Текст книги "Дом ночи (ЛП)"

Автор книги: Ю Несбё

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

Глава 12

Мужчина в белом докторском халате суетился вокруг меня, прикрепляя провода к голому торсу. Когда мы с агентом Дейлом приехали на красной машине в полицейский участок, он отвел меня в маленькую комнату в подвале. Похоже, когда-то она служила студией звукозаписи: стены были с мягкой обивкой, а в перегородке между комнатами темнело широкое стекло с микрофонами по обе стороны. Впрочем, с тем же успехом ее могли приспособить и под камеру пыток.

– Не о чем беспокоиться, Ричард, – произнес агент Дейл. Он стоял у стены, скрестив руки на груди. Дейл уже объяснил мне, что он следователь и специализируется на делах о пропавших без вести. И что они с человеком в белом халате прибыли в Баллантайн, чтобы выяснить, что мне известно о Томе и Джеке.

У человека в белом халате были холодные, липкие руки; пальцы цепко ощупывали грудь, шею, спину и запястья, пока он приклеивал красные, синие и оранжевые провода, тянувшиеся к большому гудящему прибору на столе. Мне объяснили, что это детектор лжи и они сразу поймут, говорю я правду или лгу. И что в моих интересах отвечать честно. Иначе наступят последствия. Какими именно окажутся эти последствия, никто не уточнил, но мне дали понять, что дело серьезное.

– Готово, – произнес человек в халате. Он сел на стул по другую сторону стола, поправил очки и уставился в стоявший перед ним экран.

– Есть вопросы, прежде чем мы начнем, Ричард? – спросил агент Дейл, подойдя и опустившись на стул.

– Да, – ответил я. – Вы с шерифом договорились отпустить меня на свободу, чтобы следить за мной и ждать, не выдам ли я себя?

– Еще вопросы есть? – спросил агент Дейл, долго глядя на меня, прежде чем ответить.

– Нет.

– Хорошо, – сказал он и положил руки на стол между нами. – Мой первый вопрос касается Тома. У нас есть версия, что он угодил в реку в Зеркальном лесу. Русло уже прочесали, но безуспешно, так что, скорее всего, его унесло вниз по течению, на юг, к Вороньему озеру. Мы поговорили со старожилом, который помнит времена, когда по реке еще сплавляли лес. Нам указали место, куда обычно прибивало к берегу несчастных сплавщиков, затянутых под бревна и утонувших. Мы отправились туда. Тома не нашли, зато нашли на берегу вот это.

Дейл со стуком опустил на стол какой-то предмет. Это был Люк Скайуокер. Пластиковая фигурка уставилась на меня синими глазами.

– Мы поговорили с родителями Тома, и они говорят, что игрушка не его, – продолжил Дейл. – Но когда мы расспросили владельца местного магазина, торгующего такими фигурками, тот рассказал, что у его сына недавно украли точно такую же на школьном празднике, где был и Том. Поэтому мы считаем, что фигурка была при Томе, когда он угодил в реку. Ты знаешь что-нибудь об этом?

– Нет, – сказал я.

Человек в белом халате молча покачал головой.

– Детектор говорит, что ты врешь, Ричард.

– Ладно, – сказал я и сглотнул. – Тогда скажу, что Том украл эту фигурку и угодил в реку. Что теперь говорит прибор?

Человек в белом халате снова покачал головой.

– Может, лучше попробуешь сказать правду, Ричард? – нахмурился Дейл. – Как тебя зовут?

– Ричард Элаувед.

Человек в халате кивнул.

– Еще что-нибудь?

– Тома сожрал телефон.

Человек в белом халате посмотрел на экран, затем поднял взгляд на Дейла. И кивнул.

Я заметил, как у Дейла заходили желваки, а кулак он сжал так сильно, что побелели костяшки.

– А что насчет Джека? Что случилось с ним?

– Было уже поздно, так что ему пришлось уйти.

– И ты видел, как он ушел?

– Да.

– Он пошел домой?

– Полагаю, что домой, да.

Голова над белым халатом размеренно кивала.

– Есть мысли, не мог ли он сделать крюк?

– Насчет крюка не знаю. Толс... Джек интересовался насекомыми, так что он мог пойти к дому в Зеркальном лесу. Прямо сейчас там роятся магицикады, особенно вокруг дома.

– Вот как?

– Будь я на вашем месте, я бы проверил парня, который там живет, – вдруг он что-то знает.

