потому, что отца я любил и боготворил больше всего на свете, пусть и маму любил тоже. Чем именно я так восхищался, трудно сказать: папа был самым заурядным человеком, работягой – страховым агентом без особых талантов, разве что умел заложить два пальца в рот и свистнуть громче всех на свете. Да, отец вышел из богатой семьи, но, сдается мне, стал для родни сплошным разочарованием. И все же для меня он оставался тем единственным человеком во всем мире, чье признание и взгляд были дороже всего. Наверное, поэтому я безропотно исполнял любое его слово. Как дрессированная собачонка, говаривала мама. Но была и другая причина, почему я – хотя бы во сне – встал на сторону отца, хоть это и было заведомо дурно. Мама изменила ему, я знал это. В прошлом году у нее случился роман с начальником; они вместе работали в библиотеке возле школы. Один из одноклассников брякнул мне, будто видел, как они целовались меж стеллажей, и назвал маму шлюхой. Я врезал ему и был отправлен прямиком к зловещей красной двери – в кабинет директора. Но там все обошлось: я просто сидел и делал вид, будто слушаю нотации, не произнося ни слова. Дома я отцу ничего не сказал. Но пересказал маме то, что болтали в школе, и она расплакалась и призналась, что связь с начальником действительно была, но теперь все в прошлом. Будто в доказательство за ужином она объявила, что уволилась, чем несказанно удивила отца. Он сказал, что она вроде бы казалась там счастливой. А потом добавил, будто утешая: главное – чтобы работа была по душе. Она улыбнулась ему, а я сидел, опустив глаза в тарелку, жевал и давил в себе порыв броситься отцу на шею.

Вечером накануне того дня, когда отец поджег квартиру, я лежал в кровати и вслушивался в звуки города. Особенно в вой полицейских сирен – я обожал этот звук: его взмывающие и опадающие, почти жалобные переливы всегда заставляли меня сладко замирать, ведь сирена означала, что стряслось нечто из ряда вон выходящее. И в то же время это был звук защищенности: полиция спешит на вызов, все будет в порядке, кто-то стоит на страже. Именно этим я и хотел заниматься – стоять на страже. Мечтал стать полицейским, в идеале – агентом ФБР, с патрульной машиной, синей мигалкой на крыше и сиреной, поющей жителям города колыбельную на ночь.