– И кто же это?

– Кажется, его зовут... – Я сглотнул. – Иму Йонассон.

Человек в халате покачал головой.

– Я знаю, что его зовут Иму Йонассон, – поправился я, и человек в халате кивнул.

Глава 13

– Так вот что люди называют Домом ночи? – спросил Дейл, вглядываясь сквозь прутья ворот в ветхий особняк с дубом, проросшим прямо сквозь крышу.

– По словам миссис Циммер из библиотеки, – сказал я, и Макклелланд кивнул в знак согласия.

– Выглядит совершенно заброшенным, – заметил Дейл. – Но ты утверждаешь, что здесь кто-то живет?

Я пожал плечами и уже собирался предостерегающе крикнуть, когда шериф Макклелланд взялся за ручку ворот. Но ничего не произошло: он просто толкнул калитку, и мы втроем по мокрой земле зашагали к дому. Теперь, без тумана, залитый лунным светом, он казался куда менее жутким, чем в прошлый раз, надо признать. Да и от магицикад не осталось и следа: они либо нагулялись до упаду и уползли обратно под землю, либо перенесли свой кутеж куда-то еще. Остроконечные щипцы крыши больше не походили на дьявольские рога, а корни, пробивавшиеся из широких трещин в фундаменте, уже не напоминали удавов. Макклелланд, человек весьма грузный, сперва осторожно проверил ногой трухлявые деревянные ступени и лишь затем поднялся к двери. Стучать он не стал – просто потянул за ручку.

– Заперто? – спросил Дейл.

– Разбухла, – ответил Макклелланд, взялся за ручку обеими руками, натужился и потянул. Дверь с тяжким, неохотным стоном отстала от косяка, и мы уставились в темноту за ней. Воздух внутри был сырым, с разных сторон доносились звуки капели.

Мы вошли в огромный холл.

И в то же мгновение оно вернулось – то самое жуткое чувство, охватившее меня в прошлый раз, когда я стоял снаружи.

Казалось, здесь кто-то устроил дикий погром.

Посреди холла, на куче перевернутой мебели и расколотом надвое рояле, лежала большая картина. Позолоченная рама треснула в нескольких местах, холст отсырел и зарос паутиной и грязью, так что разобрать изображение было решительно невозможно. Узорчатые обои на стенах вздулись или свисали лохмотьями, а на широкой лестнице, ведущей на опоясывающую холл галерею, не хватало нескольких ступеней.

Дейл подошел к роялю, а Макклелланд направился к одной из дверей, включил фонарик и заглянул внутрь.

– Здесь никто не может жить, исключено, – сказал Дейл, нажимая на две пожелтевшие клавиши. Его голос и дребезжащие, фальшивые ноты рояля отозвались гулким эхом, точно мы находились в пещере.

– Как знать, – негромко отозвался Макклелланд. – Вообще-то это идеальное жилище.

Дейл прищурился, откинул полу пиджака и – словно герой кинофильма – выхватил блестящий пистолет. С колотящимся сердцем я подобрался к нему поближе. Подняв руку с оружием, он сделал пару бесшумных шагов и встал прямо за спиной Макклелланда, заглядывая через его плечо. Я присел на корточки, чтобы тоже заглянуть в комнату. Сначала мне бросились в глаза лишь обломки кровати, превращенной в груду щепок, но затем я посмотрел туда, куда шериф направил луч фонаря. Там, на балке под самым потолком, висел ряд каких-то черных, слегка растянутых предметов, похожих на сушащиеся трусы.

– Идеальное жилище, если ты летучая мышь, – сказал Макклелланд.

В то же мгновение одни из «трусов» сорвались с балки. Дейл вскрикнул, когда тварь метнулась прямо на нас, а затем, когда эти «трусы» пронеслись над нашими головами, раздался звук, похожий на пистолетный выстрел. Лишь мгновение спустя до меня дошло, что это и вправду был пистолетный выстрел. Мы обернулись и проводили взглядом летучую мышь, которая совершила пару дерганых, неуклюжих кругов по холлу и скрылись в одной из комнат верхнего этажа.

– Я не расслышал, как вы сказали «летучая мышь», – откашлялся Дейл.

– Откуда же ты знаешь, что я это сказал? – поинтересовался Макклелланд.

– Дедукция, – бросил Дейл, пряча пистолет обратно под пиджак.

Мы перешли в соседнюю комнату и замерли, глядя на могучий дуб.

– Невероятно, – произнес Дейл. – Растет прямо сквозь пол и крышу. Природу ничто не остановит, если уж она решила взять свое. Сколько лет этому дому?

– Я переехал сюда всего десять лет назад, поэтому всей истории этих мест не знаю, – ответил Макклелланд. – Впрочем, никто из тех, с кем я говорил, тоже толком ничего не знает. Но дом старый, тут уж сомнений нет.

– И точно так же не подлежит сомнению кое-что еще: никакого Иму Йонассона здесь нет, – сказал Дейл, повернувшись ко мне. – Ни здесь, ни в телефонной книге.

– Я видел его, – пожал я плечами. – И здесь, и в телефонной книге.

—

– Мальчишка врет! – рявкнул Макклелланд.

Мы вернулись в полицейский участок, где меня снова заперли в комнате с мягкими стенами, пока они разговаривали по ту сторону стекла. Из-за звукоизоляции я поначалу ничего не слышал: видел только, как Макклелланд сердито расхаживает взад-вперед с разъяренным лицом, а Дейл спокойно сидит на стуле. Но затем я понажимал какие-то кнопки на панели на столе, и их голоса внезапно полились из динамиков в стенах.

– Все в один голос твердят, что он возмутитель спокойствия, – продолжал Макклелланд, ударив кулаком по ладони. – А у меня четверо обезумевших от горя родителей и весь город, который не понимает, почему мы топчемся на месте. И все потому, что этот мелкий хулиган не желает говорить правду. Что мне с ним делать? Он слишком мал, чтобы я упек его за решетку, как следовало бы, а пытки... ну, у нас это не принято.

– Детектор лжи показал, что насчет Иму Йонассона он говорит правду, – заметил Дейл. – Точнее, он сам верит, что говорит правду. Если только...

– Если только что?

– Если только в лице Ричарда Элауведа мы не имеем дело с законченным психопатом. – Они оба обернулись и посмотрели на меня, и мне стоило огромных усилий не выдать себя и сделать вид, будто я ничего не слышу. – Психопаты способны обвести вокруг пальца даже самый совершенный детектор лжи, – добавил Дейл.

– Если хочешь знать мое мнение, Дейл, перед нами закоренелый, бессовестный подонок самого дурного толка, – медленно кивнул Макклелланд. – Из тех, от кого общество нужно защищать.

– Возможно, – проговорил Дейл, поглаживая подбородок. – Не мог бы ты рассказать мне об этом Йонассоне подробнее?

– Об Иму Йонассоне? Я слышал всего пару историй. Знаю, что его родители погибли в огне, там произошло что-то дурное, и этот паренек притащил зло сюда.

– Он ничего сюда не тащил! – крикнул я, но они, разумеется, ничего не услышали.

– Его отправили в исправительное заведение, – продолжал Макклелланд. – Насколько мне известно, с тех пор его здесь никто не видел и о нем не слышал. Наша проблема – не Иму Йонассон, а этот негодяй Ричард Элаувед. Есть идеи, что нам с ним делать, Дейл?

– Отправить его туда, где у него будет время подумать и раскаяться. Пара недель, может, месяцев должны сделать свое дело.

– И куда же именно?

– Ты только что сам об этом сказал.

– Я? – Макклелланд нахмурился, затем лицо его озарилось догадкой. – А-а!

Я сидел и слушал, как Макклелланд позвонил Дженни и Фрэнку и сообщил об «экстренной мере», как они это назвали, попросив привезти одежду, туалетные принадлежности и все остальное, что может понадобиться мне для короткого или более долгого пребывания в исправительном заведении.

—

Пейзаж за окном машины состоял из плоских топей, болот и деревьев. В основном деревьев. Целые бесконечные леса. За рулем сидел Фрэнк, а Дженни устроилась на заднем сиденье. Причина, по которой меня пересадили на переднее сиденье, вслух не называлась, но догадаться было несложно. Когда везешь приемного сына в исправительное учреждение в самую глухомань, разрешаешь ему сидеть где угодно – прямо как смертнику перед казнью, которому позволено выбрать последнее блюдо. Мы ехали уже три часа, и, по словам Дженни, оставалось еще столько же.

Фрэнк тихо подпевал музыке из кассетного магнитофона.

Take me home, country roads, to the place I belong.[2]2
  «Take Me Home, Country Roads» («Веди меня домой, проселочная дорога») – известная кантри-песня Джона Денвера (1971) о тоске по родному дому.


[Закрыть]

Как будто я действительно принадлежал тому месту, куда мы направлялись.

– Это не тюрьма, – уверял Фрэнка и Дженни Макклелланд.

– Да это самая настоящая тюрьма! – воскликнула Карен, когда я рассказал ей, куда меня отправляют.

– Год пролетит быстро, – пыталась утешить меня Дженни.

– Да это целая вечность! – возмутилась Карен. – А ты ведь даже ничего не сделал!

Она пообещала навещать меня и даже обняла на школьном дворе на глазах у Оскара-младшего и остальных. И хотя к горлу подступили слезы, я сдержался, чтобы не доставить им этого удовольствия. Никто в классе, даже мисс Бердсонг, не проронил ни слова, и, пожалуй, к лучшему: вряд ли они сказали бы мне хоть что-то доброе. По их вытаращенным физиономиям было видно, с каким облегчением они от меня избавляются. Потому что теперь они по-настоящему меня боялись. Хоть какое-то утешение.

– Что означает слово «дедукция»? – спросил я.

– Дедукция... – Фрэнк задумался. На размышления у него ушел целый куплет песни. Что ж, мы никуда не торопились. Времени у нас было навалом. Слишком много времени. – Дедукция – это метод логики. Ты приходишь к решению, отсекая все невозможное. То, что остается, и есть возможное. А если остается всего один вариант, значит, это и есть ответ. Понимаешь?

– Понимаю, – ответил я, глядя в окно. Я сообразил, что это означало: отбросить вероятность того, что кого-то сожрал телефон или кто-то превратился в насекомое. После этого остается лжец, который, скорее всего, виновен в исчезновении двоих мальчишек. Это было логично. Настолько логично, что я и сам подумал бы точно так же. Если бы собственными глазами не видел, что невозможное на самом деле возможно.

Дженни рассчитала время нашего прибытия минута в минуту – должно быть, потому, что на дороге, унылой прямой линией рассекавшей пейзаж, почти не было движения, перекрестков или ограничений скорости.

– Это здесь? – с сомнением спросил я.

Мы остановились посреди пустоши.

– Похоже на то, – отозвался Фрэнк.

Мы вышли из машины. Небо затянуло тучами, дул ледяной ветер.

– Да, – проговорила Дженни, поеживаясь и обхватив себя руками, глядя на белое, похожее на крепость здание за колючей проволокой. Вокруг не было видно и слышно ни единой живой души. Лишь унылая пустошь, угрюмое строение и ветер, раскачивающий на цепях скрипучую вывеску над воротами. Некоторые буквы выцвели или стерлись от дождя и ветра, но я без труда разобрал надпись.

ИСПРАВИТЕЛЬНОЕ ЗАВЕДЕНИЕ «РОРРИМ» ДЛЯ МОЛОДЕЖИ.[3]3
  «Роррим» (Rorrim) – слово Mirror («зеркало») задом наперед; прямая отсылка к Зеркальному лесу (Mirror Forest).


[Закрыть]

Глава 14

Макклелланд не солгал: молодежное исправительное заведение «Роррим» вовсе не было тюрьмой. Ведь те, кто следил за запертыми дверями, звались не надзирателями, а «инспекторами безопасности», а присматривавшие за нами люди именовались «учителями», «мастерами трудового обучения», «руководителями занятий» или «директорами». Отбывание срока здесь величали «попаданием в страховочную сетку общества» – и нам внушали, что мы должны быть за это чертовски благодарны. За нарушение одного из бесчисленных внутренних правил тебя не наказывали – тебя «корректировали» или «лишали привилегий», вроде права выйти на пару часов во двор или не сидеть взаперти в одиночестве. Насколько мне известно, никого не избивали и не наказывали физически, однако о тех, кто терял самообладание, – а при таком скоплении неуравновешенных подростков это, понятное дело, случалось сплошь и рядом, – бережно «заботились». Инструкции запрещали наручники, но тебя запросто могли привязать к чему-нибудь, например к стулу или к койке, – «ради твоей же безопасности», как они выражались. По ночам я часто лежал без сна, слушая доносившиеся из других комнат крики и гадая, не стану ли таким же, если пробуду здесь слишком долго.

Когда приезжали родители или другие родственники, директор охотно водил их по классам, мастерским для тех, кто лучше справлялся с ручным трудом, и спортзалу, где мы выпускали пар и сбрасывали накопившуюся злость. На окнах не было решеток, нигде не маячили ружья или форма. А нам – не заключенным, а «воспитанникам» – даже позволяли носить собственную одежду. Корпуса «Роррима» выглядели столь же уныло, как и окружающий пейзаж, но всегда сверкали чистотой и свежей белой краской, благо уборка и малярные работы входили в число наших главных занятий. Со стороны «Роррим», должно быть, походил на обычную школу-интернат для трудных подростков, но те из нас, кто здесь жил, знали правду.

Мальчиков и девочек на ночь строго разделяли по разным корпусам. За одним исключением: близнецы Виктор и Ванесса Блуменберг. Нам никто ничего не объяснял, но причина лежала на поверхности. Стоило разлучить их дольше чем на час, как оба зверели. Никакие «коррекции» и лишения привилегий их не останавливали, а поскольку близнецы вымахали рослыми и сильными, от этих приступов доставалось и стенам здания, и персоналу. В конце концов директор понял, что единственный выход – пойти по пути наименьшего сопротивления и позволить им жить в одной комнате. И к лучшему: подселять к ним кого-либо еще никто не желал из-за упорного слуха, будто младшего братишку Блуменбергов, которому, по мнению близнецов, доставалось слишком много родительского внимания, они попросту задушили подушкой во сне.

Впрочем, слухов здесь хватало.

Поговаривали, к примеру, будто Ванесса и Виктор вылупились не просто из одного яйца, а из одной половинки яйца. Будто родились они намного раньше срока и были сиамскими близнецами, сросшимися в бедре, – оттого и прихрамывали: он на правую ногу, она на левую. Что мозг у них один на двоих, и потому они часто застывали молча, с остекленевшим взглядом и отвисшими челюстями. Разговаривали они мало, даже друг с другом, но кое-кто утверждал, будто слова им вовсе не нужны: они общаются телепатически.

Скорее всего, все это было чушью.

По крайней мере, я очень надеялся, что это чушь.

Потому что поселили меня именно к близнецам. Меня одного. В остальных комнатах жили по четверо. У нас же расклад выходил двое против одного. Первые несколько недель они со мной не заговаривали и даже не смотрели в мою сторону – словно меня не существовало в природе. Меня это более чем устраивало. Спал я чутко и не спускал глаз с подушек.

Я попал в число воспитанников, посещавших уроки. Мы сидели в классе с учителем, который заранее махнул рукой на все. Казалось, он доволен уже тем, если удается скоротать учебный день без яростных вспышек, увечий и чтобы никто не отупел еще сильнее, чем при поступлении сюда. Затем шел обед в столовой, а после – прогулка на свежем воздухе. Погода изо дня в день стояла одинаковая, серая и давящая, но с этих свинцово-стальных небес никогда не капало ни капли дождя. По вечерам остальные играли в настольный теннис или торчали в телекомнате, я же держался особняком либо слонялся по библиотеке. Карен привила мне вкус к книгам, тут уж надо отдать ей должное. Дни тянулись столь же долго и однообразно, как дорога из Баллантайна, поэтому неделя, когда я остался в комнате один, стала настоящим подарком судьбы. Виктор полоснул повара по лицу мясницким секачом, когда тот обвинил его в краже бумажника (бумажник он, разумеется, свистнул). И пока повар истекал кровью на кухонном полу, Ванесса добавила ему пинков – видимо, из чувства солидарности. Как бы то ни было, близнецов заперли по отдельным крошечным комнатам (камерами их не называли), где им предстояло проводить дни в одиночестве (это звалось «наедине с собой», а не «карцером»), и по ночам до нас доносились их истошные вопли. Когда близнецы вернулись в комнату, они переменились. Выглядели надломленными, таращились в пол; я перестал быть для них невидимкой, они даже расступались, стоило мне войти или выйти. Однажды вечером, когда я лежал на койке, Ванесса спросила, что я читаю. Я настолько опешил оттого, что ко мне обратились, что поначалу подумал, будто ослышался, но, оторвавшись от книги, увидел ее лицо, свесившееся с верхнего яруса нашей трехъярусной кровати. Я ответил, что книга называется «Мотылек» – про человека, который сбежал из тюрьмы. С яруса между нами донеслось хриплое ворчание Виктора.

– Побег.

С того дня между нами завязались простые разговоры. Точнее, один-единственный разговор, потому что речь всегда шла об одном и том же. О побеге. Виктор и Ванесса рвались на волю. Должны выбраться, твердили они. Здесь они сгинут. Когда я спрашивал, куда именно они надеются сбежать и уверены ли, что снаружи их ждет хоть что-то получше, они лишь тупо смотрели на меня остекленевшими, невидящими глазами – то ли считая мой вопрос нелепым, то ли вовсе об этом не задумываясь. В конце концов Ванесса ответила.

– Там они по крайней мере не смогут разлучить нас.

– Ты должен нам помочь, – сказал Виктор.

– Я?

Ванесса кивнула.

– С чего вы взяли, что я смогу помочь?

– Ты можешь прочитать, как совершают побеги, – сказал Виктор.

– Но вы ведь и сами можете...

– Нет, – оборвал меня Виктор. – Не можем. Помоги нам. Иначе... – Впервые я заметил в его взгляде нечто кроме пустоты – нечто жесткое и беспощадное.

– Иначе что? – сглотнул я.

– Мы тебя убьем, – сказала Ванесса. – Мы умеем.

– Да ну? – сказал я. – Повар вообще-то выжил.

– Потому что мы позволили ему выжить, – глухо бросил Виктор. – У тебя есть время до воскресенья.

– До воскресенья? Но ведь осталось всего четыре дня.

Виктор сосредоточенно прищурился, и я увидел, как зашевелились его губы, когда он принялся считать по пальцам.

– Верно, – сказал он.

—

Не то чтобы из «Роррима» было невозможно сбежать. Выбраться за ограду как раз не составляло особого труда. Куда сложнее было уйти дальше. Если бы у тебя имелись знакомые, готовые подогнать машину к условленному месту, тогда еще куда ни шло. Но если рассчитывать не на кого, впереди простирались пятьдесят километров голой, плоской равнины до ближайшего поселка, а подбирать голосующих на дороге подростков поблизости от молодежного исправительного заведения «Роррим» дураков нет. Скорее сразу поднимут тревогу.

Так что мне требовался план, решающий разом обе задачи: как выбраться за ворота и как оторваться от погони.

Ответом стал мусоровоз.

Он приезжал каждое утро по пятницам, и спустя два дня после ультиматума близнецов я словно невзначай оказался во дворе за кухней, когда мусоровоз сдавал задом. Я наблюдал за тем, как двое рабочих подкатили к грузовику девять зеленых баков и по очереди закрепили их на подъемнике. Один из парней нажал кнопку на борту, а второй, в каком-то широком поясе для спины, следил за тем, как баки взмывали в воздух, опрокидывались и под натужное гидравлическое завывание вываливали отходы в кузов. Баки были метр на метр и доходили мне аккурат до груди.

Я подошел к рабочим и задал пару ничего не значащих вопросов, вроде как из чистого любопытства, и они охотно ответили. Вечером, лежа на койках, я изложил близнецам свой замысел.

– Каждый из нас прячется в мусорном мешке внутри бака, – повторил Виктор.

– Именно, – сказал я. – Мы закатим два бака на кухню и выгребем часть мусора, чтобы освободить место для вас. Вы залезаете в мешки, я завязываю их и выкатываю баки обратно во двор. В мешках я проделаю дырки, чтобы вы могли дышать. И главное: не вздумайте шуметь, когда рухнете в кузов, потому что рабочие стоят рядом и смотрят.

Я услышал скрип койки: оба синхронно кивнули.

– Дальше мусоровоз едет собирать отходы в Эванс, – продолжал я. – Эванс в тридцати километрах отсюда, там никто не заподозрит, что вы сбежали из «Роррима». Оттуда уже можно спокойно ловить попутку или садиться на автобус.

После короткой паузы койка снова скрипнула.

– Это будет через семь дней, – раздался после долгой паузы голос Виктора.

– Верно.

– У тебя было четыре.

– Четыре дня на то, чтобы придумать план, а не на сам побег.

– Четыре. Семь дней – это долго.

– Что ж, если убьете меня, некому будет завязать мешки.

Снова повисла долгая пауза. А затем раздался странный звук, какого я прежде никогда не слышал. Он донесся сразу с обоих верхних ярусов – смесь фырканья, тяжелого дыхания и звука, похожего на скрип несмазанных дверных петель. Лишь спустя мгновение до меня дошло, что близнецы смеются.

—

В то воскресенье ко мне неожиданно приехала гостья. Карен.

Нам разрешили посидеть в столовой; перед ней на столе лежал тот самый знакомый блокнотик. По своему обыкновению, она больше расспрашивала обо мне, чем рассказывала о себе. Спросила, как я себя чувствую, как коротаю время, какие здесь люди, какая еда, кровати, какие книги я читаю. Она записывала мои ответы о том, каково это – сидеть под замком, что мне снится по ночам, почему, по моему мнению, мне никто не верит. По-прежнему ли я помню все случившееся точно так же: что Тома сожрал телефон, а Толстяк превратился в насекомое.

– Зачем ты все это записываешь? – спросил я.

– Я хочу попытаться раскрыть тайну Иму Йонассона, – прошептала Карен, подавшись вперед и оглядевшись по сторонам, словно кто-то мог подслушивать нас в пустой столовой.

– Зачем?

Она с удивлением посмотрела на меня, прежде чем ответить.

– Затем, что если мы найдем его, это поможет тебе, Ричард. И мне. Всем нам.

– Всем?

– Да.

– Почему?

– Потому что я думаю, что он может быть опасен, если мы ничего не предпримем.

– Что ты имеешь в виду?

– Миссис Циммер кое-что нам недоговорила про Иму Йонассона, – еще сильнее понизила голос Карен.

– И что же?

– Его упекли в лечебницу вовсе не за то, что он пил крысиную кровь, дурно пах или украл велосипед. Он поджег дом своих родителей.

– Что?

– Они оба сгорели заживо.

– Это правда?

– Я прочитала об этом в краеведческом альманахе, – кивнула Карен, заколола страницу блокнота розовой заколкой для волос и захлопнула его. – Не о самом Иму, но там говорилось о пожаре, в котором погибли двое. И теперь я думаю, что он вернулся в Баллантайн.

– Я же говорил! – воскликнул я и тут же осекся, заметив, что на нас косится «руководитель занятий». – Я же говорил, что видел мужчину в том доме в Зеркальном лесу.

– Ты не можешь знать наверняка, был ли это Иму Йонассон, Ричард.

– Могу, я... – Я не знал, как ей объяснить, и просто выпалил. – Я узнал его.

– Как? – уставилась на меня Карен широко распахнутыми глазами.

– Не знаю. – Я прижал ладонь ко лбу – тот пылал. – Я просто понял, что уже видел где-то это лицо, – прошептал я.

– Ты не заболел? – встревоженно спросила Карен.

– Нет, просто слишком много всего навалилось.

Снаружи донесся автомобильный гудок.

– У меня тоже, – вздохнула Карен. – Похоже, меня ждут.

– Кто еще? – Я был настолько ошеломлен ее приездом, что даже не подумал о том, как она сюда добралась.

– Оскар, – ответила она с мимолетной улыбкой, убирая блокнот в сумку.

– Оскар? Ему же нет шестнадцати, он не умеет водить.

– Мы не в городе, Ричард, у нас на такие вещи смотрят сквозь пальцы. Оскару уже исполнилось пятнадцать, и у него есть ученические права.

– Ну надо же. И в Хьюм он тебя тоже может свозить?

– В Хьюм?

– В кино. На те старые фильмы, которые ты любишь. – Я готов был прикусить язык, но было поздно. Впрочем, я почувствовал искреннее облегчение, когда она покачала головой. Интересно, как ей удалось уговорить Оскара помочь ей навестить меня? Наверное, он рассудил: если она все равно поедет, уж лучше он будет рядом и присмотрит за ней. Карен поднялась из-за стола.

Я проводил Карен до ограды, где «инспектор безопасности» сверлил нас взглядом, отпирая калитку. Снаружи стоял «Форд Гранада». Я шагнул вперед и увидел, как Карен поняла, что я хочу ее обнять. Она опередила меня и первой протянула руку для рукопожатия.

– Береги себя, Ричард.

Я стоял за оградой и смотрел, как за отъезжающей машиной взметнулось облако пыли. Стояло лето, дул ветер, и все те же серые тучи заволакивали однообразный, бесцветный пейзаж, делая этот мир ни жарким ни холодным, ни темным ни светлым.